Текст книги "Светорада Янтарная"

Автор книги: Симона Вилар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Лев какое– то время молчал, выдерживая паузу, словно давал ей успокоиться.

– Вы дочь архонта русов, так ведь? И вы собираетесь защищать передо мной своих соотечественников? Что ж, я не стану корить вас за это желание, как не стал выказывать и недовольства эпарху, хотя понимаю, что в случившемся есть и его вина. Но должен вам заметить, что, сколько бы ни было народов в мире, все они почтут за честь предоставить мне своих воинов. Ибо мы – это вершина мироздания. Это притягивает. Но только русов я не желаю знать! Эти непокорные смутьяны слишком много мнят о себе и потому осмелились не подчиниться нашим законам! И все же я уверен, что, как только настанет время судоходства, их жалкие ладьи опять потянутся к столице мира, а русские купцы заплатят мне положенную дань, чтобы получить право торговать у Золотых ворот Константинополя!

Император замолчал, и по его неровному дыханию Светорада поняла, что, несмотря на спокойный тон, он едва сдерживает гнев. «Патриарх был бы недоволен, узнай, как я рассердила базилевса», – подумала княжна. И еще подумала, что ей не хочется исправлять положение. Она злилась на Льва за его пренебрежительное отношение к ее соотечественникам. Для него они были лишь варварами. А для нее… Ей было хорошо со своими даже в осажденном дворце. Ромеи с их самомнением порой раздражали княжну. Как переживающий за свою честь Ипатий, так и не сомневающийся в своем могуществе Лев.

Они еще какое– то время стояли молча. Почему– то Лев не отпускал ее, но и не собирался уходить сам. И вдруг Светорада уловила некую перемену в его поведении. Казалось бы, ничего не произошло, однако она даже в полумраке ощутила, что базилевс смотрит на нее уже по– другому. Лицо Льва было затенено, ее же освещали отблески пламени: встревоженные глаза, темные брови, янтарные подвески вдоль щек. Внезапно княжна смутилась, как невинная девушка, – ей не хотелось пленять этого мужчину, ибо сейчас они были только мужчиной и женщиной, а Льва тянуло к ней. Он слегка качнулся в ее сторону, и Светорада закрыла глаза, потворствуя его слабости и злясь на себя за то, что не хочет воспользоваться моментом.

Но тут на террасу неожиданно вышел, шелестя широкими светлыми одеждами, Самона – только он один мог позволить себе подобное. Приблизившись, советник стал умолять императора вернуться, ибо им еще следовало обсудить с болгарскими послами положение на границе. Как хорошо, что он уговорил базилевса вернуться в зал! Княжна облегченно вздохнула, когда высокий худой Самона увлек за собой Льва.

А Александр? Светорада надеялась на встречу с ним, но он уже был в одном из малых залов Хрисотриклиния, откуда доносился его голос, его смех. Она видела, как он сидит там между непривычно оживленным патриархом Николаем и глупо улыбавшимся Гаврилопулом. Они смотрели выступления акробатов, один из которых держал на лбу высокий шест, даже не притрагиваясь к нему руками, а по шесту карабкался мальчик в набедренной повязке. На появившуюся в арке прохода Светораду они и не взглянули. И она решила, что пора уходить, ибо других женщин тут уже не было, а важные сановники все больше пили и веселились.

Поздно ночью Светорада долго ворочалась на своем широком роскошном ложе. Из всего случившегося за этот долгий день ее больше всего озадачило и поразило то, что Александр как будто не заметил, что его брат проявляет к ней внимание. Это было так обидно. Светорада едва не расплакалась. Но она утешала себя мыслью, что завтра постарается покинуть Палатий и вернуться к Ипатию. Зенон может подтвердить, что она ничем не запятнала себя.

Наконец Светорада погрузилась в сон. Однако проспала она недолго. Ее разбудили звуки, какой– то шум, мелькание огней. Щурясь на свет, она приподнялась на постели, а потом резко села, прижимая к груди вышитое покрывало. Она смотрела на зажигавших свечи евнухов, церемонных и важных, смотрела, как один из них внес и установил подле ее кровати складной столик, а другой поставил богатое кресло. В открытой двери появлялись и исчезали взволнованные лица ее женщин, даже Дорофея мелькнула, вращая круглыми, как у совы, глазами. И вдруг все они отпрянули, когда в дверном проеме появился император.

Лев был в длинном ночном балахоне светло– серого цвета, золоченые застежки красиво удерживали на его плечах ниспадающие складки… А еще непривычно было видеть базилевса без короны. Его волнистые волосы, короткие на лбу и у висков, сзади спускались на спину темной волнистой массой, борода была аккуратно расчесана. Лев вошел, шлепая широкими, на восточный манер тапками без задников, и отчего– то в этом отсутствии парадного облачения он выглядел как– то неприлично… Неприличным был и его визит к женщине посреди ночи. Светораду охватило смятение, и, хотя княжна прекрасно понимала, с какой целью оставил ее в Палатии патриарх, она не могла отделаться от смущения, будто девственница. Княжна села, вжавшись спиной в подушки, не смея встретиться взглядом с императором.

– У нас появилось желание переговорить с вами, – услышала она голос Льва.

С невозмутимым видом он сел за столик подле ее ложа, один из евнухов положил перед ним чистые листы бумаги и письменные принадлежности, поставил свечу. Потом по знаку императора все вышли, пятясь и низко кланяясь.

Светорада сидела, не поднимая глаз. Лев шуршал бумагами, затем взял в руки перо, поправил фитиль на свече.

– Вам не стоит удивляться моему визиту, госпожа Ксантия, – заговорил он. – Я правитель этой страны, я неустанно работаю ради ее блага и даже ночи посвящаю трудам. Сейчас одной из моих забот является сочинение для воинов под названием «Тактика». Это руководство к действию стратигов и приграничных акритов. Здесь я собрал все, что мне известно о способах войны, описанных в трудах древних авторов, а также о военных приемах ныне живущих народов. Все это может пригодиться. – Он улыбнулся удивленно взиравшей на него Светораде. – Ну– с, начнем? Вы сказали, что ваши русы – отменные воины. Поведайте, что вам известно о способах ведения ими осады, набега или же обороны.

Он макнул перо в чернильницу, серьезно и выжидательно посмотрел на нее.

«Он что, так ухаживает?» – растерянно соображала княжна. Она понимала, что ее вид – ночная сорочка, длинные распущенные волосы – вряд ли способствует серьезной беседе, однако заставила себя поверить, что Льва привела к ней именно та причина, на которую он ссылается. Может, и впрямь ему не спится по ночам не только из– за плотских мечтаний?

И Светорада начала рассказывать, стараясь, чтобы ее речь была как можно понятнее, а излагаемые ею факты заинтересовали столь ученого мужа, как Лев Мудрый. Итак, она стала припоминать, как вел обучение воинов смоленский князь Эгиль, ее отец. Сколько внимания он уделял рукопашному бою, сколько сил отдавал коннице! Но ее отец был варягом, и княжна невольно заговорила о северных воинах, которые слывут лучшими в мире бойцами.

– Так уж и лучшими, – пренебрежительно скривил губы император ромеев, но, видя, что молодая женщина умолкла, жестом велел ей продолжать.

Светорада по– прежнему была озадачена поведением явившегося к ней среди ночи Льва. Но пока он только слушал ее, временами что– то записывал. «Интересно, – думала княжна, – он и с Зоей так же себя ведет? Да и вообще, известно ли невесте императора, где он сегодня работает над своей „Тактикой“?» В любом случае Светорада, желая удержать Льва на расстоянии, старалась увлечь его своим повествованием, а потому касалась всего: и боя на ладьях, и вооружения русов, и действий их конницы. Когда же Светорада поведала, как князья, дабы уберечься от неожиданных вторжений, устанавливают дозорные башни вдоль водных путей, а затем зажигают на них огонь, предупреждая о приближении неприятеля, Лев даже отложил перо. Выглядел он озабоченным.

– Никогда бы не подумал, что варвары способны додуматься до такого.

Он вдруг рассказал княжне, что у ромеев тоже принято подавать сигналы опасности, но не при помощи огня, а благодаря зеркалам, которые отражают солнечный свет. Один из подобных сигнальных маяков, Фаросский, расположен совсем рядом, на высокой башне над храмом богородицы Фаросской, и Ксантия может увидеть его из окна. Лев увлеченно принялся объяснять, что этот маяк последний в длинной цепи сигнальных огней, устроенных на всем протяжении от столицы ромеев до сарацинской границы. Всякий раз, когда в Азии или в Сирии происходит нечто опасное, маяки подают сигналы, чтобы передать весть о случившемся в столицу. Рассказывая об этом, Лев вдруг воодушевился, стал размахивать руками, в одной из которых сжимал перо, даже брызнул на свою одежду чернилами. И при этом вдруг так смутился, что Светорада не смогла сдержать улыбки.

Лев тоже заулыбался в ответ и умолк, глядя на нее. Светораде не понравился изучающий ее взгляд, не понравилось то, как изменилась его улыбка, – она стала откровенно похотливой. И княжна тут же заговорила, словно опасаясь, что эта пауза отвлечет императора от идей его «Тактики».

Она стала рассказывать, что по обычаям русов бой чаще всего начинается с перестрелки, а уже потом сходятся силы. И очень важно, как покажут себя лучники перед боем. Она поведала, что на Руси лук держат вертикально, натягивая тетиву до уха, а вот степняки, наоборот, располагают лук горизонтально. Степняцкий лук короче русского, мощнее, требует больше усилий, иначе не натянуть тетиву, но именно такой, короткий и мощный, лук принят на вооружение у печенегов – стрела бьет из него дальше, и его легче приторочить у луки седла.

Она рассказывала медленно и как– то отстраненно. Ибо вспомнила, как некогда все это объяснял ее первый муж, Стемка, прозванный Стрелком. И вспомнив его, княжна словно отдалилась от императора и этой спальни. Казалось, она воочию видит своего Стему, его невысокую, но ладную фигуру, широкий разворот плеч… Вот он рывком откидывает со лба длинный русый чуб, щурит синие глаза… Светорада умолкла, опустив длинные ресницы, как будто хотела удержать в памяти этот дорогой образ. Ее руки, показывающие работу с луком, замерли, а затем слабо упали на шуршащий шелк покрывала. И опять воцарилась тишина.

– Неужели вам самой приходилось владеть луком? – вывел ее из оцепенения вопрос Льва.

Он пытливо смотрел на нее, но опять– таки не вопрошающе, а взволнованно, может, только чуть удивленно. И вновь в его глазах светилось нечто, отчего Светораде стало не по себе, и она даже бросила взгляд на иконы за его спиной, словно надеялась, что небесные покровители помогут ей. Зря она согласилась потворствовать замыслам Николая Мистика. Светораде казалось, что она просто не в силах отдаться императору после того, как наконец– то позволила возродить в памяти дорогой образ Стемида.

Лев тоже проследил за ее взглядом, оглянулся на иконы, лицо его посуровело. И он стал что– то зарисовывать на пергаменте, но нажал сильнее, чем обычно, так что сломалось перо и он еще больше испачкал пальцы чернилами.

– Я могу поведать и про печенегов, про их способ воевать, – тут же поспешила сообщить Светорада.

К ее удивлению, Лев оживился, услышав про это племя, не так давно появившееся в степях, но уже отвоевавшее значительные территории.

«Может, все и обойдется», – со слабой надеждой подумала княжна, наблюдая, как Лев задумчиво покусывает кончик пера, как блестят его глаза на отстраненном лице, как скрипит по бумаге перо, когда он низко склоняется над листом и пишет, пишет…

И вдруг за дверью раздались голоса, шум, а потом створки распахнулись и на пороге возник кесарь.

Светорада только сильнее прижала к груди выроненное было во время объяснений покрывало. Ей стало так стыдно… Она видела Александра в его свободном светлом балахоне, видела, как он стоит и смотрит на них, удерживая широко открытые створки. Лев даже не выпрямился, только бросил на брата мрачный взгляд и продолжил писать. Или сделал вид, что пишет. Ибо лицо его стало пунцовым, рука дернулась, черканув пером почти с визгом.

– Что тут угодно нашему брату кесарю? – спросил он через миг и надменно посмотрел на Александра.

Лицо Александра сперва выглядело гневным. Потом на нем появилось некое подобие удивления, а через секунду он громко расхохотался.

– Силы небесные! Что я вижу? Мой августейший брат весь в трудах, аки пчела. Даже ночью. Даже в опочивальне полуодетой красавицы!

Он опять захохотал и, продолжая смеяться, вошел внутрь, предусмотрительно закрыв за собой дверь. После этого его смех стих. Он так и стоял у двери, удерживая руки за спиной и переводя взгляд с сидевшего с пером Льва на сжавшуюся в комочек Светораду. Потом неожиданно подошел и небрежно прилег в изножье ее кровати. Подперев рукой голову, смотрел на них по очереди. Глаза его блестели.

– Так– так. Я– то думал, что ты расположил эту наяду в Кувуклии,[92]92
  Кувуклия – царская опочивальня, в нее был закрыт доступ всем бородатым людям, кроме императора.


[Закрыть] у себя под боком, а тебе пришлось пройти к ней половину Палатия. Неужели дражайшую Карбонопсину не желал огорчать мимолетной связью? Или Николаю не хотел давать повод сообщить латинянам, что, кроме женитьбы, ты еще не прочь потешить себя связями на стороне? Как– то все это не вяжется с твоими разглагольствованиями о нравственности, брат.

Александр говорил шутливым тоном, но в его голосе было столько язвительности, что Светорада даже испугалась. Она ожидала, что базилевс разгневается на своевольного кесаря, однако, как ни странно, Лев выглядел скорее смущенным.

– Твои уста всегда готовы произнести скверные речи, Александр. Неужели ты не видишь, что я работаю тут над «Тактикой»?

– Как же, как же, истинный крест. Даже ночью, даже в покоях госпожи Ксантии. Золотистой Ксантии, янтарно– рыжей наяды Ксантии, – добавил он и попытался поймать под покрывалом ножку княжны.

Светорада испуганно отдернула ее, замерла, переводя взор с одного брата на другого. Сердце ее бешено колотилось. Конечно, она обрадовалась, что кесарь отыскал ее среди ночи, что его равнодушие было показным, но в то же время видела, как помрачнело лицо Льва, и понимала, что если базилевс заупрямится, то плохо будет не только ей, но и кесарю.

Однако Александр не боялся брата. Сказал, что раз тот готов обсуждать свой труд по тактике войн, то и ему есть о чем сообщить Льву. Ведь ранее базилевс неоднократно старался привлечь кесаря к написанию «Тактики», даже отправил его по фемным войскам,[93]93
  Фемные войска – расквартированные в фемах (территориальных округах) регулярные византийские отряды.


[Закрыть] чтобы Александр на практике проверил то, что Лев записывает, не покидая покоев Палатия. Но вот он вернулся, ему хочется поделиться познаниями, но император до сих пор не нашел для него времени. Еще бы! Ведь ему куда больше может поведать о войне нежная дева, которую трудолюбивый император вопрошает даже в ночи. Чем же еще заниматься с ней благочестивому Льву, как не обсуждать способы ведения войн?

Лицо императора побагровело от напряжения. Он совсем не царственным жестом поправил за ухом короткий завиток волос, глаза его забегали.

– А ты, Александр, тоже пришел сюда с целью обсудить «Тактику»?

Александр еще шире улыбнулся, глядя на императора. Потом перевел взгляд на замершую княжну.

– Забавное предположение, не так ли, милая? Однако если наш августейший брат повелит, я готов до зари обсуждать в обществе прекрасной женщины любую науку. Но куда с большей охотой я бы вспомнил слова из «Песни песней» Соломона: «На ложе моем ночью искал я ту, которую любит душа моя…»

– Ты иначе смотришь на эти строки, Александр! – гневно повысил голос Лев. – Не забывай, что «Песнь песней» Григорий Нисский[94]94
  Григорий Нисский (ок. 335 – ок. 394) – церковный писатель, теолог и философ, епископ г. Ниса.


[Закрыть] запрещал толковать буквально!

– Ха, известное дело – монахи! Что они в любви– то понимают? Но зачем моему брату базилевсу рассуждать на эту тему? Ты ведь хочешь только одного: обвенчаться с матерью своего наследника. А потому и не пойдешь на скандал ради случайной связи, даже под предлогом написания «Тактики», так ведь? Я же пришел сюда по иной причине: мне не давали спокойно спать прочитанные недавно стихи Ахилла Татия.[95]95
  Ахилл Татий, Таций (II в. н. э.) – древнегреческий ритор, автор романа «Левкиппа и Клитофонт».


[Закрыть] – И Александр театрально продекламировал: – «Неужели ты не знаешь, что значит смотреть на возлюбленную? Видеть ее – большее наслаждение, чем обладать ею…» Правда, тут я не согласен с поэтом. Видеть… Только видеть… когда душа моя, вся в воспоминаниях, еще плачет. И иные слова Премудрого приходят мне на память: «Крепка, как смерть, любовь».

Его голос понизился почти до шепота, глаза подернулись нежной поволокой. Он смотрел на Светораду, а она уже ничего не могла с собой поделать. Она мелко дрожала, глаза ее сияли, дыхание стало сбиваться.

Лев переводил взгляд с Александра на молодую женщину и обратно. И на лице его вдруг проступило неожиданное удивление.

– Так ты знал ее ранее? Ты?

Светорада вспыхнула до корней волос и прижала руки к щекам. И только в глубине ее души осталось легкое недоумение: отчего Лев считает, что Александр не может полюбить кого– то?

Похоже, и сам кесарь неожиданно смутился. Закричал вдруг, подскакивая:

– Да, да, да! Или считаешь, что я ни на что не способен? А она… Ты сам пришел сюда, позабыв обо всем, потому что она такая… такая… Другой такой я не встречал!

У Светорады голова шла кругом. Ведь это было признание в любви! А она так скучала по своему Тритону, грустила, тосковала. Ее сердце вдруг ухнуло куда– то в живот, а потом взмыло к горлу. Она задохнулась негаданным счастьем, заулыбалась, сама не зная, как хороша ее легкая, счастливая улыбка. Ибо она поняла, что Александр не отдаст ее своему брату императору.

Александр вдруг тихо застонал и припал лицом к ее ногам. Замер, обнимая ее колени.

Лев встал. Прошел к окну, потом вернулся. Лицо его вдруг стало суровым и решительным.

– Это благая весть для меня, брат. И если это так, то я отступлюсь. А остальное… Пусть же Бог довершит остальное!

Его голос звучал торжественно, как будто он говорил нечто неимоверно важное.

– Аминь! – глухо отозвался кесарь и еще сильнее обнял колени Светорады.

Император ушел, а Александр все не двигался. Потом, когда Светорада ласково погладила его по волосам, он медленно поднял голову. Лицо его было напряженным и каким– то решительным.

– Наверное, мне нужна была только ты, – сказал он через минуту. – Наверное, само небо уготовило нам встречу на том лазурном берегу.

– Наверное, – тихо, как эхо, отозвалась княжна.

Ей так хотелось в это верить! Она так хотела любить! И Светорада почти всхлипнула, когда Александр резко притянул ее к себе. Ее губы послушно раскрылись навстречу его устам.

Глава 8

Осень пришла в Византию незаметно. Таким же синим и ярким было небо, так же зеленели кипарисы в садах Палатия, такими же жаркими были дни, и открытые сводчатые галереи дворца по– прежнему овевались ароматными зефирами и теплом.

Светораде казалось, что весь мир замер в сиянии ослепительного счастливого света. Она просыпалась в объятиях кесаря, они смеялись и шутили, много болтали, ибо Александр не был так отягощен государственными делами, как его брат. Он был предоставлен самому себе, и ему в его праздном безделии все потворствовали, так как соправитель Льва Мудрого был по сути номинальным правителем. Императора вполне устраивало, что Александр не вмешивался в дела правления. Все, что угодно, только бы Лев чувствовал себя единовластным правителем державы.

Светораду это даже устраивало. Ей нужен был именно Александр, а не его положение. Ей хотелось просто любить и быть любимой.

– Как же ты жадна до ласк, – целуя ее нагое, раскинувшееся на шелковых простынях тело, шептал кесарь. – Я никогда не встречал женщины, столь раскованной и свободной с мужчиной.

Еще бы, если вспомнить, на какой суровой и строгой женщине он был женат. Кто был у него еще, Светорада не спрашивала. У них обоих было прошлое, но в том– то и дело, что в эти мгновения они жили лишь друг для друга, забыв обо всем, что было до их любви.

Тем не менее положение Александра порой отвлекало его от новой возлюбленной, он был обязан вместе с братом совершать торжественные выходы, выстаивать богослужения в храмах, присутствовать на церемониях и приемах. И Светорада, как обитательница Палатия, тоже порой вынуждена была принимать участие во всем этом.

Ничего более напыщенного и бесполезного она ранее не могла себе представить. Каждый жест, каждое действие императора являло собой ритуал, неспешный, значительный, утомительный… И когда рано поутру, еще до захода солнца, княжна смешивалась с толпой позевывающих и переговаривающихся в переходах дворца обитателей Палатия, она понимала, что все это направлено на одно: доказать всем и вся, что без этих обрядов мир не удержится, рухнет… Хотя какое дело было до этого, скажем, плывущим по морям кораблям, кочующим в далеких степях ордам или собирающим в лесах мед диких пчел бортникам? Оказывается, она слишком многое повидала в своей жизни, чтобы благоговеть от медлительных церемоний византийского двора, хотя все царедворцы и священнослужители придерживались совсем иного мнения. Высшая цель! В чем она заключалась? Никто из них об этом не думал, когда все они с трепетом ожидали великого папия,[96]96
  Папий – дворцовый чиновник, по функциям больше всего напоминающий коменданта.


[Закрыть] который должен был торжественно ударить в дверь императорской опочивальни.

– Повелите! – восклицал папий, и специально подобранный хор громко подхватывал:

– На долгие и блаженные времена!

Может, потому что Светораде и раньше приходилось видеть значительных правителей, а может, потому что после того как она удостоилась лицезреть наивысочайшего в ночном балахоне, шлепанцах и с перепачканными чернилами пальцами, ее сердце уже не билось учащенно, когда створки императорских покоев распахивались и Лев Мудрый с важным видом выходил к своим подданным. Над его головой несли пурпурный балдахин с розовыми страусовыми перьями, мерцали отсветами окружавшие его золоченые жезлы и кресты, сияли высокие свечи, позвякивая, раскачивались благовонные кадильницы, и под звуки хора император неспешно двигался по еще полутемным переходам на утреннее богослужение.

В обычные дни базилевс отстаивал утреннюю службу в дворцовой церкви Богородицы, и все стояли и благоговейно ждали, когда он закончит молиться о благе империи. Потом была трапеза, и придворные опять– таки стояли и ждали. Затем объявлялся распорядок дня, сообщалось о приемах и церемониях, и уже тут решалось, кто будет простаивать службу при особе императора, а кому следует ожидать в смежных покоях, на случай, что и он понадобится августейшему. В ожидании царедворцы сидели на скамьях вдоль стен, негромко переговаривались, сплетничали, что– то обсуждали, спорили, делились новостями. Бесхлопотная и высокая служба, когда все ждали, что их вызовут к базилевсу, если вообще вызовут. И так происходило изо дня в день.

Постепенно Светорада стала понимать, отчего Ипатий так не любит службу при дворе. Он был деятельным человеком, и ожидание в Палатии утомляло его больше иной напряженной работы. К тому же его высокая должность миртаита имела столько повторяющих и замещающих ее постов, что по сути от него ничего особенного и не требовалось. Другое дело Зенон. Тот всегда был при деле: вводил или выводил послов, договаривался о встречах, следил за порядком церемониала. Если Зенону случалось увидеть среди царедворцев Светораду, он лишь кивал в ответ на ее поклон, но никогда не заговаривал. Ее положение при дворе было двояким, к ней многие присматривались, ее обсуждали, кто– то заискивал, кто– то брезгливо отворачивался, однако княжна держалась горделиво и с достоинством, и даже самые строгие блюстители нравственности и высокомерные сплетники не смели ее задевать. Она же была довольна, что Ипатий не появляется в Палатии. Ибо он был единственным, чье мнение для нее что– то значило, кто мог заставить ее волноваться, мог разбудить отступившую перед радостью любви совесть. Все же остальные… Она любезно отвечала на ни к чему не обязывающие комплименты Евстафия Агира, отступала в сторону, если видела идущую на очередной молебен Софью Дуку, церемонно раскланивалась с Зеноном, принимала в своих покоях местную сплетницу Анимаису. Именно Анимаиса и сообщила как– то Светораде, как недоволен Николай Мистик связью его подопечной с кесарем.

Сам патриарх заговорил со Светорадой лишь однажды.

– «Напрасны были их песни»,[97]97
  Известная с античности пословица со значением «напрасно трудились».


[Закрыть] – даже пошутил он, когда она склонилась перед ним в переходах Палатия. И, уже отвернувшись, бросил: – Девочка, я умываю руки. Ты сама пожнешь, что посеяла.

«С готовностью, – подумала княжна и усмехнулась в спину главы византийской церкви. – Не получилось сделать из меня орудие своих интриг? Но теперь у меня есть более высокий покровитель, чем вы, владыко!»

И княжна выискивала взглядом за арками переходов пурпурный дивитисий[98]98
  Дивитисий – род парадной туники: обычно длинная, с широкими рукавами, богато украшенная.


[Закрыть] своего ненаглядного кесаря.

Однако Александр в такие минуты редко посылал ей улыбку или веселый взгляд. Несмотря на все свое легкомыслие, он уважительно относился к обязанностям кесаря и на церемониях и приемах держался как– то отстраненно, словно пребывал в особом состоянии от осознания важности миссии.

Приемы обычно происходили в Магнавре – большом тронном зале Священного Дворца. В глубине зала стояли два роскошных трона базилевсов– соправителей, перед которыми на ступеньках лежали драгоценные золотые львы. За троном виднелось золотое дерево, на ветвях которого сидели разноцветные птицы, искусно сделанные из золота и эмали. Под звуки органа и пение хора появлялись император и самбазилевс в коронах и увешанных драгоценностями одеждах. Чтобы еще больше поразить иностранных гостей, в тот момент, когда они входили в зал, птицы на золотом дереве взмахивали крыльями, а львы поднимались и глухо рычали. В то время как послы согласно этикету лежали, распростершись ниц, императоры вместе с троном возносились кверху, а затем спускались уже в других одеяниях.

Светораду сперва все это восхищало, потом приелось. Александр рассказал ей, что эти диковины были искусными механизмами, придуманными неким Львом Математиком,[99]99
  Лев Математик – инженер, живший в IX веке.


[Закрыть] однако сам кесарь пребывал в почти детском восхищении, оттого что владеет столь ценными игрушками. Восторженно говорили об этих механизмах и не раз видевшие подобное чудо царедворцы.

– Никто в варварском мире не может обладать подобными вещами, – рассуждали они, выходя из Магнаврского зала. Говорили полушепотом, словно боялись даже на расстоянии помешать жизни великих правителей, и только позже, рассевшись согласно рангам вдоль стен, украшенных мозаичными панно, придворные уже могли общаться в голос.

Александр тоже был высокого мнения о своей роли самбазилевса. И хотя порой он отзывался о старшем брате императоре раздраженно и без особого почтения, все же считал, что на них со Львом ниспослана особая божественная милость. Молодой кесарь готов был даже замещать Льва на долгих заседаниях синклита, хотя сам говорил Светораде, что синклит уже не играет в управлении особой роли, поскольку Лев свел на нет все его правовые решения, заявив, что теперь обо всем будет заботиться только император.

Лев Мудрый был весьма почитаем и уважаем в державе. Александр же служил украшением двора. Его часто приветствовали громче, чем базилевса, к нему на прием стремились попасть просители, на него взирали восхищенными до слез взглядами. Все знали, что Александр беспечен и больше любит веселиться, чем брать на себя бремя принятия решений, но он был красив и приветлив, он мог приблизить к себе любого, мог возвысить человека по своей прихоти. Прихоть властителей у ромеев была непреложным законом. Божественные, наивысочайшие, благочестивейшие – так говорили о них в Византии. Светораду подобное раболепное отношение изумляло. Она помнила, каким авторитетом пользовался на Руси Олег Вещий, знала о почти мистическом преклонении хазар перед своим каганом, не забыла, как жестко и властно доказывали свое превосходство печенежские ханы, однако она нигде не встречала, чтобы люди верили, что их базилевсы несут волю самого Всевышнего, и преклонялись с такой слепой покорностью.

Тем не менее измены и перевороты были тут самым заурядным явлением. Порой в беседах с княжной Александр беспечно и с озорством рассказывал, как некогда взбунтовавшиеся против некоего императора Маврикия войска ворвались во дворец, казнили правителя, вырезав заодно и всю его семью, причем на трон посадили одного из центурионов, Фоку.[100]100
  Маврикий (582–602), Фока (602–610).


[Закрыть] Рассказывал он и о том, как Юстиниан II был свергнут полководцем Леонием, ему отрезали нос и сослали в Херсонес. Правда, со временем Юстиниан связался с хазарами, и они помогли ему вернуть престол. Однако он так жестоко мстил своим врагам, что вызвал всеобщее возмущение, был вторично свергнут, а затем и обезглавлен.[101]101
  Юстин II Безносый (685–695; повторно 705–711).


[Закрыть] Поведал кесарь и про то, как регентша, императрица Ирина, желая оставаться у власти, велела пленить и ослепить собственного сына Константина;[102]102
  Императрица Ирина (797–802).


[Закрыть] как Лев V Армянин был убит по приказу своего соратника Михаила, не погнушавшегося подослать убийц к императору прямо на Рождество, когда тот молился в храме. И хотя Лев Армянин отбивался паникадилом, его просто изрубили на куски. А Михаил II[103]103
  Лев V (813–820), Михаил II (820–829).


[Закрыть] благополучно взошел на престол, ничего не опасаясь. Да что там ворошить те далекие времена, если даже родной отец самого Александра проложил себе дорогу к трону через жестокое убийство своего предшественника Михаила Пьяницы. Однако, несмотря ни на что, каждый из императоров считался наивысочайшим, божественным, светлейшим и могущественнейшим.

– Все мы под богом ходим, – снисходительно улыбался кесарь, видя, каким напряженным и взволнованным становится личико его возлюбленной славянки от таких рассказов.

Хотя, честно говоря, в чем– то она его понимала. Она сама была рождена у власти и знала, как Олег Вещий вошел в Киев, убив Аскольда и Дира. Когда княжна поведала об этом Александру, он удивил ее, сообщив, что читал про киевских князей. Рассказал, как русы некогда имели дерзость приплыть со своим флотом под стены Константинополя, когда там не было базилевса с войсками, как в городе началась паника. Но тогдашний патриарх Фотий стал молиться во Влахернском храме, где хранится одна из величайших святынь христианского мира – покрывало матери Иисуса Христа. Патриарх Фотий трижды опускал эту реликвию в воды моря, прося великую заступницу о чуде, и Богоматерь откликнулась на призыв и ниспослала на море невероятную бурю, которая разметала корабли русов. Барахтавшихся в воде захватчиков ромеи ловили сетями, как рыб, а потом многие из них были доставлены на ипподром и отданы на растерзание диким зверям. Но самого плененного Аскольда все же помиловали – при условии, что он примет веру Христа и понесет ее в свою варварскую страну.

– Однако он не сдержал обещания, – сухо закончил Александр, и Светорада предпочла отвлечь кесаря, видя, как хмурятся его темные брови.

Александр был прекрасно образован, многое знал, во многом разбирался, владел несколькими языками, играл на музыкальных инструментах, увлекался античными легендами. Светораде всегда было интересно с ним. А еще весело. Ибо ее кесарь был великим выдумщиком. Ему было двадцать восемь лет, но он выглядел моложе своего возраста и по– прежнему оставался беспечным мальчишкой. Он мог затеять игру в прятки с любимой в садах Палатия, пригласить ее в циканистр[104]104
  Циканистр – ипподром для верховой игры с мячом, нечто вроде конного поло в те времена.


[Закрыть] на конную игру с мячом, в которой Александру не было равных, сводить ее в царский зверинец под трибунами ипподрома, где княжна с удивлением взирала на длинношеих жирафов, жутких носорогов или на величественных гривастых львов.