Текст книги "Осетинские народные сказки"

Автор книги: сказки народные

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

E. BECEHHH

ЧАСТУШКА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

ЗОЛОТЫЕ МОЛОДОЖЕНЫ

РОКОВАЯ ВСТРЕЧА

КАК СЕЙЧАС ПОМНЮ…

СПАСАЙСЯ, КТО МОЖЕТ!

СВЯТАЯ ПРОСТОТА

КОГДА В ЧЕРНОМОРСКЕ МАТЧ…

ДОПОЛНЕНИЕ К СПИСКУ

ТРУЖЕНИКИ МОРЯ

ПО ПРАВИЛАМ ХОРОШЕГО ТОНА

САМОЕ ДЕФИЦИТНОЕ

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Более подробно о серии

НОВЫЕ КНИЖКИ БИБЛИОТЕКИ КРОКОДИЛА:

INFO

E. BECEHHH

СПАСАЙСЯ, КТО МОЖЕТ!

*

Рисунки Б. САВКОВА

М., Издательство «Правда», 1972

Дружеский шарж

Н. ЛИСОГОРСКОГО

Автор этого сборника – человек уже немолодой. Прошел сквозь горнило круглых юбилейных дат. При желании мог бы приложить к сборнику статистическую сводку: сколько им написано и сколько опубликовано фельетонов и рассказов. Какова их эффективность, сколько было объявлено выговоров нерадивым работникам и просто бюрократам и нарушителям правил социалистического общежития, сколько их вообще было снято с работы и даже отдано под суд.

Жаль только, что подобные статсводки не учитывают, сколько улыбок тот или иной рассказ и фельетон вызвал у читателя. Улыбки учету не поддаются…

Вот почему каждый писатель-сатирик должен помнить заветные слова народного писателя Украины Остапа Вишни: «…Если мне…посчастливилось хоть разочек, хоть на минутку, на миг разгладить морщины на челе народа моего, чтобы весело заискрились его глаза, никакого больше «гонорара» мне не надо».

Улыбайтесь, дорогой читатель! Возмущайтесь там, где автор возмущается, сердится и гневается. Но больше – улыбайтесь!

ЧАСТУШКА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

Младший научный сотрудник, или, короче говоря, «менесе», Алексей Грошиков тайфуном ворвался в кабинет шефа, крупного ученого, профессора, доктора наук.

Разъяренный бык, недобитый тореадором, выглядел по сравнению с Грошиковым безобидным теленком. Задыхаясь, точно после приступа астмы, он с трудом выдавил:

– Какая подлость! И вы, Николай Павлович, молчите!

Шеф не на шутку встревожился:

– Что случилось? Прошу, садитесь!..

– Мне сидеть некогда! – непочтительно отрезал Грошиков, и его левая бровь полезла вверх – верный показатель того, что волнение достигло предела.

Не зная, как успокоить своего «менесе», шеф предложил:

– Валидол не хотите ли?

Грошиков отрицательно помотал головой, но все же таблетку взял. Наступила пауза. «Менесе» стал дышать ровнее, левая бровь вернулась в исходное положение.

– Успокоились, голубчик? Садитесь и расскажите, что стряслось. «Голубчик» Грошиков снова отказался сесть и снова начал на высоких тонах, после чего левая бровь опять поползла вверх.

– Стряслось то, что нас с вами поносят на виду у всего города…

– А вы толком, конкретнее…

– Пожалуйста, могу конкретнее: наши добрые отношения кому-то – кость в горле…

– А точнее нельзя ли? – Профессор, привыкший считать время не на минуты, а на секунды, терял всякое терпение.

– Точнее? – повторил Грошиков. – Извольте, сообщаю голый факт: Булкин из молекулярной лаборатории вчера вечером в городском сквере распевал похабную частушку. Собственными ушами слышал…

– И что же вы собственным умом поняли? – Профессор откровенно поддел Грошикова, который и прежде уже не раз уличался в беспричинной панике, – Ну, пел?.. Ну, выпил по случаю праздника… Что же в этом страшного?

– Страшное – в самой частушке! Она полна грубых намеков…

– Намеки– еще не факт…

– А вы послушайте, не то скажете… Вот она, записанная дословно, по свежим следам. – Грошиков вынул блокнот и, явно подражая Булкину, пропел на мотив «саратовских страданий»:

Жизнь его – не шоколад,

А сплошной кромешный ад:

Чтобы верность доказать

И к начальству быть поближе,

Лижет спину, лижет ниже —

Дальше некуда лизать…

– И это все? – спросил шеф, сохраняя невозмутимое спокойствие, достойное его высокого звания.

– Вам этого мало? – опешил Грошиков. – А шоколад вам ничего не говорит?

– Какой шоколад? – вытаращил глаза шеф, досадуя, что из-за пустяков его отрывают от важного дела.

– Да тут же явный намек на мой подарок к вашему юбилею: фигурный шоколадный торт…

– Вольно же вам принимать на свой счет…

– Определенно и про меня и про вас… Помяните мое слово, частушка эта, как мина замедленного действия, взорвется на весь институт. Но будет поздно, мы станем посмешищем всего города…

Чтобы отвязаться от настырного «менесе», шеф пообещал:

– Ладно, ладно, я вызову Булкина, сделаю ему внушение…

– И только? В таком случае, примите мое официальное заявление… Я требую действенных мер! Я этого так не оставлю…

Грошиков помчался в местком. Однако председатель месткома Пташкин и слушать не стал:

– Как чуть прижмет, сразу же в профсоюз! А задолженность по членским взносам кто погасит? Минин и Пожарский?

Грошиков гут же уплатил за четыре месяца и даже внес вперед за пятый.

– Теперь другая афиша, – повеселел Пташкин. – Так в чем дело?

Грошиков по просьбе Пташкмна несколько раз вслух повторил крамольную частушку: предместкома все глубже вникал в ее преступный смысл, а затем под диктовку Грошикова записал ее на отдельном листочке и, задумавшись, многообещающе изрек:

– Понимаю! Сочувствую! Налицо явное хулиганство! Тут бы на всю катушку показательный процесс. С общественным обвинителем… Это беру на себя… Как, говорите, фамилиё? Булкин? – спросил Пташкин и, сделав полоборота, стал рыться в картотеке. – Булкин? Булкин?.. Булкин в картотеке не значится… Должен огорчить, он на учете не у нас, а, должно быть, в другой профорганизации по месту прежней работы. Нам, так сказать, не подчиненный. Обидно… Но ничего, посоветуйтесь с юристом и – в народный суд.

В юридической консультации Грошикову пришлось снова – в который раз! – поведать о фигурном шоколадном торте, преподнесенном шефу в день юбилея. Но юрист – и попался же такой дотошный крючкотвор! – требовал более вещественных и конкретных доказательств:

– Взвесим факты аква ланцэ – беспристрастно. Ведь кто-то еще, кроме вас, мог подарить профессору такой же шоколадный торт. Предположим, мы де-юре докажем, что частушка посвящена вам, но кто еще, кроме вас, подтвердит, что именно ответчик Булкин ее исполнял? Свидетелей-то нет… Догадайся вы записать на магнитофон, тогда эо ипсо – тем самым мы легко, как говорится, антр ну, прижали бы ответчика к ногтю…

Грошиков рвал и метал. Рвал черновики заявлений, как недостаточно насыщенные ядом и желчью. Рвал и в новых заявлениях подробно комментировал возмутительную частушку, пригвождая к позорному столбу и пасквилянта Булкина и всех, кто его покрывал.

Грошиков рвал и метал. Рвал подметки, обивая пороги всевозможных инстанций, и метал испепеляющие молнии, которые, увы, ничуть не испепеляли Булкина.

Не находя поддержки нигде в инстанциях; Грошиков искал сочувствия у случайных прохожих, у совершенно незнакомых людей.

Он без конца повторял всем встречным злополучную частушку и тут же, на улице, в трамвае, в автобусе, приводил все новые аргументы своей незыблемой правоты.

Работа над диссертацией, сулившая Грошикову кандидатскую степень и блестящую карьеру ученого, была заброшена. С любимой девушкой он рассорился. Не желая ее огорчать, он скрыл от нее конфликт с Булкиным, но та интуитивно почувствовала, что с Грошиковым творится что-то неладное.

– Что с вами, Леша? – Она от всей души пожалела его. – Вы очень осунулись, опустились, не бреетесь, совсем захирели… Вы как заплесневелый шоколад…

Одного только слова «шоколад» оказалось достаточно, чтобы привести Грошикова в шоковое состояние.

– Ах, и ты, Брут! – горестно воскликнул Грошиков, его левая бровь взметнулась выше нормального. Не попрощавшись, он выбежал на улицу.

Любимая девушка, имевшая довольно смутное представление об истории Древнего Рима, никак не могла понять, почему Леша назвал ее, Берту, Брутом и почему так бурно реагировал на ее столь невинное замечание.

Вконец обескураженный, никого не замечая, Грошиков возвращался домой. И вдруг оцепенел: впереди него какие-то подростки распевали знакомую частушку, распевали лихо, задорно, хотя ее сокровенный смысл едва ли был им понятен.

Жизнь его – не шоколад,

А сплошной кромешный ад:

Чтобы верность доказать

И к начальству быть поближе,

Лижет спину, лижет ниже —

Дальше некуда лизать…

Вот она, мина замедленного действия! Пакостные мальчишки! Грошиков остановил их и грозно прикрикнул:

– Чего распелись? Что за безобразие!

Мальчишки врассыпную. Грошиков погнался за ними. Ему не терпелось отодрать их за уши: не удалось наказать автора, так пускай хотя бы исполнителей коснется карающая десница. Но мальчишек и след простыл…

Грошиков возвращался домой, сжимая кулаки в бессильной злобе. Левая бровь взобралась высоко на лоб. Он шел, погруженный в тяжелые думы: кто это злонамеренно распространяет в народе частушку, кто расставляет на каждом шагу эту мину замедленного действия?

И ответа не находил…

ЗОЛОТЫЕ МОЛОДОЖЕНЫ

Заметили, какая нынче мода пошла? Молодожены, едва ихнему стажу сравняется пять лет, уже торопятся справить золотую свадьбу. Год семейной жизни засчитывают себе за десять. И, знаете, их можно понять. Если, не про вас будь сказано, муженек попадется особо вредный или женушка такая, прости господи, сварливая, с приветиком, вроде той, что из сказки про Золотую Рыбку. Тут и года не выдержишь, запросишь у Рыбки убежища на самом дне морском.

Матери-Героини у нас есть, Герои Труда – тоже, а вот женам и мужьям Героя не дают. За что, спросите, давать? Хотя бы за взаимное уважение или за выносливость и долготерпение. А почему, спросите? Ясно почему: на каких весах взвесишь этот самый героизм? К примеру, взять мою семью…

Мы с Марусей прожили полвека, всякое у нас бывало – и грех мне на нее жаловаться. По всем показателям – старуха отличного качества. Один у нее неисправимый дефект: до смерти любит во всем перечить. Ни за что не предугадаешь, какой фортель выкинет через минуту, чем тебя подкосит. Словом, крепкий мне попался орешек!

И вот однажды подошел срок нашей золотой свадьбы. Не скоростной, не пятилетний, а настоящий – полувековой. Мне бы с учетом Марусиного характера проголосовать против этого юбилейного события, она бы тогда встала на дыбки и назло мне потребовала бы свадьбу. Я же оплошал и сказал без хитростей:

– Справим, Марусенька, золотую…

Старуха как вскинется, закипит-зашипит, словно чайник на плите:

– Ты что, полагаешь, я у мамы дурочка? Мною, думаешь, можно вертеть, как угодно? Не выйдет номер! Ты, я знаю, нарочно, предлагаешь устроить золотую, а на уме имеешь другое: ждешь, что я заартачусь, откажусь. Нет, я тебе не доставлю такого удовольствия. Я бы сказала: «Да!» – но опять же – чему радоваться? Пятьдесят лет как один день тиранишь меня, изводишь. Для тебя, может, оно и праздник, а для меня?

– Да я, Марусенька, с чистой душой… Люди уже знают, неудобно…

– Неудобно штаны на голову надевать…

Вечером пришли дети, внуки. Семейство у нас, слава богу, большое, ветвистое. Спасибо детям, поддержали… Меня? Конечно, Марусю! Они-то знали к ней подход. Битый час убеждали ее, золотая свадьба, мол, сплошной пережиток прошлого и вообще в смысле финансов – одно излишество. Маруся, как я и ожидал, обрушила на них беглый пулеметный огонь:

– Раз в пятьдесят лет я могу себе позволить излишество… А пережитков у меня и без того много, одним больше, одним меньше…

Старший сын, дважды доктор – по медицинской линии и па научной, еле заглушил пулемет:

– Ладно, мать, пусть будет по-вашему!..

Пока дети составляли список гостей и обсуждали распорядок мероприятия золотой свадьбы, старуха повела атаку с другого фланга:

– Меня из списков приглашенных вычеркните! Без меня обойдется!

– Тогда и без меня! – заявил я. – Заочная свадьба – в отсутствии жениха и невесты! Ни у кого еще такого не было!..

– Свадьба без невесты – это все равно, что скрипка без смычка, – заметила внучка – студентка консерватории.

– Жених и невеста – это ассортиментный минимум любой свадьбы, – добавил сын – директор универмага.

– Не по закону! – вынесла приговор дочка-судья.

Старуха еще пуще разъярилась:

– Нашла чем пугать! Законом? Мы всю жизнь прожили в обход закона. Да знаете ли вы, что мы с отцом вашим как есть невенчанные! Уж коли на то пошло, и вы, получается, незаконные…

И верно, мы с Марусей не отмечались ни у попа, ни в сельсовете.

Сошлись, как говорится, под честное слово. И ничего, как видите, полвека отмахали…

– Да ты, мать, зазря волнуешься! Оформить в загсе? Только и делов? – распетушился я. – Завтра же, раз плюнуть, все обзаконю…

И верно, спозаранку отправился в загс. Заведующий – молодой, хотя при бороде, для виду, должно быть, и для солидности – принял меня сочувственно:

– Что у, вас, дедушка?.

– Беда, – говорю, – у меня…

– Направо по. коридору, в пятую комнату!

Я туда. А там тётенька, крупнокалиберная по части масштабов, первым делом потребовала справку от врача.

– Какая справка? Я еще ого-го, при полном здоровье, и жена…

– Справка на покойника…

– На какого покойника? – побелел я белее снега. – Я жениться…

– Тогда вам в третью комнату!

Высидел я в третьей комнате огромный хвост.

– Пришел, – говорю, – исправить ошибку молодости…

– Зарегистрировать новорожденного? Во вторую комнату, рядом!

– Помилуй бог! Куда в мои годы новорожденные? Мне брак оформить… – и рассказал все как есть.

– Ну что ж, в таком случае оставьте заявление! Две подписи – жениха и невесты. Придете через месяц!

– А пораньше?

Брачный заведующий, не сходя с места, развернул среди меня разъяснительную работу:

– Это вам что, в «Гастрономе» стол заказов?! Жениться не воды напиться. Для того и даден месячный срок, чтобы брачные стороны успели как следует взвесить, учесть, обдумать…

– Да мы за пятьдесят лет все уже обдумали, вступаем в брак, можно сказать, окончательно и бесповоротно!

А заведующий браками ни в какую:

– Идите в исполком! Только он в силах порушить инструкцию…

В исполком так в исполком… Иду, записываюсь на прием к заместителю, что командует загсами. Пришел в назначенный день. Выстоял, высидел сколько положено. Мне, надо сказать, повезло: заместитель попался умница, быстро раскумекал, что к чему:

– Ваше заявление? На ближайшем исполкоме рассмотрим. Думаю, уважим…

– Да, поймите, человек хороший, – взмолился я, – старуха всю плешь проест. У нас мероприятие золотой свадьбы срывается…

Заместитель понял меня с полуслова:

– У меня, – говорит, – у самого жена! Так и быть разрешу самолично.

И тут же на официальном бланке наложил резолюцию: «Зарегистрировать вне всякой очереди, как аварийный случай».

С заветной резолюцией бегу в загс.

– Теперь другой коленкор! Приходите утром с невестой…

Как на крыльях лечу домой. А Маруся вместо благодарности окатила меня ушатом ледяной воды:

– Напрасны твои старания, ни в какие загсы-шмагсы я не пойду! Для того ли я пятьдесят лет прожила с тобой, нарушая законы! Не хочу я в загсе! Хочу во Дворец брачного сочетания! Чем я хуже Нинки Хвостовой из десятой квартиры?!

Делать нечего, утром снова, как на казнь, поплелся в загс.

– Где невеста? – строго спросил начальник по бракам, увидя меня одного.

Запинаясь, изложил ситуацию.

– Да-с, положение незавидное… Рад бы вам помочь, но Дворец мне не подчиненный…

Пошел во Дворец – бывший особняк губернатора. Глаза разбежались от красоты! Мраморные лестницы, мраморные статуи, люстры одна другой краше, картины, как в музее. И заправляет этой красотой дамочка такая важная, строгая. Она меня сразу осадила:

– Дворец обслуживав! исключительно первичные браки… Вы же, надо полагать…

Своей грустной невенчанной историей я мог бы разжалобить во Дворце любую мраморную статую, не то, что дворцовую дамочку.

– Как же мне с вами поступить? – вздохнула она. – В нашей практике такого не было. Да и очередь у нас, все браки на три месяца вперед расписаны…

Показываю резолюцию исполкома. Нулевое впечатление!

– Это для рядового бракосочетания, в загсе. Для нас оно недействительное…

Возвращаться к Марусе ни с чем – страшно. Была не была, пошел в исполком. На мое счастье, у входа столкнулся с зампредом. Узнал меня, поздоровался:

– Что, пришли на свадьбу приглашать?

– До свадьбы, говорю, ой, как далеко! Скорее разводом пахнет, если не поможете… – И доложил накоротке оперативную сводку событий. Зампред взял у меня старую резолюцию и надписал: «Во Дворец, товарищ Гусаковой М, И.». Для верности приложил круглую печать и пожелал счастья в личной жизни.

Бегу изо всех сил во Дворец. Товарищ Гусакова М. И. приняла меня как родного, а резолюцию начальства к исполнению:

– Что ж, сколько вам на подготовку к свадьбе?

– Да мы пятьдесят лет готовились…

– Ладно, так и быть завтра сверхурочно обвенчаем!

Мчусь домой, а старуха совсем распоясалась:

– Ты что, в своем уме?! Тебе лишь бы меня с рук сбагрить… Фату, спрашиваю тебя, мне нужно? Нужно! А подвенечное платье? Обручальные кольца? Цветы? Ты думал тихарем пройти? Никакой в тебе серьезности и понятия! Полвека воспитываю, а толку?!

Взмыленный, на ракетной скорости лечу обратно во Дворец, упрашиваю, умоляю отложить церемонию. А их и умолять не пришлось.

– Вот хорошо, что за ум взялись. Мы таких приветствуем, что берут срок на обдумыванием Ведь нам, поймите, важно не количество, а качество. Мы обязательство такое приняли: в вопросах брака не допускать брака!

Я их успокоил:

– Что-что, а за качество ручаемся! Брака не будет!

…Спасибо детям и внукам, спасибо моему завкому и Марусиному фабкому, если бы не они, я бы такой нагрузки не выдержал и определенно сыграл бы в ящик…

Что вам еще рассказывать? Свадьба прошла по первому разряду. Не знаю, сколько осталось мне жить, но до конца дней не забыть мне свадьбы во Дворце. Посмотрели бы вы на Марусю! Я весь в черном костюме, в накрахмаленной белой сорочке, а вот рядом с Марусей я выглядел жалким цыпленком. И откуда у нее царственная повадка?! Павой, будто сама губернаторша, важно ступала по дворцовым коврам. Две правнучки, замирая от счастья – каким еще правнучкам довелось присутствовать на свадьбе своей прабабушки! – торжественно несли хвост ее подвенечного платья…

Нам повезло, назначенная перед нами пара запаздывала, и нас провернули вне очереди. Когда надевали обручальные кольца, Маруся от волнения побледнела, я тоже тайком слезу обронил. Оно и понятно, не каждый день венчаешься… Представитель райисполкома, не глядя на нас, отмочил по бумажке речугу, заготовленную, должно быть, для опоздавшей пары молодых:

«Дорогие молодожены! Поздравляю вас с законным браком! Вы находитесь у самого порога семейной жизни. Знайте, вас ждут не только бархатные дорожки, но и рытвины и ухабы. Пусть они вас не пугают. Живите мирно и дружно, помните слова поэта: «Любовью дорожить умейте!»

Грянул оркестр, раскупорили шампанского, мы с Марусей на радостях расцеловались…

Из Дворца десять машин цугом повезли нас в клуб, где мой завод и Марусина фабрика закатили пир на весь мир. Опять речи, тосты, крики «Горько!». По сумме поцелуев мы с Марусей в тот день перевыполнили все наметки на пятьдесят лет вперед.

Сижу, слушаю речи, поздравления, принимаю подарки, кто-то меня целует, кого-то я целую. Но при всем том сижу как на иголках, все жду, какую еще каверзу выкинет моя новобрачная: при ее характере не может она спокойно усидеть, Так оно и есть! Встает, стучит ножом по бокалу, берет себе слово:

– Я самая счастливая на свете! Мне в жизни ой как повезло, что встретился муж Тимофей Захарович… (Это, значит, я.) Вот такой, какой он есть – вздорный и взбалмошный, упрямый и своенравный, с капризами и причудами. Одним словом, крепкий орешек! Все пятьдесят лет он только и делал, что спорил со мной, перечил во всем, на белое говорил черное, и наоборот. Но я, как любящая жена, признаюсь, спуску не давала. Уступи я ему хоть в малости, вышел бы из него, извините за выражение, рохля, тряпка, а не боевой мужчину каким сейчас видите его в натуре. И тот факт, что он ни в чем не соглашался со мной, оборачивался для нас обоих наилучшим образом, закаляя и его и меня. Как говорит наша правнучка Олеся: минус на минус давал плюс! Да, при всем честном народе скажу как на духу: мы оба с большими минусами, но зато к золотому юбилею нашей семейной жизни пришли с огромным плюсом. Спасибо же тебе, Тимоша, золотой мой молодожен, за науку, за семейный университет, что мы в дружном согласии прошли вместе с тобой! – обняла и крепко меня расцеловала.

Все, кто был в клубе, уставились на меня, ждут ответного слова. А что я мог сказать? Что это она не меня, а свой портрет нарисовала. Но пререкаться да еще на золотой свадьбе – этого еще не хватало! И молчать неудобно. И я тогда сказал:

– Целиком и полностью присоединяюсь к словам предыдущего оратора. Спасибо и тебе, Мария Федоровна, за науку, за наш общий плюс, А самая главная тебе благодарность и земной поклон за крепкий орешек, что мы дружно и успешно раскусываем цельных пятьдесят лет!

Сказал и низко поклонился своей боевой подруге.

Поди разберись после этого, кто из нас обоих больше Герой. Вот почему у нас даже заслуженным мужьям и женам не дают Героя… Ясно?..

РОКОВАЯ ВСТРЕЧА

Не знаю, как у вас, но для хозяев нашего города нет более увлекательного занятия – без конца менять названия улиц и переулков. И «доменялись» они до того, что у нас теперь появились сразу три Чистых и пять Лучистых улиц да два Светлых переулка.

Важнейшие магистрали – Первую Чистую и Третью Лучистую – связывал самый темный в городе Второй Светлый переулок. Когда-то он действительно был светлым, пока несовершеннолетний форвард дворовой футбольной команды «Искра» в спортивном азарте не сшиб единственный в переулке фонарь. Восстановить столь мощный энергоагрегат оказалось коммунальникам не под силу. Вернее, сил-то было много, но руки не доходили, поскольку руки денно и нощно были заняты приколачиванием табличек с новыми названиями улиц и переулков.

Второй Светлый был не только самым темным, но и самым узким переулком, а его еще больше обузили, как только там начали строить свои Новые Черемушки.

И надо же было тому случиться, что двое командированных к нам товарищей почти в одно время вступили во Второй Светлый переулок– Иван Петрович Кукушкин со стороны Первой Чистой, а Петг> Иванович Петухов – с Третьей Лучистой.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как их поглотила кромешная тьма. С чем бы сравнить ее, эту тьму? Во Втором Светлом было темно, скажем, ну, как в пирамиде фараона Хеопса или Тутанхамона… надцатого. (Какого точно не знаю, боюсь соврать, а под рукой нет личных дел фараонов с их анкетами.)

Кукушкин и Петухов медленно продвигались впотьмах по деревянному настилу, прижимаясь вплотную к заборам строительных лесов.

Была глухая осенняя пора, лил ничем не сдерживаемый дождь, именуемый для успокоения человечества кратковременными осадками.

Еще школьные задачники по арифметике справедливо заметили: путешественники, вышедшие из разных пунктов А и Б, рано или поздно встретятся в пункте В. Для Петухова и Кукушкина таким пунктом В был центр Второго Светлого переулка. Как и следовало ожидать, они здесь и встретились, точнее, столкнулись лбами. Будучи мужчинами дородными, они при столкновении нанесли друг другу довольно чувствительные ушибы местного значения.

– Куда прешь? – взвыл от боли Кукушкин.

– А у тебя что, глаза повылазили? – отпарировал Петухов.

– Какое хамство! – еще пуще распалился Кукушкин.

– От хама слышу! – не остался в долгу Петухов.

– Я еще виноват! Вот свинья! – И, чтобы убедиться в том, что перед ним и впрямь свинья, которая только случайно затесалась в человеческое общество, Кукушкин щелкнул зажигалкой-пистолетом. Под порывистым ветром огонек тут же погас. Но молниеносная вспышка совершила чудо. Вместо того, чтобы ринуться на грубияна. Кукушкин бросился его обнимать:

– Петушок?! Ты ли?

– Какой я тебе Петушок? – отстранил Кукушкина Петухов.

– Не узнал? Да я Кукушкин! Вместе учились… – Кукушкин еще раз щелкнул пистолетом-зажигалкой, осветив свое блинообразное лицо. – Неужели забыл, как мы…

– Кукушка? Это ты – искренне обрадовался Петухов, ощупывая в темноте громоздкие габариты своего друга детства. – Ну и вымахал!..

– А ты, чувствую, тоже сверх всяких нормативов. Небось, за сто кило тянешь?

– И не спрашивай!.. Ну и встреча! Настоящее кино!

Если бы не проливной дождь, не слепая темень, однокашники тут же, в переулке, провели бы вечер воспоминаний, но… Но вместо того, чтобы вспоминать дела давно минувших дней, они рассыпались друг перед другом в извинениях.

– Ты уж меня, слона, извини… – расчувствовался Петухов.

– Нет, ты меня извини, – настаивал Кукушкин, – это я, как слон, навалился…

– И не смей возражать! Со мною не впервые… Пру напролом, как бегемот…

– Ладно, ладно, не будем ссориться. Если тебе так уж хочется, считай себя бегемотом.

– Да я в переносном смысле. А ты рад стараться; сразу грубить: «Слон, бегемот!..» Сам ты бегемот!

– А я, если на то пошло, не в переносном, а в прямом смысле. Ты и есть бегемот, чистый бегемот! Больше того, носорог! И а институте таким был…

– Счастье твое, что спешу, не то сказал бы тебе по-русски, кто ты есть! – Петухов хотел вспомнить какое-то очень резкое и обидное русское слово, но в горячую минуту так ничего и не пришло а голову, и он поневоле ограничился стандартной угрозой: – Катись, пока цел!..

Кукушкин тоже не нашелся, что ответить, и оба покатились в разные стороны: один – на Первую Чистую, второй – на Третью Лучистую.

…Тем и закончилась эта роковая встреча. Друзья-однокашники после многолетней разлуки неожиданно встретились и так же неожиданно разошлись, как, говорится, в море корабли.

А кто виноват, спросите вы, в этой мрачной истории, происшедшей во Втором Светлом переулке между двумя городскими магистралями?

Расшалившиеся нервы? Необузданность характеров? Невоспитанность двух почтенных и уважаемых мужей с законченным высшим образованием? Или всему виной осенняя непогода?

Ничего подобного! Ни то, ни другое, ни третье! Виновников надо искать, как вы, наверное, уже догадались, среди наших коммунальников. Замени они вовремя разбитый фонарь в потемневшем Светлом переулке, встреча друзей, к их обоюдной радости и к нашему общему удовольствию, кончилась бы в другом месте и в другой обстановке. И я бы там «на троих» вино-пиво пил и поднял бы тост за здоровье и успехи наших коммунальников.

КАК СЕЙЧАС ПОМНЮ…

Вечер памяти писателя Валерия Григорьевича Доева (Козодоева) собрал многих почитателей его таланта. Все намеченные по плану ораторы сидят за столом президиума и, пока председательствующий произносит краткое вступительное слово, сохраняют приличествующее случаю строго-печальное выражение лица.

ВЕЛИКИЙ ПРОВИДЕЦ

Слово для воспоминания получает драматург Орест Рышкин. Легкой, прыгающей походкой он направляется к трибуне, обводит долгим оценивающим взглядом аудиторию и, встретив кого-то из знакомых, едва заметно кивает головой, и начинает речь, которую впоследствии будут изучать биографы и Козодоева и Рышкина.

– Яс удовольствием принял любезное приглашение выступить с воспоминаниями о незабвенном художнике слова Валерии Доеве.

Кое-кому мои воспоминания могут показаться малозначительными, но наш долг, долг всех, кто сталкивался с Валерием Григорьевичем, скрупулезно собирать бесценные детали его биографии и сохранить для потомков его яркий, впечатляющий портрет. Находясь благодаря своему огромному таланту на самой вершине Олимпа, Валерий Доев никогда не чурался скромных собратьев по перу, не считал зазорным на равных общаться с малыми мира сего.

Как сейчас помню, это было почти четверть века назад, я и не мечтал о литературном поприще. Положа руку на сердце, я стыдился своих наивных, буду, как на духу, откровенно-правдивым, стыдился беспомощно-слабых писаний. Я считал их детским лепетом, недостойным отвлекать чьего-либо авторитетного внимания. О Валерии Доеве, как о судье моих жалких творений, я не смел и мечтать. Но Валерий Григорьевич со свойственной всем большим людям чуткостью, даже не читая мои произведения, нутром почувствовал, что во мне что-то есть, и я с гордостью, без ложной скромности, могу воспроизвести этот исторический эпизод.

Как сейчас помню, Валерий Григорьевич тихо, я бы сказал, даже бесшумно вошел в зрительный зал оперного театра, где впервые по возобновлении шла опера величайшего композитора всех времен и народов Петра Ильича Чайковского «Евгений Онегин», созданная по мотивам одноименного бессмертного романа принадлежащего перу солнца нашей поэзии Александра Сергеевича Пушкина. Валерий Григорьевич вошел в зал и направился прямо ко мне. Мы с ним не были знакомы. Я-то знал, кто он, а он едва ли имел представление обо мне, скромном, начинающем литераторе. Затаив дыхание, я с нескрываемым волнением ждал, что будет дальше.

Характерным окающим голосом с характерной глуховатой хрипотцой, которая выдавала хроническую астму, которая впоследствии и погубила Доева, он попросил меня предъявить мой билет:

– Пройти в театр по старому билету?! – воскликнул он удивленно. – Надо очень любить искусство, чтобы пойти на такой риск!.. – И, пристально посмотрев на меня, добавил: – Вы далеко пойдете, молодой человек!

Валерий Григорьевич, который занял свое место в соответствии с директорской контрамаркой, оказался провидцем. С присущей ему щедростью он в тот вечер дал мне, бедному студенту, проникшему в театр по старому, использованному билету, путевку в жизнь, в искусство… Вскоре я написал пьесу «Фальшивый билет» и навсегда связал свою судьбу с театром. Я понял, что острые драматургические конфликты надо искать в жизни. Этого я не забуду до конца своих дней…

Как сейчас помню, на нем был двубортный серый пиджак, который так знаком всем нам по фотографиям, ставшим теперь хрестоматийными.

В. Г. ДОЕВ В МОЕЙ ЖИЗНИ

Слово получает поэт Хризантемов. Он запрокидывает голову и, глядя в никуда, как бы предается воспоминаниям.

– Выступать на вечере, посвященном Валерию Григорьевичу, для меня особенно волнительно. Да, да, именно вол-ни-тель-но! В моей творческой жизни и вообще в моей жизни, поскольку я не мыслю себе жизни без творчества, Валерий Григорьевич сыграл выдающуюся, я бы сказал, решающую роль. Встречи с Валерием Григорьевичем оставили неизгладимый след на моей биографии и прожектором осветили весь мой дальнейший путь.

Как сейчас помню, мы встретились с ним на берегу Черного моря. Мне трудно объяснить, чем это было вызвано, но Валерий Григорьевич с первых же дней знакомства проникся ко мне безграничным доверием.