Текст книги "Легионы просят огня (СИ)"

Автор книги: Шимун Врочек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 7. Восстание

Цирюльник стирает с моего подбородка остатки оливкового масла. Прикладывает полотенце, смоченное в отваре шалфея – горячо! От чаши с кипятком тянутся изгибы пара…

Когда цирюльник заканчивает, я оглядываю себя в зеркале. Сойдет.

Бритье – довольно болезненная процедура. Особенно с местной водой, от которой лицо сохнет.

А мне пора тренироваться.

После того как мы с Титом Волтумием встретились в бою с шестью «гемами», я понял: нужно вернуть форму. А случай в таверне «Счастливая рыба» убедил меня внимательней отнестись к занятиям.

Потому что одних навыков уже недостаточно. Тело отвыкло. Нужна практика.

Глядя, как центурионы третируют новобранцев, как гоняют их целыми днями, я могу только качать головой. Такие нагрузки уже не для меня… нет, спасибо.

Я бы умер просто. Мне даже не верится, что когда‑то я выдержал целый месяц в школе наравне с настоящими гладиаторами…

И меня даже не убили.

Хотя не сказать, что совсем не пытались.

А сейчас тренировка – единственное, что помогает мне не думать о дурацком Воробье и перемещении душ.

* * *

– Надо тебе больше мяса есть, – говорит Метелл. – Ты какой‑то вялый.

Качаю головой. Я насквозь мокрый от пота. В легатской палатке места для тренировок хватает, и тут – в отличие от улицы – тепло. Поэтому уже полтора часа мы с Метеллом фехтуем.

– Тут ты промахнулся, дружище. Настоящие гладиаторы не едят мяса.

Метелл поднимает брови.

– Серьезно?

– Совершенно.

Метелл – самый молодой трибун в Семнадцатом легионе. Высокий темноволосый парень.

Мой начальник конницы.

Он энергичен, обаятелен и обожает дурацкие шутки. Поэтому мысль заехать своему легату палкой по ребрам кажется ему ужасно забавной…

– Совсем не едят? – он потирает подбородок. Темные глаза блестят от смеха.

– Именно. Все гладиаторы, которых я знал, питались в основном тушеными овощами и овсяной болтушкой. Такая еда помогает набрать вес и оставаться большим и страшным.

Метелл качает головой. Я усмехаюсь. Еще бы, я тоже сначала не верил.

– Ответь мне на один вопрос: кто, по – твоему, выносливее – волк или бык?

Тут я понимаю, что бык – не самый удачный пример.

Германец Стир. Полусумасшедший великан с разными глазами.

Серебристая фигурка Быка, вымазанная кровью…

Я морщусь.

– Пожалуй, бык, – говорит Метелл. – А что?

– Гладиаторы – это сражающиеся быки, а не волки.

– Хорошо, что не коровы.

Что я говорил про дурацкие шутки?

Сейчас в Риме существуют четыре государственных школы гладиаторов.

Большая школа и Утренняя школа специализируются на бестиариях, убийцах зверей. Там бойцов готовят четыре года. В школах Галлов и Даков срок обучения в два раза короче.

Конечно! Человека убить гораздо проще.

Я же регулярно упражнялся с оружием на Марсовом поле. Это традиция. Кто из римской молодежи этого не делал?

Ну, многие не делали – если уж быть честным.

Времена изменились.

Сейчас молодого римлянина проще застать в банях, чем на поле боя.

Впрочем, Марсово поле – это так, баловство. И даже гладиаторская школа – баловство. Главному меня научили в доме моего отца. Бывшие гладиаторы – изрубленные, искалеченные, изуродованные, но сумевшие выжить – приходили к нам каждый день. И мы старались. Вместе с молодыми гладиаторами мы, сыновья Луция Деметрия Целеста, главы рода Деметриев, набивали синяки и шишки.

Впрочем, это все равно бы ничего не дало…

Не будь одной мелочи.

У меня – талант.

* * *

Мы занимаемся.

Я хватаю воздух ртом. Деревянный меч в руке весит больше, чем сорокалибровый мешок с солью.

Ничего, ничего. Еще немного. Я этому наглецу покажу, как надо драться!

Метелл, молодой и дерзкий префект конницы, щурится, наклоняет голову. Выставляет деревяшку, идет ко мне. Я жду.

Жду, когда он по – особому поведет головой. Я изучил его привычки. Когда Метелл готовится ударить, он делает резкое движение подбородком… вот оно!

Отбой, удар. Выпад! Моя деревяшка глухо ударяет его в грудь. Бум! Он отшатывается…

Я поднимаю меч, салютую Метеллу. По деревянному клинку четким узором идут следы ударов.

– Ты убит, – говорю я.

Метелл качает головой.

– Как ты это сделал?

– Это просто.

Я показываю. Это действительно просто.

При этом с меня пот льет ручьями.

В палатку входит один из эквитов. Он весь пропах конским потом. Лицо в пятнах дорожной грязи. Когда он хлопает себя по груди кулаком, взлетает облачко пыли.

– Приказ пропретора! – чеканит он. – Где ваш хозяин?

– Кто ты? – спрашиваю я.

Он презрительно оглядывает мою грязную тунику, мое потное и раскрасневшееся лицо. Деревянный меч, который я по – прежнему держу в руке…

– А кто ты, раб? – спрашивает гонец. Метелл хмыкает.

– Легат Семнадцатого.

…Хохот префекта конницы прямо‑таки режет уши.

Всадник на мгновение теряет дар речи. Затем выпрямляется и салютует – четко и энергично. Словно ничего не произошло.

– Нума Деций, – докладывает он. – Первая турма, Восемнадцатый Верный легион.

Мгновение я вспоминаю, кто есть кто.

– Декурион, в чем дело?

– Вас просят на военный совет, легат. Пропретор сейчас в лагере Восемнадцатого легиона.

– Хорошо, – говорю я. «Какого черта Вара принесло сюда, в летние лагеря?»

Я бросаю деревянный меч Метеллу. Он ловит его в воздухе, улыбается.

– Дела, – говорю я. – В другой раз получишь по шее, префект.

– Хорошо, легат.

Метелл хохочет, скаля отличные зубы. Словно он лошадь.

– Хорошая причина увильнуть, легат. Иначе я бы крепко настучал тебе… вам по… хмм… афедрону.

Угу, самое время блеснуть знанием греческого.

– Хвастун самнитский.

– Простите, легат, – говорит всадник. – Вас просили поспешить. Дело срочное.

Мы с Метеллом переглядываемся.

– Что случилось? – спрашивает он серьезно.

Всадник медлит.

– Ну!

– Германцы восстали.

Сначала я думаю, что ослышался. «Они откусят нам пальцы», вновь слышу я голос Нумония Валы.

– Что – о?!

* * *

Марсы – небольшое племя германцев. Они поклоняются какой‑то своей Богине. Это все, что я о них знаю.

– Марсы перебили римских судей и легионеров, что были посланы вершить суд на месте, – докладывает гонец. – Гемы обошлись с ними… очень жестоко, пропретор.

Вар поднимает голову. Лицо усталое и нездоровое, левый глаз подергивается. Запах шиповника настолько сильный, что меня начинает мутить.

– Как? – говорит Вар. – Как они обошлись с нашими воинами и судьями?

Гонец бледный, словно сам это видел.

– Они…

– Говори же! – кричит пропретор.

Гонец вскидывает взгляд, на щеках – красные пятна.

– Гемы их распяли.

Всеобщий вздох.

Я вспоминаю, как приехал в Германию. Кресты с распятыми германцами вдоль дороги. Мухи, кружащие над изуродованными ступнями, синие пальцы. Десятки казненных. Это был ответ на смерть моего брата.

Мы распинали варваров – по римскому праву. Гемы ответили нам тем же.

Все честно.

Крики, ярость, гнев. Лица трибунов искажены.

Распятие – позорная казнь.

– Теперь дело за нами, – Арминий, который на самом деле Луций, прерывает молчание. Все оборачиваются на этот негромкий сильный голос. – За Римом. Ответ должны быть мгновенным… и сокрушительным. Пугающим. Иначе это будет воспринято как слабость, пропретор.

Мой мертвый старший брат.

Мой…

– Варвар прав, – говорит легат Девятнадцатого легиона, изнеженный и чахлый побег от ствола Ромула и Рема, Гортензий Мамурра. В каштановых кудрях вяло переливается отсвет лампы. – Мы должны наказать мятежников. Задавить восстание в самом начале, в зародыше! Чтобы Германия ужаснулась. Чтобы варварские матери пугали детей вашим именем, пропретор!

Вар опускает голову и бродит по палатке. В покоях Нумония несколько мраморных бюстов – в основном это философы. Пропретор останавливается и задумчиво рассматривает каждый.

Платон, Аристотель, Сократ, еще несколько бородатых мужиков. Греки. Даже я не всех помню.

Вот уж не думал, что Нумоний интересуется философией. Я смотрю в затылок легата Восемнадцатого легиона – там толстый шрам. Памятка от сарматов, с которыми легат сражался, будучи молодым префектом конницы.

Мы ждем.

– Пропретор? – повторяет Гортензий Мамурра.

Вар вздрагивает. Поднимает голову.

– Где царь марсов?

– Исчез, – отвечает Нумоний.

Вар облизывает губы.

– Я принял решение, – голос у него внезапно сел. – Мы не можем оставить это без внимания. Поэтому… – он медлит. – Кажется, у нас есть заложница из племени марсов?

Я вздрагиваю. Заложницы!

Туснельда, прекрасная германка. Она тоже одна из них.

Правда, царь хавков, Сегест, до сих пор был верен Риму. Я сжимаю зубы. Надеюсь, так оно и останется.

Но почему – марсы?

* * *

– Римлян – резать! Бей! Убивай!

Бьется в истерике человеческая толпа. Бежит человеческая толпа. Рвет и мечет человеческая толпа.

Словно мутный дождевой поток, сметающий все на своем пути.

Хлодриг выступил вперед, поднял римский меч. Трофейный. Хлодриг забрал его у патрульного легионера – мальчишки лет семнадцати. Это было просто. Даже слишком. Кровь забулькала, когда мальчишка упал. Хлодриг с интересом наблюдал, как она пузырится и течет на землю. Мальчишка хрипел и дергался. Лицо юное, еще в подростковом пушке. Глаза широко раскрыты.

Хлодриг присел рядом, наблюдая, как пыль намазывается на смуглую кожу легионерчика. Тот зажимал руками горло, но кровь все равно текла. Смешной все‑таки они народ, римляне…

Хлодриг положил фрамею на землю.

Старое верное оружие. «Давно я ее не доставал». Еще с того набега за Рений, когда большим отрядом они прошли по Галлии и разворошили несколько римских поселений. Сейчас по всем германским землям пошел зов – восстание близко. Римлян – убивать. Но первыми… Первыми восстать должны были марсы, племя, к которому принадлежал Хлодриг.

Восстать и – первыми попасть под удар Рима.

Затылок свело. Неужели легионы дотянутся и сюда? Раньше им удавалось. Но сейчас все будет по – другому.

Или нет?

Человек в маске говорит, что время римлян ушло. Сейчас наше время. Племена хаттов, бруктеров, лангобардов, гиперов, херусков, ангривариев и фризов – все должны восстать. И повернуть оружие против Рима.

Так же, как марсы.

Паренек – римлянин продолжал дергаться. Хорошо, что догадался зажать артерию руками. Иначе бы уже истек кровью, а это неинтересно.

Хлодриг поморщился. Поднял меч римлянина и осмотрел клинок. Железо. Не очень хорошее, но отлично заточено. Гнется, но и режет.

Пожалуй, этот меч все‑таки может пригодиться.

– Варвар! – позвали сверху.

Хлодриг выпрямился. Тщательно отряхнул пыль со штанов. Поднял голову.

Старого центуриона приколотили к кресту – не очень умело, но для начала сойдет. Седые волосы, лицо, черная от синяков грудь и подшлемная повязка – в запекшейся крови. Край повязки разлохматился. Ветер теребит ниточки с багровыми комочками.

Разбитые губы центуриона шевельнулись.

– Оставь… мальчишку… в покое. Ты… я убью.

Хлодриг засмеялся. Этот старик еще угрожает!

– Я… те… бя найду… ты… ублюдок.

Хлодриг покачал римским мечом, ловя отсветы. Забавно.

– Я видел ваших орлов, старик. Они из золота, правда? – полузабытая латынь. Служба в германской когорте в Паннонии многому научила Хлодрига, в том числе и языку. А еще – снимать добычу с трупов, пока не подоспели мародеры из числа легионеров.

– Орел… выклюет тебе… – старик задохнулся, закашлял. – Гла… за…

– Лучше бы твоему орлу быть из золота, – продолжал Хлодриг. – Мы убьем много римских свиней в этот раз. Я раздобуду себе такого орла – и стану богаче. Вот увидишь, старик. Ах, да… ты этого не увидишь. Прости, старик.

Римлянин поднатужился и плюнул.

Красно – черный сгусток плюхнулся в пыль рядом с ногой Хлодрига.

Германец расхохотался.

– Эх, старик, старик… Все у тебя не так, не по – человечески.

Он кончиком римского меча срезал полоску кожи с бедра легионерчика. Потекла кровь, красным заливая смуглую кожу. Мальчишка забился, открыл рот… Булькнуло. Хрип. Но больше – ни звука. Хлодриг кивнул. Очень удобно. Перерезаешь горло, потом они тихие.

Хлодриг резал и смотрел. Наконец, в глазах мальчишки медленно погас огонек. Кончено. Жаль.

– У… бью, – центурион все еще не успокоился. Упрямый старик.

– Не накаркай, – сказал Хлодриг и вытер меч о синюю тунику мальчишки.

* * *

Ализон, провинция Великая Германия.

Девушку выводят. Помост возвышается над площадью – поэтому кажется, что девушка ступает босыми ногами по головам зрителей.

Казнь.

Легионеры охраняют помост. Они стоят с невозмутимыми каменными лицами.

Палач привязывает девушку к столбу,

Она юная и симпатичная. Короткий нос. Веснушки – болезненно яркие на белом лице.

Она виновата только в том, что она дочь царя марсов. Марсы – германцы, что нарушили клятву на верность Риму.

И значит, заложница должна умереть.

Веревочная петля сжимает ей горло. Глаза девушки расширяются от ужаса.

Палач заходит девушке за спину и вставляет деревянную палку в петлю.

Ожидание. Долгое и мучительное. Площадь замирает.

– Можно начинать, пропретор? – спрашивает чиновник вполголоса.

Квинтилий Вар моргает, словно только что проснулся. У него утомленный больной вид. Он делает вялый жест – давайте.

Чиновник машет палачу. Тот кивает: понял. Это крепкий, но совершенно обычный с виду человек, увидев такого в толпе, даже не подумаешь, что перед тобой – тот, кто отнимает жизни.

Палач берется двумя руками за концы палки.

Начинает закручивать.

Раз оборот, два, три…

Петля сжимается. В конце концов, она сожмется до предела и удавит жертву.

Отчетливый, жуткий скрип веревки.

Общий вздох.

– Будьте вы прокляты, римляне! – доносится из толпы одинокий голос. – Будьте вы прокляты!

* * *

В легионах царит оживление.

Германцы взбунтовались? Нормально. Ничего нового.

Отправят какую‑нибудь когорту для усмирения бунтовщиков, остальной легион будет дальше делать свои дела.

Так всегда бывает. Не стоит беспокоиться раньше времени.

Солдату положено думать одним днем.

* * *

После казни заложницы Вар выглядит еще более бледным и потерянным. Кожа напоминает старый пергамент.

Арминий, как всегда бодрый и собранный, излагает план. Он младший по званию, поэтому говорит первым:

– По пути в зимний лагерь легионы пройдут по землям марсов. Нужно воспользоваться временем, пока погода еще теплая. Тогда мятеж будет подавлен в этом году, а не останется тлеть до следующего лета. Воля и решительность – это то, что заставит германцев принять власть Рима, пропретор. Германцы презирают слабость.

– Зачем столько? – спрашивает Нумоний. Его глаза холодно ощупывают лицо германца. – Три легиона? Может, вполне хватит и пары когорт? Для одного небольшого племени?

Арминий невозмутимо встречает взгляд легата. Он снова выглядит большим римлянином, чем все настоящие римляне вокруг него. И теперь я знаю, почему.

– Вы совершенно правы, легат. Двух когорт было бы вполне достаточно… будь это только марсы. Нельзя недооценивать противника. Что, если восстало не одно племя?

Молчание. С ним трудно не согласиться. Любой, даже случайный, успех мятежников вызовет в провинции новые волнения. А Великая Германия – далеко не самое спокойное место изначально.

Вар думает.

– Наказать марсов… и сразу в зимний лагерь?

– Да, пропретор.

– Хорошая идея, – говорит Квинтилий Вар наконец. Похоже, он доволен, что не пришлось выдумывать план самому. – Так и сделаем. Приказываю: Семнадцатому, Восемнадцатому и Девятнадцатому легионам сворачивать лагеря. Готовить обоз. Собирать вещи. Мы идем в земли марсов, а затем – в Ализон, на зимние квартиры.

– Зимний лагерь – это хорошо, – говорит Нумоний. – Но…

– Но сначала мы должны наказать варваров за неповиновение! – закачивает Вар.

Мы с Нумонием переглядываемся. Похоже, спорить бесполезно. Наш «великий судья», как прозвали Вара солдаты за страсть к судилищам, уже принял решение.

А план… План хороший. Но даже прекрасные планы могут пойти наперекосяк.

Я поворачиваю голову и встречаю спокойный взгляд Арминия. Голубые глаза. «Ты со мной?» словно спрашивает он.

Луций – мой старший брат. Он знает лучше… наверное.

– Да, пропретор, – говорю я медленно. – Я согласен с префектом Арминием.

– Конечно, пропретор, – Гортензий Мамурра, легат Девятнадцатого, манерно улыбается. – Как скажете, пропретор. Думаю, это прекрасная мысль.

Нумоний Вала молчит. Затем кивает. И только позже, словно забывшись, поднимает руку и пальцами проводит по багровеющей ленте шрама.

* * *

Легионам дан приказ: всеобщий сбор. Переезжаем! И – война.

Лагерь Семнадцатого Победоносного превращается в гудящий муравейник.

Префект Эггин, трибуны, центурионы – заняты настолько, что даже ненавидеть меня у них нет времени. Тысячи вещей должны быть собраны. Тысячи дел – решены.

Соседний городок – уродливый нарост, связавший три лагеря вместе – тоже бурлит. Вслед за легионами пойдет обоз. Оставлять ничего нельзя. Все – от колышка палатки до последней шлюхи – последует за легионами.

Так положено.

Легионеры оживились.

Зимние лагеря – это Ализон, там хорошо. Там тепло и каменные стены. Там весело и безопасно…

Наверное.

Но до него еще нужно добраться.

Глава 8. Все еще живы

Центурион поднимает деревянный меч за середину – двумя узловатыми пальцами. Смотрит на тирона исподлобья, морщит брови.

– Как твое имя, зелень? – спрашивает наконец.

– Фурий Люпус.

– И ты действительно стоишь своего имени?

Смешки.

Это имя означает «яростный волк». Конечно, оно дорогого стоит…

Тирон выпрямляется.

– Да.

И вдруг получает удар в голову. Темнота. В ушах плавится алый звон, набегает, словно волна, захлестывающая лодку.

– Живой? – спрашивает центурион. – Эй, зелень!

– ЦЕН, ДА, ЦЕН! – орет тирон на всякий случай. Перед глазами – туман. Штормит. Желудок Фурия сжимается так, что тирона вот – вот вывернет наизнанку. Стоять, стоять, не падать!

– Хорошо, – центурион опускает палку из виноградной лозы, которой только что ударил мальчишку. – Откуда у тебя это имя?

– Мне дал его легат.

Брови центуриона взлетают вверх.

– Что?! Какой еще легат?!

– Гай… – новобранца качает. – Деметрий… Целест.

Смех стихает. Легионеры переглядываются.

– Чем ты заслужил такую честь? – спрашивает центурион. Ему действительно интересно. Он из другой центурии, поэтому не знает о том знаменитом дне, когда новый легат участвовал в занятиях вместе с новобранцами.

– Меня ударил легат!

В учебной схватке. «Здорово он дерется». А потом легат с учителем фехтования отдубасили друг друга палками так, что весь легион до сих пор это вспоминает.

Центурион поднимает брови.

– И?

– И назвал имя!

Центурион некоторое время думает, прежде чем поверить. Ну, хорошо.

– Я буду звать тебя Волчонком. Свободен, зелень. Да, запомни. Здесь я устанавливаю правила. Я, центурион, а не легат и даже не император. Понял меня?!

– Цен, да, цен!

– Не слышу!

…Вечером, когда учения заканчиваются, полумертвые тироны возвращаются в палатки.

Едва передвигая ноги. Тирон, прозванный Волчонком, добирается до своей койки. Все тело болит, от усталости мир вокруг изгибается, словно жидкое стекло. Иногда Фурию кажется, что все вокруг тонет в тумане.

Мягком, убаюкивающем тумане…

Волчонок дергает головой и просыпается. Его качает. Он словно плывет в медленно закипающей воде.

Жизнь новобранца и так нелегка… Эх, ты, зелень легионная!

А тут еще всякие легаты ее усложняют.

От осенней промозглой сырости режет колени. Одеяло тонкое и совсем не греет.

«Я стану центурионом!», думает мальчишка, трясясь от холода. «Старшим центурионом».

Или хотя бы аквилифером. Орлоносцем, тем, кто носит легионного орла. Надеть львиную шкуру… эх. Новобранец Фурий Люпус вздыхает и пытается натянуть одеяло на голову. Львиная шкура – это красиво. Хотя волчья, как у знаменосца центурии, тоже ничего…

Теперь ушам тепло, зато мерзнут ступни. Одеяло слишком короткое. Волчонок перетягивает одеяло на ноги – они твердые и ледяные. Голова снова начинает мерзнуть.

Вот бы вернуться в родную деревню в волчьей шкуре…

Мечты, мечты. Фурий проваливается куда‑то вниз и в сторону. Плывет по неслышным упругим волнам. Шелест прибоя. Вкус меда, намазанного на кусок хлеба – из детства.

Руки деда, морщинистые, черные от загара. Они тянут из воды сеть.

Скалы, выжженные солнцем, белесые. Прибой. Ласково плещет море, в маленькой ямке на валуне сидит крошечный краб… отсветы солнца от воды качаются на шершавой скале…

Фурий Люпус спит.

Хороших снов много не бывает.

* * *

Префект лагеря Семнадцатого Морского, Спурий Эггин выходит из палатки.

Навстречу ему – человек в военной тунике, в кожаном панцире, украшенном серебряными силуэтами кабанов. На щеке у человека – большая бородавка.

– Префект Эггин! Какая встреча! – говорит человек с бородавкой. Или это бородавка говорит за человека.

– Префект лагеря Цейоний, – Эггин холодно кивает. Он знает этого придурка. Цейоний – заместитель командира Девятнадцатого легиона. Он выслужился из центурионов, так же, как и он, Эггин. И это единственное, что у них общего.

«Интересно, хотя бы собрать лагерь Цейоний способен?», думает Эггин.

Сегодня и увидим.

– Куда‑то торопитесь, префект?

Эггин с досадой останавливается. Голова трещит жутко. Вчера он напился, как обычно, до полного бесчувствия. Чтобы не думать. Чтобы – забыть.

Но знать это Цейонию не обязательно.

– Дела, – поясняет Эггин сухо. – Прошу меня простить, префект.

Он идет, а за его спиной Цейоний насмешливо улыбается, в сузившихся глазах стынет обида.

– Что вас насмешило, префект? – спрашивает его Гортензий Мамурра.

Цейоний поворачивает голову, улыбка натянута на лицо, как свиная кожа на барабан.

– Этот… – кивает Цейоний в сторону шагающего Эггина. – Кажется, только в Риме не знают, что он не поделил с одним из своих центурионов рыжую шлюху. И она вроде как выбрала старшего центуриона Волтумия. Что неудивительно.

– Действительно забавно. – Гортензий Мамурра кривит тонкие губы в улыбке. – И что, эта шлюха…

– Руфина, – говорит Цейоний.

– Эта Руфина… очень хороша?

Цейоний медлит.

– Очень.

* * *

Мне кажется, я понимаю, что было в глазах Нумония Валы, когда он говорил о германцах…

«Они не слижут кровь с наших пальцев. Нет, Гай».

То был не лед. Не насмешка. Не презрение. Нет.

То был – ужас.

«Они откусят нам пальцы».

– Легат, – склоняет голову Эггин. Это коренастый, сильный человек. Крутой затылок выдает упрямство. Обветренное лицо – опыт и плохую кожу. Пористый нос с багровыми прожилками – страсть к выпивке.

– Префект лагеря, – говорю я. – У меня есть основания полагать, что скоро что‑то произойдет.

Эггин смотрит невозмутимо.

– Основания? – переспрашивает он. Словно ему непонятно только это слово.

Сукин сын.

– Не буду вдаваться в детали, префект. Вот мое… хмм… пожелание. Удвоить караулы. Обслуживающие команды, лесорубы, фуражиры, обозники, пекари – вне лагеря должны передвигаться под усиленной охраной. Все. Легион перевести на военное положение. Это ясно?

Некоторое время Эггин молчит. Я почти вижу, как за толстой черепной костью неторопливо шевелятся мысли.

Что‑то вроде «тога», гражданский, понаехали тут. И прочее.

– Да, легат, – говорит он наконец.

Когда германцы впервые столкнулись с Римом, их приняли за выходцев из Преисподней. Бледная кожа – настолько бледная, что кажется синеватой. Желтые волосы. Огромный рост, чудовищная сила. Голубые глаза.

И полное отсутствие чувства самосохранения.

Полуголые германцы бросились на железный строй легионов, радостно вопя и скалясь…

«Ти – ваз! Ти – ваз!»

Добежали.

И два наших легиона поминай, как звали.

Варвары ничего не боялись. Словно германцам было все равно. Словно они уже были мертвые.

Забавное совпадение: они пришли с Севера.

А вход в Преисподнюю, как известно, находится где‑то там…

Тевтоны и кимвры, два германских племени, здорово нас тогда потрепали.

И только Гай Марий сумел справиться с ними. Чуть позже – Юлий Цезарь. И дальше – Друз, прозванный Германиком. Получается, для достойного отпора германцам понадобились таланты двух великих полководцев и одного незаурядного!

А спустя несколько лет на север пришли мы. В ответ.

– Я все сделаю, – Эггин язвителен. – Любые ваши пожелания, легат. Не стесняйтесь.

Вот сукин сын, повторяю я мысленно.

– Можете идти, префект.

* * *

В палатке Нумония Валы, командира Восемнадцатого легиона – гости. Сегодня у нас дружеская попойка. Варвары там, не варвары, а выпить надо.

Горят светильники. Мраморные философы выглядят в этом свете еще угрюмее. Губастый Сократ глядит перед собой слепыми глазами. Он бы уж точно не отказался промочить горло!

– Гай, – окликают меня.

– Позвольте представить, легат, – говорит Нумоний. – Это Понтий Пилат, префект конницы из Пятого Македонского. За искусство в обращении с оружием его прозвали Золотое копье. Здесь он по поручению своего командира.

– Легат, – кивает Пилат. Среднего роста, крепкий. С умными – даже слишком – глазами. На руке префекта я вижу золотое кольцо всадника. Сколько Понтию лет? Девятнадцать, двадцать? Несмотря на молодость, у него лицо настоящего солдата.

Пятый Македонский. Хороший, говорят, легион.

– Префект, – говорю я. – У меня к вам просьба. Недавно в ваш легион отправился один из моих солдат. Возможно, вы его знаете… Оптион Марк по прозванию Крысобой. Думаю, его нетрудно узнать. Он – настоящий великан.

Пилат медлит, затем кивает. Его серо – желтые, звериные глаза внимательно рассматривают меня.

– Кажется, я его знаю. Я прослежу за его судьбой, легат.

Он похож на честного человека, поэтому я киваю тоже.

– Хорошо. Спасибо.

Пока мы обсуждаем новости из Паннонии, появляется новый гость. Варвар. Здоровается с хозяином, кивает нам, как равным. Смешно.

– Кто это? – спрашивает Пилат. Нумоний Вала морщится. Подозреваю, что варвар явился без приглашения. Впрочем, если германец пьет вино, а не пиво, это терпимо.

Вошедший – седоватый, грузный, но все еще очень крепкий мужчина. Одет со спокойной роскошью, как варвар. Зато манерами подражает римлянам – сдержанный и холодный. Он даже вполне убедителен в этой роли…

Но рядом с Арминием, царем херусков, впечатления не производит.

Нет.

Нумоний пожимает плечами:

– Это Сегест, царь хавков. Наш основной – помимо Арминия, царя херусков – союзник здесь, в Германии. Его народ один из самых многочисленных. Хавки – серьезная сила, префект.

Пилат медленно кивает.

– Я понимаю. А рядом с ним кто?

Поворачиваю голову, моргаю. Арминий!

Они едва не сталкиваются плечами. Смотрят друг на друга – молча. Затем Арминий с Сегестом, не обменявшись и кивком, расходятся в разные стороны. Воздух между ними словно покрылся коркой альпийского льда.

– Легаты, – Арминий подходит к нам. – Префект.

– Выпьете, царь? – предлагает Нумоний Вала. Арминий – один из немногих варваров, которых легат Восемнадцатого уважает.

* * *

– Конечно, я царь. Rex.

Голос Арминия рокочет низко и приятно, латынь грамотна и изящна. И только легкий варварский акцент выдает провинциала. Ставил Луций себе произношение или так получилось само, из‑за долгой жизни в Германии? Не знаю.

– Я – царь, которого выбрали общим собранием народа. Конечно, я достоин этого по происхождению – мой род богат и знаменит, но этого мало. Царя должны признать воины. Когда я вернулся из Паннонии с трофеями и славой, мужчины херуски, имеющие право носить оружие, избрали меня царем. Они прокричали мое имя трижды и подняли меня на щит. Так я возглавил свой народ.

«Сколько же воинов было на том собрании? Несколько тысяч?», думаю я. Херуски большое племя. Тьфу, проклятье! Луций – Арминий убедителен настолько, что даже я начинаю ему верить…

– А если собрание решит выбрать другого царя? – спрашивает Пилат.

Арминий пожимает плечами, улыбается.

– Тогда что вы сделаете? – Пилат не собирается отступать. Упорный малый.

– Он подчинится желанию своего народа, – говорит Нумоний Вала. – Верно, префект?

– Так и есть, – кивает Арминий. – Легат совершенно прав. Как у вас, римлян, говорится? Если таково желание моего народа, то я умываю руки.

Пилат медлит.

– Я считаю это… не совсем правильным.

– Как и я, префект… Как и я.

Мы смеемся.

Арминий прощается и уходит.

– Какой интересный человек. Он мог бы быть консулом, – говорит Пилат. – Жаль, что он родился варваром.

Чудовищное обаяние все‑таки у моего братца. Даже на человека, который его впервые видит, Луций произвел сильное впечатление.

К глубокой ночи некоторые из нас плохо стоят на ногах. Но префект конницы из Пятого Македонского – крепкий парень. Он еще пытается философствовать.

– Когда власть избранных заменяют властью толпы… – и Пилат качает головой. Рассказ Арминия явно не дает ему покоя.

– Не дай боги вам когда‑нибудь столкнуться с желаниями толпы, префект, – замечает Нумоний. По легату Восемнадцатого трудно понять, сколько он выпил. – Это страшная сила, поверьте. Зря вы ее недооцениваете. Она может заставить вас сделать то, чего сами вы никогда бы делать не стали.

Легат Восемнадцатого точно злится на кого‑то. Отрывисто произносит слова, не глядя на собеседника.

– Вряд ли такое случиться, – Пилат серьезен, но в глазах мелькают насмешливые искорки. – Но если даже случиться, надеюсь, я сумею сделать правильный выбор, легат. Свой выбор.

Мы с Нумонием переглядываемся. Нумоний поднимает бровь. Эх, префект.

Молодость, молодость. Как ты наивна!

Даже я смотрю на его девятнадцать лет свысока.

– Не сомневаюсь, – говорит Нумоний мягко. – Не сомневаюсь.

* * *

За окном таверны «Счастливая рыба» медленно синеет сумрак. Однорукий поднимает чашу с вином и нюхает. Ставит на стол, не пригубив. Все как обычно. Тиуториг, беловолосый варвар с ледяными глазами, никогда не пьет. Словно боится, что его отравят.

– Это будет… непросто, – говорит он.

Человек смотрит на Тиуторига в узкие прорези серебряной маски.

– Но возможно?

– Конечно.

– Что ты предлагаешь?

Тиуториг медлит, затем говорит:

– Атакуем здесь и здесь. – Он склоняется к столу и показывает на карте. Она непривычная, но можно приспособиться. – Одновременно отрезаем хвост и голову каравана… Главное, полная внезапность. Затем добиваем тело.

Человек в серебряной маске кивает.

– Хороший план. Только мы кое‑что изменим…

Он говорит. Тиуториг слушает, затем кивает. Так действительно лучше.

– Может сработать, – он чешет культю левой рукой, зевает.

– Вар сделал глупость, отправившись в лес с обозом, – говорит человек в серебряной маске.

– Он еще ее не сделал.

Серебряная маска качнулась. Тиуторигу показалось даже, что она улыбается.

– Сделает. Обязательно сделает.

* * *

На следующий день я прибываю в Ализон. Мокрые и раскисшие от ночного дождя улицы. В лужах отражается серое небо. Мне нужно увидеться с Туснельдой.

Знает ли она, кто такой Арминий?

Хороший вопрос.

– На самом деле Рима нет, – говорит Туснельда.

Шорох зелени вокруг нас, запах цветов – последних в этом году, и черное пятно няньки, сидящей на приличном расстоянии – так, чтобы нас не слышать.

Хотя уверен, черная гарпия слышит, как растет трава, и видит не хуже орла.

Я медлю, затем спрашиваю:

– Почему Рима нет?

Она пожимает плечами.

– Потому что его никто никогда не видел.