Текст книги "Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой"

Автор книги: Софи Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Помолчав, Маргарет продолжила:

– Но раз Харриет Сиппель оказалась в том же отеле, полагаю, что и она присутствовала на том чаепитии?

Я кивнул.

– Что ж. Значит, им надо было обсудить что-то настолько важное, что все прежние разногласия отошли на второй план.

– Вы можете предположить, что бы это могло быть?

Маргарет снова посмотрела в окно на ряды могил на кладбище.

– Возможно, предположение появится, когда вы придете навестить меня завтра.

Глава 11
Два воспоминания

Пока я напрасно старался убедить Маргарет Эрнст рассказать мне историю Патрика и Франсис Айв, Эркюль Пуаро находился в кофейне «Плезантс» в Лондоне, где занимался не менее бесполезным делом: пытался выудить из официантки Фи Спринг то, что она хотела ему рассказать, но не могла вспомнить.

– Все, что я могла вам сказать, я уже сказала, – устало твердила ему она. – В тот вечер я заметила, что с Дженни что-то не так. Тогда я отогнала эту мысль, решив, что подумаю об этом позже, а сама запрятала ее так глубоко, что теперь никак не могу вспомнить. И не приставайте ко мне, все равно не поможет. Так вы совсем ее спугнете. Терпения в вас нет, вот что.

– Пожалуйста, не отказывайтесь от попыток вспомнить, мадемуазель. Это может оказаться крайне важно.

Фи Спринг бросила взгляд на дверь через плечо Пуаро.

– Что до воспоминаний, то скоро сюда придет один человек, у которого они наверняка имеются. Он уже заходил около часа назад. Полицейский показал ему дорогу – да нет, прямо-таки проводил его сюда, как будто тот особа королевской крови. Я еще подумала, важная шишка, наверное. Вас тут не было, вот я и сказала ему, чтобы он приходил через час. – Она посмотрела на часы, которые стояли на гнутой полке между двумя чайными чашками, как раз у нее над головой. – Я знала, что вы еще хотя бы раз зайдете, после того, как я сказала вам, что искать ее здесь бесполезно.

– Этот джентльмен не назвал свое имя?

– Нет. Однако был мил и вежлив. Вел себя уважительно. Не то что тот, грязнуля, который говорил вашим голосом. Никакого права так поступать у него не было, хоть и получалось хорошо.

– Pardon [37]37
  Прошу прощения ( фр.).


[Закрыть], мадемуазель. Человек, на которого вы ссылаетесь – мистер Сэмюэль Кидд, – вовсе не говорил моим голосом. Он лишь пытался это сделать, но ни один человек не может в точности скопировать голос другого.

Фи расхохоталась.

– Ну, ваш-то он копировал чертовски здорово! С закрытыми глазами я бы и не догадалась, кто говорит.

– Значит, вы плохо слушаете, как говорят люди, – рассердился Пуаро. – У каждого из нас свой уникальный тембр, своя каденция. – Желая проиллюстрировать свою мысль, Пуаро поднял чашку с кофе. – И они столь же неповторимы, как потрясающий напиток кофейни «Плезантс».

– Слишком много вы его пьете, – сказала Фи. – Это вредно.

– Откуда у вас такая идея?

– Вы же не видите своих глаз, мистер Пуаро. А я вижу. Выпивали бы по чашке чая хоть иногда. У него нет привкуса грязи, да и слишком много чая не бывает. От чая человеку одна польза. – Произнеся эту речь, Фи разгладила на коленях передник. – И это неправда, что я не слушаю, как говорят люди: я слушаю, только не интонацию, а слова. Важно ведь что говорят, а не как – с бельгийским акцентом или с английским.

Тут дверь отворилась, и в кофейню вошел человек. У него были печальные глаза бассета.

Фи толкнула Пуаро.

– Вот он, на этот раз без полицейского эскорта, – шепнула она.

Человека звали Рафаль Бобак, он служил официантом в отеле «Блоксхэм» и приносил чай Харриет Сиппель, Иде Грэнсбери и Ричарду Негусу в четверть восьмого вечером того четверга, когда их всех троих убили. Извинившись за вторжение, Бобак сказал, что Лука Лаццари объявил всем служащим своего отеля, что если кто-то из них захочет поговорить со знаменитым детективом Эркюлем Пуаро, то его можно найти в кофейне «Плезантс» на Сент-Грегори-Лейн.

Едва они уселись за столик, Пуаро спросил:

– Что же вы хотите мне сообщить? Вы что-то вспомнили?

– Вспомнил ровно столько, сколько мог, сэр, и решил рассказать вам все, пока не забылось. Кое-что вы уже слышали, но я столько думал об этом, что смог вспомнить еще немного – просто удивительно, какие подробности всплывают в памяти, стоит хорошенько постараться.

– Совершенно верно, месье. Стоит только сесть и напрячь маленькие серые клеточки.

– Как я уже говорил вам, сэр, принесенный заказ принял мистер Негус. Две дамы обсуждали каких-то мужчину и женщину, как я уже сообщал вам в отеле. С их слов складывалось впечатление, что этот мужчина бросил эту женщину из-за возраста или охладел к ней по какой-то иной причине. По крайней мере, так мне показалось, но я смог вспомнить кое-что еще, так что судите сами.

– А! Очень кстати!

– Итак, сэр, во-первых, я вспомнил слова миссис Харриет Сиппель: «Но у нее ведь не было выбора, правда? Он больше не поверяет ей своих мыслей. И вообще, он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас – она совсем себя забросила, да и постарела так, что в матери ему годится. Нет, уж если ей хотелось знать, что у него на уме, так надо было бы найти ту, с которой он беседует по душам сейчас, и узнать у нее об этом». Сказав это, миссис Сиппель рассмеялась, и это был недобрый смех. Ехидный, как я уже говорил в отеле.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Бобак.

– Мистер Негус – мы с ним как раз обменивались любезностями – услышал ее слова, повернулся и сказал: «О, Харриет, ты несправедлива. Иду легко шокировать. Полегче с нею, пожалуйста». И тогда то ли Харриет Сиппель, то ли другая дама, Ида Грэнсбери, что-то сказала. Но вот что именно, не могу вспомнить, хоть убейте.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – сказал Пуаро. – Ваше воспоминание, хотя и не полное, наверняка поможет расследованию, я уверен.

– Надеюсь, сэр, – ответил Бобак с сомнением. – Следующий фрагмент, который я помню дословно, прозвучал через несколько минут, когда я уже расставлял посуду на столе у окна. Мистер Негус сказал миссис Сиппель: «Свои мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить. И насчет «в матери годится» я с вами не согласен. Категорически не согласен». Миссис Сиппель засмеялась в ответ и ответила: «Что ж, раз ни один из нас все равно не может доказать свою правоту, останемся каждый при своем мнении!» Это последнее, что я слышал перед тем, как выйти из комнаты, сэр.

– «Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить», – повторил Пуаро задумчиво.

– Все, что они говорили, сэр, было очень недружелюбно. Та женщина, о которой у них шла речь, – никто из них не испытывал к ней добрых чувств.

– Не знаю, как вас и благодарить, мистер Бобак, – сказал Пуаро душевно. – Все, что вы вспомнили, мне очень поможет. Услышать, о чем говорили эти люди, да еще так подробно – я и надеяться на такое не мог.

– Жаль только, я не вспомнил остальное, сэр.

Пуаро пригласил Бобака остаться и выпить с ним чашечку чего-нибудь теплого, но тот сказал, что ему нужно возвращаться в отель, так как он не хочет злоупотреблять добротой мистера Лаццари.

Не получив от Фи Спринг больше кофе – в котором она отказала ему под предлогом заботы о его здоровье, – Пуаро решил вернуться в пансион Бланш Ансворт. Его шаги, пока он шел оживленными лондонскими улицами, были неторопливы, хотя мысли так и мчались вперед. Слова, услышанные от Рафаля Бобака, крутились у него в голове: «Он вряд ли заинтересовался бы ею сейчас… Постарела так, что в матери ему годится… Свои мысли? Да нет у него никаких мыслей, готов поспорить… И насчет «в матери годится» я с вами не согласен… Ни один из нас все равно не может доказать свою правоту…»

Так, бормоча вполголоса, бельгиец прибыл к месту своего временного проживания. Едва он вошел, ему навстречу бросилась Бланш Ансворт.

– Что вы там бормочете себе под нос, мистер Пуаро? – радостно спросила она. – Можно подумать, что вас двое!

Пуаро оглядел свою фигуру, склонную к округлости.

– Надеюсь, я съел не так много, чтобы вдвое увеличиться в размерах, мадам, – сказал он.

– Нет, я только хотела сказать, что вы как будто с кем-то разговариваете. – Бланш Ансворт понизила голос до шепота и подошла к нему так близко, что Пуаро пришлось прямо-таки вжаться в стену, чтобы избежать физического контакта с нею. – Тут к вам пришел один человек, и голос у него в точности как ваш. Он ждет в гостиной. Наверняка он тоже с вашей родины, из Бельгии. Оборванный такой, но я его все же впустила, ведь от него не пахло, и… и еще мне не хотелось прогонять с порога вашего родственника, мистер Пуаро. Полагаю, что в каждой стране свои обычаи касательно одежды. Это ведь французы любят одеваться нарядно, верно?

– Он мне не родственник, – сухо возразил Пуаро. – Его зовут Сэмюэль Кидд, и он такой же англичанин, как и вы, мадам.

– У него все лицо в порезах, – сказала Бланш Ансворт. – Говорит, что от бритья. Бедный ягненочек, он, наверное, не знает, как правильно держать бритву. Я ему говорю, что у меня есть кое-что от порезов, кое-что заживляющее, но он только смеется!

– Все лицо? – нахмурившись, спросил Пуаро. – У того мистера Кидда, которого я видел в прошлую пятницу в кофейне «Плезантс», порез был только один, на выбритом участке щеки. А скажите, есть у этого человека в гостиной борода?

– О нет. Ни единого волоска на лице, кроме бровей. У него и кожи-то немного осталось! Хоть бы вы, мистер Пуаро, научили его бриться без увечий… Ой, простите. – Бланш закрыла себе ладонью рот. – Вы же говорили, что он вам не родственник. А я все еще думаю о нем как о бельгийце. Голос у него в точности как у вас. Вот я и подумала, что он, должно быть, ваш младший брат. Ему лет около сорока, не так ли?

Оскорбленный тем, что кто-то мог принять оборванца Сэма Кидда за его родственника, Пуаро довольно резко прервал свой разговор с Бланш Ансворт и направился в гостиную.

Там он действительно обнаружил того, о ком рассказывала ему квартирная хозяйка: человека, с которым он уже встречался в «Плезантс» в пятницу; только теперь он удалил всю растительность со своего лица, сильно изрезав его в процессе бритья.

– Добрый день, месье Пуар-роу. – Сэмюэль Кидд поднялся на ноги. – Пари держу, я ее провел, ну, ту, что мне открыла? Она ведь решила, что мы с вами земляки, да?

– Добрый день, мистер Кидд. Я вижу, что со времени нашей последней встречи вас постигло несчастье.

– Несчастье?

– Порезы на лице.

– А, да, тут вы правы, сэр. Понимаете, терпеть не могу, когда у меня рядом с лицом что-то острое. Сразу начинаю представлять себе, как оно втыкается мне прямо в глазное яблоко и перерезает его пополам, вот рука и дрожит. Насчет глаз я вообще мнительный. Говорю себе, не думай об этом, когда бреешься, думай о чем-нибудь другом, – не помогает. Вечно изрежу себя в хлам.

– Заметно. Позвольте поинтересоваться: как вы узнали, что меня можно найти по этому адресу?

– Мистер Лаццари из отеля сказал, что констебль Стэнли Бир говорил, что здесь живет мистер Кэтчпул, и вы тоже, сэр. Извините, что побеспокоил вас дома, но у меня для вас хорошая новость, вот я и подумал, что вы, наверное, захотите услышать ее как можно скорее, поэтому сразу и пришел.

– Что же это за новость?

– Та дама, которая уронила два ключа, ну та, которая выбежала из отеля после убийства… Я вспомнил, кто она такая! Вспомнил, как только глянул в газету сегодня утром. Вообще-то я в них обычно не заглядываю.

– И что же это за дама, месье? Вы правы, Пуаро хотел бы услышать ее имя немедленно.

Проводя кончиком пальца по красному бугристому шраму у себя на левой щеке, Сэмюэль Кидд размышлял:

– По-моему, нельзя разом читать про жизни других людей и жить своей собственной, времени не хватит. Если уж выбирать – а выбирать приходится, – то я за то, чтобы жить самому, а не читать про то, как это делают другие. Но, как я уже говорил, сегодня утром я все же заглянул в газету узнать, нет ли там чего-нибудь по блоксхэмскому делу.

– Oui, – сказал Пуаро, усилием воли сохраняя терпение. – И что вы там увидели?

– Ну, много разного, но в основном то, что полицейские не очень-то продвинулись в расследовании и просят всех, кто что-нибудь знает, прийти и рассказать им. Ну, как вы уже знаете, мистер Пуаро, я кое-что видел, и к вам приходил. Но тогда я еще не мог добавить к лицу имя. А теперь могу!

– Это замечательная новость, мистер Кидд. И она станет еще прекраснее, если имя, которое вам теперь известно, прозвучит уже в следующем вашем предложении, чтобы я тоже мог его узнать.

– Понимаете, вот где я ее видел-то: на фото, в газете. Потому и вспомнил, едва только в газету заглянул. Она известная дама, сэр. Нэнси Дьюкейн – вот как ее зовут.

Глаза Пуаро расширились.

– Нэнси Дьюкейн, художница?

– Да, сэр. Она самая. Богом клянусь. Портреты пишет. Она, она. Да у нее самой мордашка такая, что хоть сейчас портрет с нее пиши. Наверное, потому я ее и запомнил. «Сэмми, – сказал я себе, – это же Нэнси Дьюкейн ты видел у отеля вчера вечером». И вот, пришел рассказать об этом вам.

Глава 12
Незаживающая рана

На следующий день, сразу после завтрака, я отправился к коттеджу Маргарет Эрнст у церкви Всех Святых в Грейт-Холлинге. Входную дверь я нашел приоткрытой и постучал легонько, чтобы она не распахнулась.

Ответа не было, я постучал еще раз, громче.

– Миссис Эрнст? – позвал я. – Маргарет?

Тишина.

Не знаю почему, но я обернулся, почувствовав за своей спиной какое-то шевеление, хотя, наверное, это просто ветер качал ветви деревьев.

Тогда я несильно толкнул дверь, и та со скрипом отворилась. Первое, что я увидел, был шелковый шарф: он лежал на плитах кухонного пола, голубой с синим, затейливого узора. Почему он здесь? Я уже набрал полную грудь воздуха и приготовился к тому, что увижу дальше, как вдруг раздался голос:

– Входите, мистер Кэтчпул.

Я едва не выпрыгнул из кожи. В кухне появилась Маргарет Эрнст.

– О, а я его ищу, – сказала она с улыбкой, нагибаясь за шарфом. – Я знала, что это вы. И дверь специально оставила открытой. Вообще-то я ждала вас еще пять минут назад, но, надо полагать, являться ровно в назначенное время значило бы слишком явно обнаружить свой интерес, не так ли? – И она повела меня внутрь, на ходу обматывая шарф вокруг шеи.

Ее поддразнивание – нисколько не обидное – придало мне смелости, и я заговорил откровеннее, чем мог бы в ином случае.

– Я действительно заинтересован в том, чтобы узнать правду, и нисколько не стыжусь это показать. У кого могло возникнуть желание убить Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса? Полагаю, у вас есть кое-какие предположения на этот счет, и очень хочу их услышать.

– Что это за бумаги?

– Какие бумаги?.. А, эти! – Я и забыл, что они у меня в руках. – Списки. Постояльцы отеля «Блоксхэм» на момент убийства и его служащие. Я подумал, может, вы просмотрите их и скажете мне, если увидите знакомое имя – после того, как ответите на мой вопрос о том, кто мог хотеть убить…

– Нэнси Дьюкейн, – сказала Маргарет. Потом взяла у меня списки и, нахмурившись, стала их просматривать.

Я ответил ей теми же словами, которые Пуаро сказал Сэмюэлю Кидду за день до меня, хотя тогда я еще не знал об этом.

– Нэнси Дьюкейн, художница?

– Подождите. – Мы молчали, пока Маргарет не прочитала до конца оба списка. – К сожалению, ни одного из этих имен я не знаю.

– Вы хотите сказать, что Нэнси Дьюкейн – та, о ком я думаю, художница, портретистка высшего общества, – могла иметь мотив для убийства Харриет Сиппель, Иды Грэнсбери и Ричарда Негуса?

Маргарет сложила оба листка, вернула их мне и жестом позвала меня в гостиную. Когда мы с ней удобно устроились в тех же креслах, что и накануне, она сказала:

– Да. Нэнси Дьюкейн, знаменитая художница. Она единственная, кто, по моему мнению, мог иметь как желание, так и возможность разделаться с Харриет, Идой и Ричардом и кому это сошло бы с рук. Не удивляйтесь, мистер Кэтчпул. Известность не освобождает человека от зла. Но, должна сказать, мне не верится, чтобы Нэнси совершила подобное. Она была вполне цивилизованной женщиной, когда я ее знала, а люди не меняются с годами настолько сильно. Она была смелой женщиной.

Я промолчал, подумав: «В том-то и беда, что почти все убийцы – вполне цивилизованные люди, и шелуха цивилизации слетает с них всего раз, и именно тогда, когда они совершают убийство».

Маргарет продолжала:

– Я почти не спала сегодня, все думала, не мог ли это сделать Уолтер Стоукли, но – нет, вряд ли. Он и встать без посторонней помощи не может, не говоря уже о том, чтобы доставить себя в Лондон. Совершить три убийства подряд ему просто не по силам.

– Уолтер Стоукли? – Я даже подался вперед на стуле. – Старый пьяница, с которым я разговаривал вчера в «Голове Короля»? Ему-то с какой стати убивать Харриет Сиппель, Иду Грэнсбери и Ричарда Негуса?

– С такой, что Франсис Айв была его дочерью, – сказала Маргарет. Она повернулась к окну, чтобы взглянуть на могилу Айвов, и снова мне на память пришла строка из шекспировского сонета: «Прекрасное обречено молве…»

– Я была бы рада, если бы эти убийства совершил Уолтер, – продолжала Маргарет. – Ужасные вещи я говорю, правда? Но тогда я была бы спокойна за Нэнси, зная, что не она это сделала. Уолтер стар, ему уже нечего терять в жизни, как мне кажется… О нет, только бы это оказалась не Нэнси! Я читала в газетах о том, как удачно складывается ее карьера художницы. Покинув эту деревню, она сделала себе имя. Меня это утешало. Я радовалась, думая о ней, о ее успехах в Лондоне.

– Эту деревню? – повторил я за ней. – Значит, Нэнси Дьюкейн тоже жила когда-то в Грейт-Холлинге?

Маргарет Эрнст все еще смотрела в окно.

– Да. До тысяча девятьсот тринадцатого года.

– Того года, когда умерли Франсис и Патрик Айв. И когда из деревни уехал Ричард Негус.

– Да.

– Маргарет… – Я снова подался вперед, пытаясь отвлечь ее внимание от могильной плиты Айвов. – Я очень надеюсь, что вы передумали и расскажете мне историю Патрика и Франсис Айв. Я уверен, что, услышав ее, начну лучше понимать многие вещи, которые пока остаются для меня загадкой.

Она обратила на меня серьезный взгляд.

– Я приняла решение, что расскажу вам их историю, но с одним условием. Вы должны пообещать мне, что не станете повторять ее никому в деревне. Все, что вы услышите в стенах этой комнаты, должно оставаться между нами до тех пор, пока вы не вернетесь в Лондон. Там рассказывайте, сколько хотите, кому вам заблагорассудится.

– На этот счет вы можете быть совершенно спокойны, – сказал я. – В Грейт-Холлинге я лишен удовольствия человеческого общения. Стоит людям завидеть меня на горизонте, как они тут же дают деру.

В то утро, пока я шел к коттеджу Маргарет Эрнст, это случилось дважды. Одним из скрывшихся был мальчишка лет десяти: совсем еще дитя, он уже знал, кто я такой, и знал, что, встретив меня, ему следует, опустив глазки, быстро бежать в ближайшее укрытие. Я был уверен, что ему известна не только моя фамилия, но также мое имя и дело, которое привело меня в Грейт-Холлинг. У жителей небольших деревень есть один талант, которого начисто лишены лондонцы: они умеют игнорировать человека так, что тот сразу понимает, какая он важная птица.

– Я хочу услышать от вас торжественное обещание, мистер Кэтчпул, а не отговорку.

– К чему такая секретность? Разве не всем жителям деревни известно о том, что произошло с Айвами?

Из ответа Маргарет я понял, что ее беспокоит не вся деревня, а лишь один ее обитатель.

– Выслушав мой рассказ, вы, вне всякого сомнения, захотите поговорить с доктором Амброузом Флауэрдейлом.

– С тем человеком, которого вы велели мне забыть, но о ком сами то и дело напоминаете?

Она вспыхнула.

– Вы должны пообещать мне, что не станете его искать, а если случайно встретите, то не заговорите с ним о Патрике и Франсис Айв. Если вы не можете дать мне такого обещания, я ничего вам не расскажу.

– Не уверен, что могу. Что я скажу моему боссу в Скотленд-Ярде? Ведь он послал меня сюда специально для того, чтобы я задавал людям вопросы.

– Ну что ж. Тогда ничего у нас не выйдет. – Маргарет Эрнст сложила руки на груди.

– А что, если я сам разыщу этого доктора Флауэрдейла и попрошу, чтобы он рассказал эту историю вместо вас? Он ведь тоже знал Айвов, не так ли? Вчера вы говорили, что, в отличие от вас, он жил в Грейт-Холлинге, когда они еще были здесь.

– Нет! – В ее глазах явно читался страх. – Пожалуйста, не надо говорить с Амброузом! Вы не понимаете. Вы просто не можете понять.

– Чего вы так боитесь, Маргарет? Вы производите впечатление глубоко честной женщины, но теперь я не могу не сомневаться в том, всю ли историю вы мне хотите рассказать или намереваетесь умолчать о чем-то.

– О, мой рассказ будет полным. Я ничего не упущу.

По какой-то причине я ей поверил.

– Но раз вы не собираетесь утаить от меня часть правды, то почему я не должен говорить о Франсис и Патрике Айв ни с кем в деревне?

Маргарет встала, подошла к окну и замерла, прижав лоб к стеклу и загородив от меня вид на могильную плиту Айвов.

– То, что произошло здесь в тринадцатом году, нанесло незаживающую рану всей деревне, – сказала она тихо. – Среди местных нет человека, которого это не коснулось. Нэнси Дьюкейн уехала потом в Лондон, Ричард Негус – в Девон, но и они не спаслись. Каждый из них увез свою рану с собой. Нет, внешне ее было никак не увидать, но рана в душе продолжала кровоточить. Невидимые раны – самые опасные. А тем, кто остался – Амброузу Флауэрдейлу, например, – тоже нелегко. Не знаю, исцелится ли Грейт-Холлинг когда-нибудь. Знаю только, что пока этого не случилось.

Она повернулась ко мне лицом.

– Об этой трагедии здесь не говорят никогда, мистер Кэтчпул. Никто из местных – по крайней мере, напрямую. Иногда молчание – единственный способ выжить. Молчание и забвение, если бы только можно было забыть такое… – Ее ладони сжимались и разжимались снова.

– Вы боитесь, что мои вопросы встревожат доктора Флауэрдейла? Он тоже пытается забыть?

– Я же говорю вам: забыть такое немыслимо.

– Тем не менее… ему будет неприятно говорить со мной на эту тему?

– Да. Очень.

– Он ваш близкий друг?

– При чем тут это? – резко ответила она. – Амброуз хороший человек, и я не хочу, чтобы у него были неприятности. Почему вы не можете просто обещать мне то, о чем я вас прошу?

– Хорошо, я обещаю, – согласился я нехотя. – Ни с кем в деревне я не буду говорить о том, что услышу от вас.

Связав себя таким образом, я от души понадеялся, что обитатели Грейт-Холлинга и впредь будут избегать меня так же старательно, как до сих пор, и не станут подвергать меня соблазну. А то, с моей удачей, не успеешь расстаться с Маргарет Эрнст, как тут же налетишь на словоохотливого доктора Флауэрдейла, которому захочется поточить лясы с полицейским из Лондона.

Три портрета покойного Чарльза Эрнста послали мне со стены три предупреждающих взгляда. «Попробуй нарушить слово, данное моей жене, негодяй, и ты пожалеешь об этом», – казалось, говорили их глаза.

– А как же быть с вашим душевным покоем? – спросил я. – Вы не хотите, чтобы я говорил с доктором Флауэрдейлом под тем предлогом, что это может причинить ему боль, но меня волнует, что я могу причинить боль вам.

– Хорошо. – Маргарет вздохнула с облегчением. – По правде говоря, я рада возможности поделиться этой историей с другим человеком со стороны, вроде меня самой.

– Тогда расскажите, пожалуйста, – попросил я.

Кивнув, она вернулась в свое кресло и принялась рассказывать мне историю Франсис и Патрика Айв, которую я выслушал, не перебивая. Вот она, изложенная ниже.

* * *

Сплетню, с которой все началось шестнадцать лет назад, пустила служанка, работавшая в доме преподобного Патрика Айва, молодого викария Грейт-Холлинга, и его жены Франсис. Однако девушка была не единственной и даже не главной причиной разыгравшейся потом трагедии. То, что вышло из ее уст, было ложью, злобной и ядовитой, но она сообщила ее лишь одному человеку и ничего не сделала для ее дальнейшего распространения по деревне. Более того, когда начались неприятности, служанка забилась в угол и почти не показывалась на люди. Многие думали, что она стыдится сделанного, и это было бы вполне естественно. Потом она еще пожалеет о том, какую роль сыграла, и постарается загладить свой грех, но будет поздно.

Конечно, с ее стороны было очень дурно сказать такое даже одному человеку. Возможно, причиной тому была усталость после особенно тяжелого рабочего дня в доме викария, а может быть, и обида на хозяев, подпитываемая недовольством своим положением в обществе. Быть может, она просто хотела расцветить свою скучную жизнь сплетней, по наивности не предполагая, к каким серьезным последствиям это приведет.

К несчастью, тем единственным человеком, с кем служанка поделилась своей гнусной выдумкой, была Харриет Сиппель. Нетрудно понять, почему девушка пошла сплетничать именно к ней. Только Харриет, обозленная и мстительная после кончины мужа, была способна воспринять ее несусветную ложь с энтузиазмом, никому другому в голову не пришло бы считать это правдой. Но Харриет – совсем иное дело: если в деревне творится что-то неподобающее, то для нее это даже хорошо, а уж если викарий замешан, так и вовсе прекрасно! Представляю, какой радостью зажгись, наверное, ее глаза! Да, Харриет была идеальной слушательницей для клеветнической истории, которую выдумала служанка, и наверняка именно поэтому ей досталась эта роль.

Служанка наплела Харриет Сиппель, что их викарий, Патрик Айв, – шарлатан самого гнусного и святотатственного толка: что будто бы он, пользуясь отсутствием жены, имевшей обыкновение помогать по вечерам соседям, заманивал к себе в дом то одного, то другого своего прихожанина, и за деньги сообщал этим несчастным вести об их умерших родственниках и любимых; послания с того света якобы передавали через него души покойных.

Всякому, кто не отказывался слушать, Харриет Сиппель говорила, что жертвами шарлатана Патрика Айва стали несколько человек, возможно преувеличивая размеры его преступления ради пущего драматизма. Девушка-служанка позже клялась, что назвала Харриет лишь одно имя: Нэнси Дьюкейн.

Нэнси была тогда еще не известной портретисткой, а обычной молодой женщиной. Она появилась в Грейт-Холлинге в 1910 году вместе со своим мужем, Уильямом, когда тот принял пост директора местной школы. Уильям был намного старше Нэнси. Когда они поженились, ей было восемнадцать, а ему почти пятьдесят; в 1912 году он скончался от болезни легких.

Согласно слухам, которые усиленно распускала в снежном январе 1913 года Харриет Сиппель, Нэнси несколько раз видели входящей и выходящей из дома викария, и всегда поздно вечером; выражение лица молодой женщины было при этом неизменно вороватым, а случалось это, лишь когда Франсис не было дома.

Всякий, у кого была хотя бы капля ума, усомнился бы в этом. Как, скажите на милость, можно разглядеть вороватое выражение лица, да и вообще какое бы то ни было выражение, в потемках? Трудно даже догадаться, кем была та женщина, что выскальзывала из дома викария глухой ночью, разве только по походке, но ничего особенного в манере ходить Нэнси Дьюкейн не было; скорее уж тот, кто видел ее в одну из этих ночей, проследил ее до самого дома и так узнал, кто она.

Всегда проще принять на веру слова человека неленивого, чем проверять их самому, и многие жители Грейт-Холлинга именно так и поступили. Они решили, что Харриет Сиппель говорит правду, и присоединились к ней в травле Патрика Айва, которого обвиняли в вымогательстве и ереси. Почти все поверили (или, желая избежать убийственного презрения Харриет, притворились, будто поверили), что Патрик Айв тайком выступает в качестве передатчика информации между живыми людьми и душами умерших и, доставляя послания по назначению, принимает от наиболее легковерных прихожан крупные суммы денег в уплату. Обитатели Грейт-Холлинга не видели ничего необычного в том, что Нэнси Дьюкейн не устояла перед соблазном получить весточку от усопшего мужа, тем более когда предложение поступило от самого викария. И уж кто-кто, а она была в состоянии отблагодарить его за такую услугу как должно.

Жители деревни и думать забыли о том, что хорошо знали Патрика Айва, верили ему и любили его. Они наплевали на его порядочность и доброту и закрыли глаза на всем известную привычку Харриет Сиппель кругом вынюхивать грешников. Они приняли участие в затеянной ею травле викария, но не только потому, что боялись, как бы ее гнев не обернулся против них самих. Решающим стало то обстоятельство, что у Харриет появились два влиятельных союзника: Ричард Негус и Ида Грэнсбери поддержали ее обвинения.

Ида была самой благочестивой женщиной в Грейт-Холлинге. Ее вера была тверда, и она редко открывала рот без того, чтобы не процитировать Евангелие. Все восхищались ею и испытывали к ней почтение, хотя веселиться предпочитали в другой компании. «Развлечения – это не про нее, зато наша Ида без пяти минут святая», – считали жители деревни и даже гордились этим обстоятельством. А еще она была помолвлена с Ричардом Негусом, юристом, про которого говорили, что он – человек блестящего ума.

Могучий интеллект Ричарда и исходившая от него спокойная уверенность завоевали ему авторитет в деревне. В ложь Харриет он поверил потому, что она совпадала с тем, чему он сам был свидетелем. Он тоже замечал Нэнси Дьюкейн – или женщину, которая могла быть ею, – когда та выходила из дома викария поздно вечером, и всегда в отсутствие его жены, Франсис, навещавшей либо отца, либо кого-то из прихожан.

Ричард Негус поверил сплетне, а значит, поверила и Ида. Ее до глубины души потрясло то, что Патрик Айв, священнослужитель, позволил себе такое нехристианское поведение. Она, Харриет и Ричард решили, что их миссия – изгнать Патрика Айва не только из Грейт-Холлинга, но из Церкви. Они потребовали, чтобы он публично признал свое греховное поведение. Тот отказался, поскольку в слухах о нем не было правды.

Ненависть прихожан к Патрику вскоре распространилась и на его жену Франсис, которая, по словам людей, не могла не знать о том, что ее муж – еретик и мошенник. Франсис клялась, что ничего не знала. Сначала она защищала Патрика, говорила, что он никогда ничего подобного не сделал бы, но когда люди один за другим заявляли ей, что именно так все и было, она умолкла.

Лишь два человека во всем Грейт-Холлинге отказались участвовать в травле Айвов: Нэнси Дьюкейн (оно и понятно, говорили соседи) и доктор Амброуз Флауэрдейл, который особенно громогласно защищал Франсис. Если та знала о дурных делах, которые совершались в доме ее мужа, то почему все происходило только в ее отсутствие, спорил он. Разве это не доказывает ее полную невиновность? Именно доктор Флауэрдейл первым указал на то, что нельзя разглядеть выражение лица человека в полной темноте; именно он заявил, что будет верить в невиновность своего друга Патрика Айва до тех пор, пока кто-нибудь не представит ясные и исчерпывающие доказательства его преступления; и он же при свидетелях сказал Харриет Сиппель, что она за последние полчаса наверняка натворила больше зла, чем Патрик Айв за всю свою жизнь.