Текст книги "Вчера-позавчера"

Автор книги: Шмуэль Йосеф Агнон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Часть двенадцатая
ЧЕЛОВЕК С ЧЕЛОВЕКОМ…

1

В те дни работал Ицхак в западной части Иерусалима недалеко от Меа-Шеарим и Бейт-Исраэль в Венгерском квартале, насчитывающем около пятнадцати больших домов; в домах этих – триста квартир для семейных учащихся колеля, живут они там бесплатно три года подряд, а иногда и больше, в зависимости от воли филантропа и администрации колеля. Все дома похожи друг на друга: в каждой квартире две комнаты и небольшой уголок, где женщины готовят еду. Большой двор, вымощенный камнем, пролегает между двумя рядами домов – там находится колодец. Как дома похожи один на другой, так и обитатели их похожи друг на друга. Все они – люди солидные, соблюдают заповеди Торы и служат своему Создателю в сытости и достатке. Не прощают они ничего никому ни в делах мирских и ни в делах святых и каждого человека, не похожего на них, преследуют, и позорят, и бойкотируют его, и лишают его халуки и права на развод.

В тот день стояла страшная жара. Ицхак красил снаружи. Солнце разбрасывало огненные искры, и камни двора жгли огнем. Воздух вокруг был белым, как зола в плите, в которой пылает огонь, и водосточные трубы, и железные замки на колодцах с водой, и железные перила ступеней у входа в дома, и выступы, и балконы, и любая вещь, открытая солнцу, пылали. Запах вареного, и печеного, и жареного шел из домов. И запах этот переходил из дома в дом, и из двора во двор, и стоял в воздухе, как если бы все, что варится, и печется, и жарится на огне внизу, варилось, и пеклось, и жарилось бы на огне наверху. И из трех ешив: из ешивы Хатам Софер и из ешивы Ктав Софер и из ешивы Бейт ха-Меир слышится голос Торы, усталый и семикратно повторенный, семикратно повторенный и усталый. И слышится голос чтеца, читающего своим малолетним ученикам.

Стоит меламед перед своими учениками и читает: «Подобен ребенку Исраэль, и полюбил я его, и из Египта воззвал к сыну своему». Когда был народ Исраэля в Египте, он был подобен мальчику, не вкусившему от греха, поэтому полюбил я его, как написано здесь в Писании. «Подобен ребенку Исраэль, и полюбил я его». «Любил я вас», – сказал Всевышний. «И вывел я их из Египта, из печи железной, чтобы пошли за мной, и явил им чудеса: разверз перед ними море, и спустил на них манну небесную, и дал им Тору, и еще много добра сделал для них», – как учили мы в Пятикнижии. А вы, мальчики, послушайте, что говорит пророк ниже – «Позвали их, так те ушли от них. Когда я позвал их и привел в желанную землю, лучше которой нет на свете, и поставил над ними замечательных пророков учить их правильному пути, да не пошли за ними и бежали от них. Может быть, бежали ко мне? Так нет же, а бежали к Ваалам и идолам». Куда вы смотрите, злодеи? Похитит ангел смерти ваши глаза, злодеи вы эдакие, я учу их словам Бога живого, а они поворачиваются к Ваалам и идолам.

Понял Ицхак, что дети смотрят на него в окно. Отвернулся и занялся своим делом. Увидел, что кисти его высохли и кувшин с водой пуст. То, что оставил Ицхак, выпило солнце, а то, что оставило солнце, выпил Ицхак, и не осталось в кувшине даже капли, чтобы смочить губы. Взял он свой кувшин и зашел в один из домов попросить воды. Узнала его хозяйка дома и сказала: «Не ты ли плыл с нами на корабле?»

Посмотрел на нее Ицхак и узнал ее. Протянул ей руку, чтобы поздороваться. Спрятала старушка обе руки за спину и позвала мужа: «Моше-Амрам, Моше-Амрам! Иди и поздоровайся с гостем!» Вышел реб Моше-Амрам и посмотрел на Ицхака, потом сдвинул брови, потом снял очки, потом снова посмотрел на него. Под конец спросил: «Кто это?» Сказала старушка: «Неужели ты не узнаешь его? А я, как только он вошел, тотчас узнала его». Сказал старик: «Это оттого, что твои глаза лучше моих, или, как говорится, женщина знает гостей лучше, чем мужчина. Подожди немного и не говори мне, кто он. Разве не он…» – не успел он закончить, как перебила его старушка и спросила: «Ну, так кто он?» Сказал старик: «Не Яков ли твое имя?» Сказал тот ему: «Ицхак – мое имя». Сказал старик: «Благословен напоминающий забытое. Вспомнил, вспомнил!» Поздоровался он с ним и спросил его: «Что привело тебя сюда?» Сказал Ицхак: «Я занимался своим ремеслом, и захотелось мне пить, и зашел я попросить воды». Сказала старушка: «Сейчас, сейчас я налью тебе!» Сказал старик: «Что это, Дыся? Неужели он будет пить стоя? Пойдем, Ицхак, пойдем в гостиную». Пошел старик и усадил Ицхака на стул. Принесла старушка кувшин с прохладным питьем. Напился Ицхак от души. Стал расспрашивать его старик: «Как ты сюда попал? Ведь ты собирался направиться в мошаву?» И старушка стояла тут же и приветливо смотрела на Ицхака. Каждый, кто знает, в каком состоянии находился Ицхак, поймет его радость. С того самого дня, как умер Шимшон Блойкопф, ни разу, ни с кем не было ему так хорошо.

Сидит Ицхак со старцем, и тот расспрашивает его обо всем. Что делал он после того, как поднялся с корабля на берег Яффы, и куда направился, и как сделался маляром – ведь он совершил алию, чтобы обрабатывать землю? И еще спрашивал он его, сколько еврейских деревень есть в Эрец Исраэль, и сколько вкладывает крестьянин средств в урожай своих полей? Что сеют и что сажают? И как поступают со своим хозяйством в субботу, берут ли в долю гоя, и на сколько? На одну сотую или… и т. д. и т. п. И сам он тоже рассказывал Ицхаку, как он жил за пределами Эрец, о том, что никогда в жизни не позволил себе схитрить ни в связи с субботой и ни в связи с Песахом, хотя другие позволяют себе это. И, слава Богу, не потерпел убытков. Напротив, в награду за соблюдение законов Торы за пределами Эрец удостоился он жизни в Эрец Исраэль. И дай Бог, чтобы смог он жить по Торе в Иерусалиме так же, как он жил у себя в городе. Так сидели они и говорили – и час, и два часа. Не успевал Ицхак ответить на один вопрос, как задавал ему старец другой вопрос, и каждый вопрос сопровождал длинными рассказами. Как всегда у стариков, любая тема напоминает им что-нибудь.

Сидевшая напротив них старушка смотрела добрыми глазами на Ицхака и на мужа, воспрянувшего с приходом гостя. А когда замолчал муж ее на несколько минут, вступила она в беседу и напомнила Ицхаку их плавание по морю. Сколько времени уже прошло, но все еще кажется ей, что ее покачивает на корабле; и ночью, когда не может она уснуть от жары и комаров, представляет она себе огромное море и его синие воды, и смотрит, как борется одна волна с другой и как, в конце концов, примиряются они друг с другом. И то же самое она делает днем, когда солнце пылает и нет ни ветерка, чтобы оживить душу. «Нельзя человеку брать грех на душу, Ицхак! – сказала старушка на идише и шлепнула себя по губам. – Но порой кажется мне, что дорога в Эрец Исраэль была лучше прибытия в Эрец Исраэль, и уж нечего говорить, жизни в Эрец Исраэль. Нельзя человеку брать грех на душу, только, дай Бог, чтобы жизнь его в Эрец Исраэль была подобна его пути в Эрец Исраэль». – «Дай ей высказаться, Ицхак, – сказал старик со смехом, хотя лицо его было грустное, – вечно женщины плачутся и жалуются. Нет ничего нового под солнцем, уже Хава в раю была недовольна. Но мы должны учиться на опыте, не нужно поступать так, как первый человек, который послушался женщину и был наказан. Ты женат, Ицхак? Нет? Ведь из твоих слов следует, что у тебя есть заработок, но, даже если человеку не на что жить (упаси Боже), нельзя ему быть без жены». Взглянул старик на Ицхака с состраданием и сказал ему: «Всевышний, Благословен Он, поможет тебе, и ты найдешь себе пару». – «Аминь, – отозвалась старушка. – Аминь, да будет на то воля Его!»

Радостный и довольный вышел Ицхак из дома старца. Гора с горой не сходится, а человек с человеком встретится. Такого прекрасного приема не представлял себе Ицхак. За все те годы, что они провели вне Эрец Исраэль, они не сблизились, в Эрец Исраэль – сблизились. Все евреи братья – в особенности в Эрец Исраэль. О многом спрашивал его старец. То, о чем Ицхак никогда в жизни не задумывался, после слов старика стало ему близко. «Нельзя человеку брать грех на душу, – повторил Ицхак слова старушки на идише и рассмеялся про себя, – какие такие могут быть грехи у этой скромницы? Нельзя человеку брать грех на душу?..» Встал вдруг его собственный грех перед его глазами, и бесконечная грусть окутала ему сердце, и, как бы пытаясь предать забвению тот период своей жизни, он принялся размышлять о том, как легко было бы не делать того, что он сделал. Но то, что сделано, не воротишь. Совершил человек проступок – он не может очиститься, разве только если раскается. Но здесь – какая польза от раскаяния? Ведь раскаяние в содеянном приходит от самого деяния, а если он женится на Соне, чем это поможет Рабиновичу? Владыка мира! Что же мне делать? Как мне поступить?

2

Прошло несколько дней, и опять пришел Ицхак к старцу. Но второй визит – не первый. Мало того что старик не оказал ему радушного приема, он встретил его сердито. Не приведи нам, Господи, такого, дорогие друзья! Убежден был Ицхак, что реб Моше-Амрам обрадуется ему, а он даже злится. Ох уж эти старики – вначале они приближают тебя, только пошел ты им навстречу – отталкивают тебя.

Когда понял Ицхак, что он лишний, собрался уходить. Сказал ему старик: «Торопишься ты?» Сказал Ицхак: «Я не тороплюсь». Сказал старик: «Если так, почему ты собираешься уходить?» Сказал Ицхак: «Вижу я, что лишний я здесь». Сказал старик: «Почему ты видишь то, что лишнее, и не видишь то, чего не хватает?» Указал он ему на его подбородок и сказал ему: «Если ты за пределами Эрец пренебрегал обязанностью носить бороду, кто в Эрец Исраэль принуждает тебя к этому?» Решил Ицхак показать свой ум и начал говорить с позиции Торы, чтобы было старику приятно. Сказал он ему: «Я слышал, что заповедь отращивания бороды не принадлежит к заповедям, связанным с Эрец». Вскочил старец со своего места, как змеей укушенный. Но тут же сел снова, взял Ицхака за руку и сказал ему: «Друг мой, что ты рассказываешь мне новости? Ведь на бритье бороды наложен запрет из Торы». Затем положил старец свою руку на его руку и сказал: «Садись, будь добр, садись! Если ты не спешишь к полуденной молитве в синагогу, ты не должен бежать». Крикнул старик в сторону другой комнаты: «Шифра, Шифра, принеси угощение для моего гостя!»

Вошла миловидная девушка и принесла воду и сласти. Налила воды в чистый стакан и сказала: «Пусть господин отведает на здоровье!» Посмотрел на нее любовно старик и сказал Ицхаку: «Внучка она моя, дочка дочери». Не успел Ицхак взглянуть на нее, как она вышла. В эти минуты потемнело в глазах Ицхака, и сердце его дрогнуло. На кого был Ицхак похож в эти минуты? На Адама, у которого вынул Господь, Благословен Он, одно из его ребер, и поставил перед ним Хаву. Но Ицхак отвел глаза от этой девушки, потому что считал себя женихом Сони. Явились глаза его сердца, и снова встала перед ним она, девушка эта. Стало грустно Ицхаку Однако крупица радости привносила некую сладость в его печаль.

Часть тринадцатая
ПАМЯТНЫЕ ТАБЛИЧКИ

1

Ицхак закончил красить в Венгерском квартале, и все – довольны его работой. Золотые руки у Ицхака, и все, что он делает, – делает великолепно. Жаль его, этого мастерового, что он не так хорош, как его работа. Одет он в шорты, и нет у него пейсов и бороды. Странно, что реб Моше-Амрам, тесть рабби Файша, принимает его. Да только реб Моше-Амрам – новый человек в Эрец и ведет себя в некоторых вопросах, как в галуте. Хотелось бы знать, что скажет рабби Файш, когда увидит этого «поляка», бывающего в его доме.

Ицхак тем временем малярничал в других районах города. Новые дома вырастают, старые требуют обновления. Этот – оттого что пришло время заново покрасить его, а этот – оттого что видит своего приятеля с обновкой и тоже не желает отставать от него. Иногда работает Ицхак в новом доме, а иногда – в старом доме. Красит двери и жалюзи, стены и потолок, согласно желанию хозяина и состоянию дома.

2

Есть еще одно ремесло в руках Ицхака – это изготовление вывесок и памятных табличек. Во всех концах земли и на далеких островах нашлись благочестивые, щедрые сердцем люди, которые возвели здания и приобрели дворы, посвященные Всевышнему и стране Его, Торе Его и тем, кто ее учит. Каждый человек, любящий Иерусалим и имеющий такую возможность, оставляет по себе память в Иерусалиме – строит дом и посвящает его городу, приобретает двор и посвящает его городу. И когда Господь, Благословен Он, вспоминает своих сынов, то прежде всего смотрит на Иерусалим, видит эти дома и дворы, качает удовлетворенно головой и говорит: «Какой народ создал Я! Разве найдется еще нация в мире, которую изгнал Я из ее страны, но все еще глаза ее и сердце ее – с ней?» И каждый, посвящающий дом Иерусалиму, прибивает к нему памятную табличку, чтобы оставить по себе добрую память в стенах города, и пишет на ней свое имя, и каково именно его пожертвование на вечную память во все времена. Тот, кто заслужил, – пожертвования его приняты, а имя забыто. Тот, кто не заслужил, – имя его помнят, а пожертвованиями его пользуются люди недостойные. Про Ицхака, товарища нашего, говорили в городе, что его краски устойчивы и к дождям, и к ветрам, и к снегу; и его приглашали делать надписи в красках на этих табличках. Насколько прочны его краски? Как-то раз сделал Ицхак надпись на шкуре собаки, и собака эта крутилась в течение многих месяцев на самых разных мусорных свалках, но надпись не стерлась. А почему он решил писать на собачьей шкуре? Об этом будет рассказано в свой черед.

Где же эти красивые памятные таблички, расписанные замечательными красками Ицхака? Неужели зря расхваливали краски Ицхака? Прежде чем спрашивать о табличках, надо спросить о самих зданиях. Часть из них разрушилась, а часть перешла в руки иноверцев. И мало того, даже целые кварталы ушли из наших рук. Сколько денег вложили в эти дома, сколько людей жило в этих кварталах! Сейчас нога еврея не ступает там, слова молитвы «Свят, свят, свят..» и «Благословите…» не слышны там. Но в любом случае добровольные пожертвования эти не были напрасными, ведь евреи, жившие в этих домах, родили сыновей и дочерей, которые в будущем отстроят Иерусалим, и он станет еще прекраснее, чем был когда-то, и уже не покинут они его никогда.

Так вот, кроме покраски домов и утвари, расписывал Ицхак вывески и памятные таблички. Не найдется квартала в Иерусалиме, где бы ты не встретился с красками Ицхака. И даже наши братья, сефарды, которые считаются лучшими ремесленниками, чем ашкеназы, признают, что ашкеназ этот, Ицхак Кумар этот – блестящий мастер, и, когда кто-нибудь из них хочет оставить по себе память, он приглашает Ицхака расписать его памятную табличку своими красками, и нечего говорить о братьях наших, ашкеназах. Короче, нет квартала в Иерусалиме, где бы ты не встретился с красками Ицхака. В Камне Исраэля, и в Доме Исраэля, и в Собрании Исраэля, и в Лагере Исраэля, и в Жилищах Исраэля, и в Спасении Исраэля; в Шатре Моше, и в Памяти Моше, и в Напоминании о Моше, и в Деснице Моше, и в Воротах Моше; в Доме Давида, и в Доме Йосефа, и в Доме Яакова; в домах Оренштейна, и в домах Шимона ха-Цадика, и в домах Ворнера, и в домах Мендла Ренда, и в домах Шмуэля Штройса; в Варшавском квартале, и в Бухарском квартале; в домах колеля Вахлина, и в домах хабадского колеля, и в домах колеля Рейсана; в домах, построенных чиновниками и архитекторами голландского и германского колелей, и в домах сефардов, и в домах марокканцев; во дворе колеля Австрийской Галиции рядом с Меа-Шеарим и в домах колеля Австрийской Галиции в других местах; в Махане-Йегуда, и в Мазкерет-Цви, и в Мишкенот-Шеананим; в Нахалат-Яаков, и в Нахалат-Цви, и в Нахалат-Шиве; на воротах Милосердия, и на Вращающихся воротах, и на Воротах Справедливости; у входов в синагоги и бейт мидраши, у входов в больницы и у входов в миквы, и во многих-многих других местах.

Часть четырнадцатая
БЕЗДОМНАЯ СОБАКА

1

Как-то раз работал Ицхак в квартале Реховот, он же Бухарский квартал. Хозяин дома, богач из богачей Бухары, прибыл из своего города в Иерусалим помолиться Всевышнему в святых местах и поклониться могилам праотцов и праматерей, любимых Всевышним, любезных Небесам. Когда пришло время возвращаться домой, было больно ему уезжать из Святого города, ведь каждый, покидающий его, будто попадает в ад. Но у него в Бухаре было множество дел; а жена и дети настаивали на его отъезде. Говорил он себе: только приехал я сюда и уже должен уезжать? Похож я на птицу, порхающую в воздухе: птица порхает, и вместе с ней тень ее порхает. Откладывал он свой отъезд от корабля к кораблю, и задерживался еще немного и еще немного, и перестал спать по ночам от горя, что он должен уехать отсюда. Сжалились над ним Небеса и вложили в его голову мысль оставить память по себе перед Всевышним. А так как Господь, Благословен Он, любит бедных, то решил богач построить дом для бедняков. Построил он каменный дом и прибил к нему мраморную доску, на которой написано, что дом этот – для бедных, и не подлежит продаже, и не может быть выкуплен до прихода Машиаха. А поскольку Ицхак Кумар приобрел известность замечательного мастера, чьи краски не стираются вовеки, пригласил он его расписать доску своими прославленными красками. И не постоял за ценой, лишь бы тот сделал свою работу хорошо и не экономил на красках. Взял Ицхак кисть и раскрасил доску своими красками. Имя благодетеля покрыл золотом, а слова запрета – алой краской, а слова «для бедных» – черным, и все остальные слова, каждое слово – в свой цвет, пока не засияла доска всеми цветами радуги.

Оглядел Ицхак свою работу и порадовался, как мастер, которому повезло получить работу у щедрого человека, где не нужно было изворачиваться и экономить на красках. Только собрался он вытереть свои кисти, попался ему уличный пес с короткими ушами, и острым носом, и жиденьким хвостом, и шерсть его то ли белая, то ли коричневая, то ли рыжеватая; из тех собак, что бродили по Иерусалиму еще до того, как вошли англичане в Эрец. Поднял Ицхак одну из своих кистей и не знал, то ли он хочет пригрозить ею псу, то ли вытереть ее о его шкуру. Высунул пес язык и уставился на него. Нельзя сказать, что ему захотелось лизнуть кисть, ведь краски – соленые, а собаки не любят соль, но не хотелось ему, чтобы хозяин кисти убрал свою кисть так просто. Протянулась рука Ицхака, и кисть заплясала у него в руках. Направил он кисть в сторону пса, и пес тоже потянулся к Ицхаку; погладил Ицхак собаку по спине, как писец, который разглаживает бумагу перед тем, как начать писать. Потом убрал руку, окунул кисть, нагнулся к псу и вывел на нем несколько букв. Мы не знаем, намеревался ли он с самого начала написать то, что написал, или потом показалось ему, что он обдуманно написал это. Однако к чему нам сомнения эти, посмотрим лучше на его действия. Итак, не остановился один, пока не были выведены на другом каллиграфическим почерком буквы слова «собака». Шлепнул он пса по спине и сказал ему: «С этих пор не ошибутся в тебе люди, но будут знать, что ты собака. И сам тоже не забудешь, что ты собака».

Приятно было ему, псу, прикосновение человеческого существа с этим капающим инструментом в разгар жаркого лета, когда земля стерта, и воздух сух, и нет ни капли влаги в Иерусалиме. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он не убежал, он еще надеялся, что накапают на него еще влаги. Увидел Ицхак, что пес стоит и смотрит на него. Сказал ему: «Что, ты хочешь еще? Достаточно, собака, что я потратил на тебя кисть, полную краски». Вильнул пес хвостом и залаял жалобно. Улыбнулся Ицхак и сказал ему: «Ты ненормальный? Ты что, хочешь, чтобы я расписал твою шкуру, как у тигра, или хочешь, чтобы я раскрасил твое имя золотом?» Поднял пес свой влажный нос и заскулил едва слышно и льстиво. Зачесалась у Ицхака рука, как чешутся руки мастера от нетерпения перед началом работы. Вытер он ее о штаны, чтобы избавиться от этой щекотки, но она чешется еще сильнее. Окунул он кисть и протянул руку. Потянулся к нему пес и уставился на его кисть, будто притянутый любопытством. Но на самом деле не было тут любопытства, а было тут страстное желание; приподнялся он немного и еще приподнялся немного, пока не осталось между ним и кистью почти никакого расстояния. И начала краска капать. Не успела обсохнуть кисть, как уже было написано на собачьей шкуре – «сумасшедшая собака».

Оглядел Ицхак собаку и остался доволен. Когда наши раввины, жившие в Эрец Исраэль, предавали какого-либо человека анафеме, они привязывали бумажки к хвостам черных собак, писали на них: такой-то, сын такого-то, предан анафеме, и отпускали собак бегать по всему городу и предупреждать людей, чтобы те отвернулись от него. А вот писать на шкуре собаки не догадался до него ни один человек в мире. Хотя – нет ничего нового под солнцем, все, что человек делает и сделает в будущем, уже делали до него и до тех, что жили до него. И сейчас еще помнит Иерусалим, как однажды предали анафеме одного «умника», который хотел изменить что-то в городе без согласия на то «Хранителей стен»[62]62
  Хранители стен – религиозная антисионистская группа.


[Закрыть]; собрали они тогда стаю собак и написали на их шкурах: вероотступник такой-то и такой-то отлучен и предан анафеме. Огляделся Ицхак по сторонам, как мастер, которому удалась его работа и ему хочется убедиться, что и другие видят это. Был полдень, время обеда, и не было ни души на улице, и даже тот, кому нечего есть, сидит у себя в комнате оттого, что стыдится своей нищеты. Пожалел Ицхак, что никто не видит. Однако утешился, что увидят – потом. Дал он пинка псу, пусть бегает по городу и прославляет его деяния. Разинул пес пасть и взглянул на него с удивлением. Только что заботился тот о нем с любовью, а теперь пинает его? Перевел он взгляд на ноги Ицхака. Глаза этого человека улыбаются, а ноги сердятся? Неужели ноги его не знают, что он улыбается? Так или иначе, пес упал духом, и кончик его носа похолодел. Опустил он хвост и стоял униженный, с опущенным хвостом. Позабыл Ицхак о собаке, увязал свои кисти и собирался пойти к заказчику за деньгами. Вскинулся пес и начал вертеться у него под ногами. Поворачивает Ицхак в одну сторону – идет пес за ним, поворачивает в другую сторону – плетется пес за ним, и повсюду поднимает пыль. Прикрикнул на него Ицхак грубо и отогнал его. Развернулся пес под ногами Ицхака и поднял морду к его кисти. Задел ведро с краской и чуть не опрокинул ведро себе на морду. Ударил его Ицхак ногой так, что полилась кровь. Взвизгнул сдавленно пес, и завыл, и вскочил на ноги, и бросился бежать.

2

Бежал и не знал, куда бежит. И на что бы он ни натыкался, все причиняло ему боль. Тут ранила его колючка, а тут – выступ стены, тут – бараний рог, а там – дорожные кочки. И уже от головы и до кончиков когтей на лапах не было на нем живого места. Останавливался, и смотрел на своих злоумышленников, и весь кипел от злобы, что ушел из места, полного жизни, а пришел в место, полное бедствий. Пролаял он: «Ой! Ой! На мне сбылась человеческая пословица: стоила собака палки и получила ее». Оглядел себя строго и сказал: «Что ты валяешься, как падаль вонючая? Вставай и иди!» Выпрямил хвост, поднялся на ноги и побежал легко и проворно; так бегают собаки, ведь они ступают на кончики пальцев, а не на ступню, не как человек и медведь, переступающие с пяток на пальцы. И так он бежал, пока не прибыл к себе в Меа-Шеарим.

Но когда прибежал пес в Меа-Шеарим и кинулся к своей норе, где хотел посидеть спокойно и отдохнуть от своих мытарств, пришел в ужас весь квартал Меа-Шеарим, и все «двуногие», мужчины, женщины и дети, бросились бежать в страхе. Был пес уверен, что все бегут слушать драш моралиста. А так как бежали все, уверен был пес, что ребе Гронем Придет Избавление – вот кто будет говорить, весь Иерусалим спешит услышать его откровения – знает он, в чем люди согрешили и в чем должны раскаяться. И поскольку псу было не до того в эти минуты, не сказал он: до чего хороши ноги у евреев, когда они бегут слушать назидания морали. Но поджал хвост и сказал: до чего слепы глаза у евреев, видят и не понимают, что они видят. Крикун этот… Даже колени его не потеют во время его воздыханий. Только человеческие существа способны так заблуждаться, они своим глазам верят. Но и пес тоже побежал, как и все собаки – если собаки видят бегущих людей, тотчас бегут за ними. Когда прибежал – понял, что ошибся. Нет здесь ни ребе Гронема, ни его драша, но есть тут нечто, чего никогда не было. Понюхал немного здесь и немного там, и не учуял своим носом, что это. Залаял он громко и спросил: куда их ноги несут? Но каждый, кто слышал его лай и видел его и ту самую надпись на его спине, хватал ноги в руки и убегал с воплем: «Бешеная собака! Бешеная собака!» Когда множество голосов звучит одновременно – трудно что-либо услышать, зато вопль, покрывающий голоса, – слышен. Вопль этот несся из конца в конец Меа-Шеарим, но не ясно псу было, что он означает. Решил переждать, пока успокоятся люди, и тогда он снова спросит. А пока что разинул пасть почти до глаз, как бы призывая свой рот на подмогу зрению. Начали лавочники швырять в него каменные гири весом в унцию и железные гири весом в фунт. Решил он, что послал его сюда высший суд справедливости выяснить, не фальшивые ли у них гири. Принялся он вопить: «Гав! Гав! Разве могу я проглотить все фальшивые гири и спрятать их от глаз посланцев суда?» Если бы гири эти весили, как положено, они умертвили бы его, да только пожалел Господь, Благословен Он, собаку и уменьшил их вес. Воззвал пес к небесам: «Сыны твои согрешили, а я наказан!» Еще не затих его вопль, как попрятались все мужчины, и женщины, и дети в домах и заперли двери. Опустел весь Меа-Шеарим, и не осталось ни одного живого существа снаружи, кроме этого пса.

Стал ему докучать голод, ведь весь тот день он не пробовал ни крошки; когда же он вылез из своей норы поискать себе чего-нибудь поесть, случилось с ним так много всего, что он позабыл о еде. Теперь, когда он стоял без дела, заурчало у него в животе, и внутренности его завопили: «Гав! Гав! Накорми нас! Гав нам что-нибудь поесть!» Сделал он вид, будто не понимает, что речь идет о его собственной утробе, и стал оглядываться вокруг, будто бы он не знает, кто это кричит. Увидел открытую мясную лавку, источающую ароматы, – и мясо лежит там, и всякого рода еда. И если бы захотел он, мог бы набить себе брюхо и съесть все, что душа пожелает без помех. Но он был так поражен, что не притронулся ни к мясу и ни к чему иному. И в то самое время, когда его утроба дивилась, что он отказывает себе в мясе, он дивился на мир – только что такой шумный и теперь такой притихший. Огляделся он по сторонам – кругом пусто. Иногда человеческая фигура показывается в окне. Как только пес бросает взгляд на нее – тотчас исчезает. Послышался вдруг звук, исходящий из устройства, отбивающего часы. Навострил пес оба свои уха, чтобы лучше слышать, ведь по природе своей любил всякого рода звуки, пытаясь определить, который час. Начал считать: один, два, три… и остановился; ведь что мы выигрываем оттого, что знаем, который час, если нам неизвестно, кто владелец часов: турок или араб? Поднял он глаза к небу и взглянул на звезды и планеты, все они на своем обычном месте, как всегда вечером в тот час, когда сыны Израиля приступают к вечерней молитве; а тут ни один человек не идет молиться ни в синагоги, и ни в бейт мидраши, и ни в другие места, где может собраться миньян. Поднялась в его душе жалость к тем неприкаянным душам в мире, что остались без кадиша. Сколько денег они завещали, чтобы говорили по ним кадиш и учили в их честь отрывок из Мишны, а тут ни один человек не раскроет рта и не произнесет святые слова. Задрал пес морду к запертым домам и закрытым ставням и завыл. Нечего приписывать собаке ненужные мысли вроде того, что намеревался он разбудить мертвых, дабы те встали из своих могил и пришли судиться с живыми; но можно предположить, что он хотел разбудить живых, чтобы те оказали милость мертвым. Увидел он, что нет ответа, и замолк. Но ненадолго – не жалел он своей глотки и снова и снова принимался лаять. Когда понял, что все его вопли напрасны, махнул разочарованно хвостом, и поднялся со своего места, и отправился восвояси.

3

Пошел он, держась по правую сторону от хвоста, и направился к Угловым воротам. Понюхал немного тут и немного там, и побежал, и поднялся к домам Витенберга. Понюхал немного тут и немного там, и обогнул несколько домов и несколько дворов, и вошел в Варшавский квартал. Понюхал немного тут и немного там и направился к домам Уренштейна. Понюхал немного тут и немного там и направился к скалам неподалеку от Бухарского квартала. В это время сидели там парочки, девушки и юноши, как обычно в летние вечера, и говорили друг другу слова, которые даже Адам не говорил Хаве в райском саду. Как только учуял пес запах человека, кинулся он радостно к ним и встал рядом с ними. И от радости громко залаял, так что понесся его лай от скалы к скале. Услышали влюбленные, и тут же были позабыты их клятвы друг другу, что даже смерть не разлучит их. Пальцы юноши, переплетенные с пальцами девушки, разжались, а сами их обладатели кинулись бежать – ведь уже разнесся слух о бешеной собаке, разгуливающей по городу. Помчался он – туда, а она – сюда, и снова стояли скалы, похожие на скалы пустыни, без человека и без любви. И пес тоже стоял, как камень, без любви и без человека. И что-то вроде удивления застыло на его морде, и что-то вроде вопроса трепетало в пасти и висело на языке. Что это? В любом месте, где ни увидят его люди, – или град камней, или бегство. Охватило его чувство одиночества и тоски. Поднял он нос и уши. Шагов человека – не слышно, и запаха человека – не слышно.

Услышал он вдруг звук. Этот звук был не что иное, как стук его сердца. Напала на него слабость. Была эта слабость похожа на живое существо, и все его тело поддалось ему. В каждом органе своего тела он чувствовал боль. И снова стало крутить у него в животе, голод напомнил ему о себе. Оставил он скалы и вернулся в Меа-Шеарим.

Все дома в Меа-Шеарим стояли запертыми, и не было ни души на улице. В противоположность этому все магазины – открыты, и самая разнообразная еда лежит на прилавках. Похватал он все, что попало ему в рот, и наелся до отвала. И когда набил он брюхо самыми разными вкусными вещами, пошел к своей норе. Свалил его сон, и он задремал.

4

Хорош ночной сон, тем более для того, кого преследовали весь день. Преследователи безмолвствуют и не тревожат твой сон. Прохладный ветер дует, и не так досаждают укусы блох и комаров. Итак, лежал пес в своей пыльной норе и чувствовал во всем теле какую-то сладкую дрожь, будто бы тыкают в тебя мороженым, а ты наслаждаешься, как если бы тебя ласково гладили. И все, что случилось с ним наяву, казалось ему сном. Иногда он повиливал хвостом, как он обычно виляет хвостом во сне, и скулил задушенным воем. А когда наступило время после полуночи, время, когда лают собаки, и захотел он встать и залаять, навалилась на его тело тяжесть, и не смог он встать. Явился Меа-Шеарим и забросал его призраками так, что он весь покрылся призраками; выскочил из-под груды призраков скелет волка – и обернулся шакалом, и лисицей, и собакой, подобной которой нет в этом мире. Встала шерсть пса дыбом, даже те волоски, на которых написал маляр те самые два слова (не стоит вспоминать их). Загремели кости скелета и произнесли: «Не бойся! Ведь мы – твой отец, а ты – наш сын». Не приведи нам Господи видеть страшные сны такие. Даже идолопоклонники не попадают после смерти в такой страшный мир.