Текст книги "Остров сказок"

Автор книги: сказки народные

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

ТУК-ТУК-ТУК, ОТКРОЙ ДВЕРЬ![15]15
  Японская народная сказка в пересказе В. Марковой.


[Закрыть]

Японская народная сказка

Давно-давно это было.

В одинокой хижине среди гор жили старик и старуха.

Говорят, богатство бедных – это дети. Но нет у стариков ни детей, ни внуков. Тоскливо в хижине зимой, да и летом нерадостно.

– Сколько колыбельных песен, сколько сказок в памяти берегу, а для кого? Стану петь, только птицы в ветвях подсвистывают, – скажет старуха и утрет слезу.

– А я сплёл из бамбука хорошую колыбель. Горный ветер прилетает качать её, а в ней пусто, – скажет старик и глубоко-глубоко вздохнёт.

Как-то раз отправился старик в горы собирать хворост для очага, а старуха пошла на реку стирать.

Вдруг цумбу́ку-камбу́ку, цумбу́ку-камбу́ку – плывут вниз по реке две большие дыни. Одна – бурая, как черепаха, а другая – золотая, как солнце.

Старуха и говорит:

– Горькая дыня, плыви к той стороне! Сладкая дыня, плыви сюда ко мне.

Подплыла дыня, золотая, как солнце, прямо к ногам старухи. Положила её старуха в свой передник и отнесла домой.

Под вечер вернулся старик, сбросил тяжёлую ношу с плеч:

– Ох, устал я… Принеси мне ковшик воды горло промочить.

А старуха в ответ:

– Я для тебя припасла кое-что послаще воды. Вот эту дыню, сочную, спелую!

Взяла старуха нож, но только надрезала корку, как послышался детский крик: «уа-уа!» Распалась дыня на две половинки, и вдруг – о чудо! – появилась на свет крошечная девочка. Так мила, так хороша!

Обрадовались старики. Спеленали девочку и положили в колыбель.

Горный ветер качает колыбель, старуха песню поёт, старик игрушки мастерит.

Хорошее имя дали девочке: Урико́-химэко́.

Быстро-быстро растёт Урико-химэко. Старики не наглядятся на неё. Ласкова она и добра. Разговаривает с птицами, кормит их. Зато все птицы любят её: петух на дворе, ворона и воробьи на крыше. Даже коршун в небе.

– Дедушка, я уже большая. Сделай для меня ткацкий станок. А ты, бабушка, научи меня ткать, – просит Урико-химэко.

Много времени не прошло, стала она искусной ткачихой.

Красивые узоры придумывает Урико-химэко. То рассыплет осенние листья по светлому полю, то выткет цепочку журавлей или синие морские волны.

Вот однажды собрались старики в город за покупками. Пряжа в в доме кончилась:

– Урико-химэко, ты остаёшься одна. Смотри, никому дверь не отпирай! Живут в горах злые чудовища. Аманодзя́ку в лесах прячется…

– Знаю, знаю, он всех передразнивает, на все голоса говорит. Слышала его, не раз слышала.

– Не пускай его в дом, Урико-химэко. Хитрый он, умеет обманывать.

– Не обманет он меня, не открою дверей, – обещала Урико-химэко.

Ушли дедушка с бабушкой, а Урико-химэко села за свою любимую работу.

Ровно и весело стучит ткацкий станок, хоть пляши под его песню:

 
Кикобатато́н
Кара́н-коро́н,
Кикобатато́н
Кара́н-коро́н.
 

А тем временем старики идут всё дальше и дальше. Путь в город неблизкий. Через одну гору надо перейти, через вторую перевалить, а третья в облаках скрылась.

Высмотрел Аманодзяку дедушку с бабушкой своими совиными глазами. Ухо наставил, слушает, о чем они толкуют между собой.

– Купим для Урико-химэко красное платье, – говорит старик.

– А еще узорный платочек. И сластей разных, – говорит старуха.

Облизнулся Аманодзяку. Как бы ему перехитрить стариков, забрать себе все гостинцы?

Побежал Аманодзяку к хижине и начал стучать в дверь одним пальцем: тук-тук-тук…

Тихо-тихо, сладко-сладко заговорил Аманодзяку, словно лесной ручеёк:

– Урико-химэко, открой дверь. Я тебе принёс вкусных груш.

– Не надо мне груш, не отопру дверей. Бабушка с дедушкой не велели чужих в дом пускать.

Аманодзяку застучал чуть погромче: тук-тук-тук… И начал просить, словно голубь воркует:

– Урико-химэко, Урико-химэко, я тебе моток пряжи принёс, тоньше паутины, белее снега. Хочешь покажу?..

Тук-тук-тук…

– Приоткрой дверь хоть на один ноготок.

– Покажи пряжу. Нет, не вижу ничего.

Тук-тук-тук…

– Приоткрой дверь хоть на палец, увидишь.

Открыла Урико-химэко дверь чуть пошире.

Тук-тук-тук.

– Позволь мне хоть голову просунуть! – заревел Аманодзяку, словно медведь.

Испугалась Урико-химэко, выпустила дверь из рук.

Как вихрь ворвался Аманодзяку в хижину. Косматый, мохнатый, рот до ушей, совиные глаза, длинные когти.

– А-а, моя взяла! Теперь я здесь останусь, мне привезут дедушка с бабушкой гостинцы из города.

Схватил он Урико-химэко, взвалил на плечи и унёс в горы. А там крепкой верёвкой привязал её к вершине сосны.

– Здесь тебя никто не услышит.

Плачет Урико-химэко горькими слезами, зовет на помощь.

А хитрый Аманодзяку повязал платочком свою косматую, лохматую голову и сел за ткацкий станок.

«Теперь, – думает он, – так я стал похож на Урико-химэко, никто не отличит. Отдадут мне старики все гостинцы…»

Стучит ткацкий станок как попало, словно о камни спотыкается:

 
Додабата́н, додабат́ан,
Дотяра́й, батяра́й.
 

– Испортил Аманодзяку мой узор, – плачет на дереве Урико-химэко. – Все нити порвал и спутал. Дедушка! Бабушка!

Услышали птицы, встревожились. Коршун над сосной кружит, вороны с криком на ветки садятся, петух крыльями хлопает.

Но вот вернулись старики. Остановилась бабушка перед дверью:

– Ткацкий станок словно бы разладился. Неровно он стучит, не по-прежнему.

Тук-тук-тук…

– Открой нам дверь, Урико-химэко.

– А гостинцы принесли? – откликнулся Аманодзяку.

Ещё больше встревожилась старуха:

– Охрипла наша девочка, уж не простудилась ли?

– Почему так птицы кричат? – прислушался старик.

Но тут Аманодзяку распахнул дверь настежь.

Видит он, стоят перед ним старики, смотрят на него во все глаза, рты раскрыли.

Вдруг старик затопал ногами, замахал руками.

– Кукареку! Кукареку!

От испуга задрожал Аманодзяку, подпрыгнул. Что такое, отчего старик петушиным голосом кричит «кукареку»? Привык Аманодзяку всех передразнивать. Вот и сейчас, сам того не желая, тоже стал кричать:

– Кукареку! Кукареку!

А старуха всплеснула: руками.

– Кар-р, кар-р, кар-р!

Еще больше испугался Аманодзяку, что такое? Отчего старуха каркает, как ворона? От страха у него всё в голове спуталось. Завопил и он:

– Кар-р, кар-р, кар-р…

Бросились старики на Аманодзяку:

– Пироро, пироро, пироро!

Отчего старик кричит, как коршун?

– Пироро, пироро, пироро! – вопит Аманодзяку. – Кар-р, кар-р, пироро, кукареку!

Невдомек ему, глупому чудовищу, что это птицы кричат, подняли во дворе переполох. Старики-то от неожиданности словно онемели, словно языка лишились, молча гонят Аманодзяку: старуха метлой, а старик – бамбуковым шестом.

Бросился Аманодзяку бежать.

А птицы на него налетают сверху, клюют, бьют крыльями…

– Где наша Урико-химэко? – плачут старики. – Где, где она? Жива ли?

– Жива, жива! – отвечают воробьи. – Жива, жива!

– Украли! – галдят вороны. – Украли, украли!

– Вон куда-куда-куда её унесли! – бежит петух к высокой сосне, подпрыгивает, через ямы перелетает, дорогу показывает.

– Дедушка, дедушка, я здесь, сними меня! – просит Урико-химэко.

Полез старик на дерево, отвязал Урико-химэко, привёл её домой.

То-то радости было!

Получила Урико-химэко подарки. Нарядилась и стала краше прежней.

Никогда больше не приходил злой Аманодзяку. Только иногда слышала Урико-химэко, как кричит он далеко в горах:

– Кар-р-кар-р, кукареку, пироро!

 
Кикобататон,
Каран-корон.
 

Всех передразнивает Аманодзяку. Говорит чужим голосом, а свой потерял.

И теперь зовут его: горное эхо.

БОБ, КОТОРЫЙ УМЕЛ ПЕТЬ ПЕСНИ[16]16
  Китайская народная сказка в переводе и обработке А. Клышко.


[Закрыть]

Китайская народная сказка

 В одной деревне жили отец и его сын А-ту. Они обрабатывали своё маленькое поле – тем и кормились.

Ещё только светать начнёт, а они уже в поле работают, головы не поднимают, спины не разгибают. И всё же не было у них достатка.

Отец был стар, А-ту – слишком мал. Мотыга, которой он работал, была пожалуй, в три раза больше его самого.

Вот как-то поспели у них на поле бобы. А-ту нарвал, к обеду стручков и, усевшись на пороге дома, стал их чистить. Чистил и напевал:

– Синие, зелёные, красные бобы! Ай-я, ай-я, красные бобы!

Вдруг чей-то голос сказал:

– Не бывает красных бобов.

А-ту поднял голову – никого. По сторонам посмотрел – тоже никого. Обернулся, в дом заглянул – и там никого.

«Хэ, это мне послышалось», – подумал он и снова принялся за стручки.

– Ай-я, ай-я, синие бобы! Ай-я, ай-я, красные бобы! – запел он.

– Не бывает красных бобов, – ещё яснее, чем в первый раз, прозвучал тот же голос.

Страшно удивился А-ту. Опять посмотрел по сторонам, опять заглянул в дверь, не спрятался ли там кто-нибудь, но никого не было.

– Странно, кто же это говорит?

– Это Доу-эр-боб, – услышал А-ту.

– Где же ты? – спросил А-ту.

– Здесь, в самом большом стручке.

А-ту поспешно отыскал самый большой стручок и только хотел его расщепить, как он сам треснул и раскрылся и оттуда выпрыгнул маленький человечек. От макушки до подошв в нём было не больше одного цуня. А цунь, вы знаете, не больше маленького мизинчика. Кожица его была белой, как снег, а всё остальное было зелёным: зелёные волосики на голове, зелёные брови и ресницы и даже бусинки глаз зелёные. На нём была зелёная одежда и такие же зелёные туфельки.

А-ту даже подпрыгнул от испуга: в первый раз увидел он чудо! Но потом завёл разговор:

– Ты так и живёшь в стручке?

– Да, – ответил боб. – Я всегда живу в самом большом стручке.

– А что ты там делаешь?

– Пою песни.

А-ту очень обрадовался и сказал:

– Как хорошо! Я очень люблю, когда поют. Вот я буду чистить, стручки, а ты мне пой.

И он начал отбирать стручки, а боб запел:

 
Очистишь стручки, поджаришь бобы.
Кушай на здоровье сладкие бобы!
 

Как только боб запел, А-ту почувствовал в себе необыкновенную силу, пальцы его весело затанцевали, и корзина вмиг наполнилась очищенными бобами.

– Чудесно! – прошептал изумлённый А-ту. – Прошу тебя, боб, давай жить вместе.

– Давай, – ответил боб. – Только не забывай обо мне, как бы ты ни был занят. А я буду петь тебе песни.

На следующий день А-ту положил стручок в карман и отправился вместе с отцом убирать пшеницу. Как только его руки дотронулись до стеблей пшеницы, боб тихонько запел:

 
Мы пшеницу уберём и на мельницу снесём,
Мы пшеницу уберём и лепёшек напечём.
 

И снова, услышав песенку боба, А-ту почувствовал в себе необыкновенную силу. Движения его стали стремительными, как порывы горного ветра, и работа пошла вдвое быстрее. Отец, всегда обгонявший А-ту, теперь отставал от него и жаловался на свою старость.

Через два дня А-ту отправился с отцом мотыжить землю. Стручок он снова положил в карман и как только поднял мотыгу, боб запел:

 
Мы работаем опять, раз, лва, три, четыре, пять!
Разрыхлим мотыгой землю, чтобы мягко было спать!
 

Как и в прошлый раз, услышав песенку, А-ту стал работать вдвое быстрее, и отец никак не мог угнаться за ним.

За что бы ни брался А-ту в этот год, он всё делал вдвое быстрее, и, конечно, урожай они собрали вдвое богаче. Амбар доверху был засыпан зерном, баклажаны выросли величиной с кабачки, кабачки – величиной с тыкву, а тыква – величиной с бочку.

Отец хвалил доброе небо – ведь он думал, что просто погода выдалась удачная.

На следующий год, когда снова поспели бобы и А-ту снова чистил их на пороге дома, к нему вдруг подошёл один бездельник. Он очень удивился, увидев, какие у А-ту необыкновенно большие бобы, и спросил, как он сумел вырастить их.

– Мы хорошо взрыхлили землю, – ответил А-ту, – и посеяли бобы, а проросли они сами, зацвели сами и выросли сами такими.

– Так просто быть не может, – сказал бездельник. – Это дело рук какого-нибудь волшебника.

– Какого волшебника? У меня есть лишь боб, который умеет петь песни, – сказал А-ту.

– Умеет петь песни? Обыкновенный боб? – удивился бездельник.

– Нет, не обыкновенный! Это боб, который живёт в самом большом стручке.

– Бестолковый! Это и есть волшебник! И ты ещё чистишь стручки! Ведь ты можешь получить от него всё, что только пожелаешь!

И улучив минутку, бездельник украл у А-ту стручок, в котором жил поющий боб. Ведь воровать он умел – тем и живут бездельники: воровством да чужим трудом.

Прибежав домой, бездельник положил стручок на стол и громко позвал:

– Эй, боб, выходи!

Стручок раскрылся, и маленький человечек выпрыгнул на стол. Его кожица была нежной и белой, как снег.

– Скорей сделай для меня огромный дом! – закричал бездельник.

– Чего ещё ты хочешь? – спросил его удивлённый боб, и кожица его пожелтела.

– Еще я хочу удобную бронзовую кровать, много красивой одежды, ещё хочу… – изо всех сил старался придумать бездельник. – Хочу вкусной рыбы, мяса, засахаренных фруктов, печенья.

– Ещё что? – Теперь кожица у боба позеленела.

– Хочу полный мешок золота! – наконец сообразил бездельник.

– Зачем тебе всё это?

– Зачем? Я оденусь в красивые одежды, наемся вкусных кушаний, лягу на бронзовую кровать и прикажу другим работать на меня.

– А что же будут тогда делать твои руки и ноги? – спросил боб, и лицо его стало пепельного цвета – цвета печали.

– На меня будут работать другие, у меня будет всё, так зачем же я ещё буду что-нибудь делать своими руками или ногами?

Боб подумал и сказал:

– Хорошо, бери мотыгу и иди за мной. Ты найдешь там, в земле, всё, о чём мечтаешь.

Бездельник схватил свою мотыгу, покрытую густой паутиной, спрятал стручок в карман и поспешил на поле.

– Теперь подними мотыгу.

Бездельник поднял мотыгу, уверенный, что вот сейчас он откопает глиняный чан, полный золота, а боб запел:

 
Эй, мотыга, поднимайся, за работу принимайся.
Я привёл лентяя в гости, разомни лентяю кости!
 

В первый раз за всю свою жизнь бездельник заработал во всю силу. Его руки сами поднимали и опускали мотыгу и никак не могли остановиться. Мотыжил, мотыжил, а золота всё не видно было.

– Где же золото? – спросил он.

– Потерпи ещё, – ответил боб, продолжая петь.

У бездельника уже руки онемели, а, кроме разрыхлённой земли и дождевых червей, никакого золота и видно не было.

Взмолился бездельник, запросил пощады:

– Сжалься, боб, не пой больше!

– Привыкай работать, никчемный человек! – пел боб и умолк лишь тогда, когда бездельник упал и шевельнуться уже не мог.

Тогда боб исчез, как будто его никогда и не было.

Не день и не два болели кости у бездельника, но он опять пошёл в поле. И сам пел песню боба и целую весну мотыжил поле – уж очень ему хотелось найти золото. Правда, он так и не нашёл ни глиняного чана с золотом, ни бронзовой кровати, но зато осенью собрал урожай, и у него стало много вкусных кушаний и красивой одежды.

Говорят, что с тех пор он всё время поёт песни, а ведь раньше он и рот открывал только для того, чтобы поесть или зевнуть.

Ну, а что стало с А-ту и его старым отцом?

Оставшись без своего маленького друга, А-ту долго горевал. Тяжело им стало работать без его весёлых песен. Но вот однажды, с трудом поднимая тяжелую мотыгу, А-ту вдруг тихонько запел песенку боба:

 
Мы работаем опять, раз, два, три, четыре, пять!
 

И как будто мотыга стала легче. Всё быстрее и быстрее стал А-ту поднимать и опускать её: ведь песенка боба была волшебной. Снова их маленькое поле дало богатый урожай.

Теперь А-ту, когда работал, всегда напевал песенку боба. Ему так хотелось вырастить самые большие стручки, чтобы опять найти в них маленького Доу-эр и спросить, не знает ли он песен, которые помогали бы его старому отцу собирать в горах хворост.

Ну, а вырастил ли он их? Почему же нет! Ведь с песней, да ещё с волшебной, всё можно сделать.

Вы спросите: где же теперь весёлый Доу-эр? Да он по-прежнему живёт в самых больших стручках, потому что большие стручки вырастают на полях у тех, кто любит работать.

КОЛА-РЫБА[17]17
  Итальянская народная сказка в пересказе Н. Гессе и З. Задунайской.


[Закрыть]

Итальянская народная сказка

В Мессине, на самом берегу голубого Мессинского пролива, стояла хижина. Жила в ней вдова рыбака с единственным сыном, которого звали Кола́.

Когда маленький Кола появился на свет, его приветствовал шум моря. Когда он впервые засмеялся, он засмеялся солнечным зайчиком, прыгавшим на волнах. Едва мальчик научился ходить, он побежал прямо к морю. Игрушками его были высохшие морские звёзды, выкинутые приливом на берег, да обкатанные водой блестящие камешки.

Что же удивительного, что для мальчика море было роднее родного дома!

А мать боялась моря. Ведь оно унесло её отца, брата, а потом и мужа. Поэтому, стоило мальчику отплыть хоть немного от берега, мать выбегала из дому и кричала:

– Вернись, Кола! Вернись, Кола!

И Кола послушно поворачивал к берегу.

Но вот однажды, когда она звала его, Кола засмеялся, помахал ей рукой и поплыл дальше.

Тогда мать рассердилась и крикнула ему вслед:

– Если тебе море дороже матери, то и живи в море, как рыба!

Ничего дурного она не желала своему сыну, просто крикнула в сердцах, как многие матери, когда их рассердят дети. Но то ли этот день был днём чудес, то ли услышал её слова злой волшебник, только Кола и впрямь навсегда остался в море. Между пальцами у него выросла перепонка, а горло вздулось и сделалось, как у лягушки.

Бедная мать, увидев, что натворили её необдуманные слова, заболела с горя и через несколько дней умерла.

Хижина, в которой уже никто не жил, обветшала и покосилась. Но раз в год, в тот самый день, когда у матери вырвалось нечаянное проклятие, Кола подплывал к берегу и с грустью смотрел на дом, куда ему уже больше не вернуться.

В эти дни мессинские рыбаки, их жёны и дети не подходили близко к этому месту. И вовсе не потому, что они боялись человека-рыбу. Кола был их большим другом. Он распутывал рыбачьи сети, если их запутывал морской чёрт – скат, показывал, какой стороной идут косяки рыб, предупреждал о вечно меняющихся коварных подводных течениях. Рыбаки не подходили к старой хижине, чтобы не помешать Кола одолеть своё горе в одиночку. Они ведь и сами так поступали – радость старались встретить вместе, горем не делились ни с кем.

Как-то услышал о Кола-рыбе король. И захотелось ему посмотреть на такое чудо. Король велел всем морякам зорко глядеть, когда они выходят в море, не покажется ли где Кола. Если увидят его, пусть передадут, что сам король желает с ним говорить.

На рассвете одного дня матрос с парусной шхуны заметил в открытом море, как Кола играет в волнах, словно большой дельфин. Матрос приставил ко рту ладони и закричал:

– Эй, Кола-рыба, плыви в Мессину! С тобой хочет говорить король.

Кола тотчас повернул к берегу. В полдень он подплыл к ступеням дворцовой лестницы, что уходила прямо в воду.

Начальник береговой стражи донёс об этом привратнику, привратник– младшему лакею, младший лакей – старшему камердинеру, а уж старший камердинер осмелился доложить королю.

Король в мантии и короне спустился до половины лестницы и заговорил:

– Слушай меня, Кола-рыба! Моё королевство богато и обширно. Всё, что находится на суше, я знаю наперечёт. А что скрыто в моих подводных владениях, не ведомо никому, даже мне. Я хочу, чтобы ты узнал это и рассказал своему королю.

– Хорошо, – ответил Кола и ушёл в морскую глубь.

Когда Кола вернулся, он рассказал много удивительного. Рассказал, что видел на морском дне долины, горы и пещеры. Рассказал о рощах из разноцветных кораллов, о холодных течениях и горячих ключах, что бьют из расселин морских гор. Рассказал о диковинных рыбах, которых никто никогда не видел, потому что они живут далеко внизу, в вечных зелёных сумерках. Только в одном месте Кола не мог достичь дна – у большого Мессинского маяка.

– Ах, какое огорчение! – воскликнул король. – Мне как раз больше всего хотелось знать, на чём стоит Мессина. Прошу тебя, спустись поглубже.

Кола кивнул головой и снова нырнул – только легонько плеснула волна.

Целый день и целую ночь он пропадал в пучине. Вернулся измученный, усталый и сказал королю:

– Слушай, король, я опять не достиг дна. Но я увидел, что Мессина стоит на утёсе, утёс покоится на трёх колоннах. Что будет с тобой, Мессина! Одна из колонн ещё цела, другая дала трещину, а третья вот-вот рухнет.

– А на чём стоят колонны? – спросил король. – Мы непременно должны это узнать, Кола-рыба.

– Я не могу нырнуть глубже, – ответил Кола. – Вода внизу тяжела, как камни. От неё болят глаза, грудь и уши.

– Прыгни с верхушки сторожевой башни маяка, – посоветовал король. – Ты и не заметишь, как опустишься на дно.

Башня стояла как раз в устье пролива. В те давние времена на ней, сменяя друг друга, несли свою службу дозорные. Когда надвигался ураган, дозорный трубил в рог и разворачивал по ветру флаг. Увидев это, корабли уходили в открытое море, подальше от земли, чтобы их не разбило о прибрежные скалы.

Кола-рыба поднялся на сторожевую башню и с её верхушки ринулся в волны.

На этот раз Кола пропадал три дня и три ночи. Только на рассвете четвёртого дня голова его показалась над водой. Он с трудом подплыл к дворцовой лестнице и сел на первую ступеньку.

– Горе тебе, Мессина, настанет чёрный день, и ты обратишься в прах, – заговорил он, едва отдышавшись.

– Расскажи же скорей, что ты увидел! – нетерпеливо воскликнул король. – Что делается на дне?

Кола покачал головой.

– Не знаю. Я и теперь не добрался до дна. Откуда-то снизу поднимаются дым и пламя. Дым замутил воду, от огня она стала горячей. Никто живой, ни рыба, ни морские звёзды, не могут спуститься ниже, чем спустился я.

Король рассердился.

– Раньше я тебя просил, а теперь приказываю: что бы ни было там, внизу, ты должен узнать, на чём стоит Мессина.

Кола-рыба усмехнулся.

– Слушай, король! Ветер и волны не поймаешь даже самой частой сетью. А я сродни ветру и волнам. Мне приказывать нельзя. Прощайте, ваше величество.

Он соскользнул со ступенек в воду и собирался уплыть прочь.

Тут король со злости затопал ногами, сорвал с головы корону и бросил её в воду.

– Что ты сделал, король! – воскликнул Кола. – Ведь корона стоит несметных сокровищ!

– Да, – согласился король, – второй такой короны нет на свете. Если ты не достанешь её со дна, мне придётся сделать то, что делают все короли, когда им нужны деньги. Я обложу податью всех рыбаков Сицилии, и рано или поздно мои сборщики выколотят из них новую корону.

Кола-рыба опять присел на ступеньку лестницы.

– Будь по-твоему, король! Ради детей рыбаков я постараюсь достать до дна. Но сердце говорит мне, что я никогда не увижу больше родного сицилийского неба над головой. Дайте мне горсть чечевицы, я возьму её с собой. Если я погибну в глубинах, вы узнаете об этом.

На серебряном блюдечке принесли чечевицу. Кола зажал её плоские зёрна в руке и бросился в море.

Король поставил часовых у того места, где погрузился в воду Кола-рыба. Семь дней часовые не спускали глаз с морской глади, а на восьмой день вдруг увидели, что по воде плывёт чечевица. Тут все поняли, что Кола больше уже не вернётся.

А вслед за покачивающимися на волнах зёрнами вынырнула удивительная рыба, какой никто никогда не видывал. Верно, одна из тех придонных рыб, о которых рассказывал Кола.

В зубастой пасти она держала драгоценную королевскую корону. Рыба высунулась из воды, положила корону на нижнюю ступеньку лестницы и, плеснув хвостом, исчезла в море.

Никто не знает, как погиб человек-рыба, который пошёл на смерть, чтобы избавить бедняков от беды. Но рассказы о нём передавались от деда к отцу, от отца к сыну.

И вот вправду настал чёрный день Мессины. Всё кругом загудело и затряслось. Горы раскалывались на куски и с грохотом рушились вниз. Земля расступалась, и там, где было ровное место, зияли пропасти.

Вмиг цветущий город превратился в груду развалин. Сбылось пророчество Кола.

Однако люди не ушли из Мессины. Ведь каждому дороже всего край, где он появился на свет и прожил всю жизнь. Оставшиеся в живых выстроили новый город, ещё прекраснее прежнего. Он и сейчас стоит на самом берегу голубого Мессинского пролива.