Текст книги "Философия служения полковника Пашкова "
Автор книги: Шерил Коррадо
Жанры:
Религия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
«Царь‑освободитель» Александр II, который двадцать лет назад освободил около 40 млн. русских от рабства, стал жертвой бомбы убийцы и умер через несколько часов. Впоследствии был слух, что он умер в ту самую минуту, когда дом Пашкова молился за него. С восшествием на трон Александра III, решившего не повторять ошибок отца, началась новая эра репрессий и грубого диктата.
Иностранные учителя, наставлявшие новоуверовавших
Георг Мюллер
Научением новых верующих большей частью занимались иностранные гости, специально для этого приглашенные русскими аристократами. Господин Георг Мюллер с супругой из Бристоля, Англия, знаменитые своими сиротскими домами и жизнью по вере, останавливались в С.‑Петербурге, в доме княгини Ливен, с января по март 1883 г. Несмотря на сильную оппозицию со стороны Русской православной церкви, Мюллер за 11 недель проповедовал в 112 собраниях, некоторые из собраний были в немецкой реформатской церкви (пастора Дальтона), моравской церкви и конгрегационалистской. Большинство собраний, однако, проводилось специально с целью научения (а не проповеди) христианских работников. Мюллер говорил по‑английски или по‑немецки, и считалось, что он отличался «недюжинным ораторским талантом». Одна из его проповедей, темой которой было второе пришествие Иисуса Христа, произвела сильное впечатление на посетителя Игнатьева[257].
Приезд Мюллера в Петербург не обошелся, однако, без переживаний. Только через двенадцать дней после подачи заявления в Министерство внутренних дел ему было разрешено проповедовать в церквях, которые не имели связи с государством. После того как он получил этот документ на русском языке, на котором Мюллер не мог читать, и проводил собрания в гостиной дома Пашкова, ему было приказано явиться к начальнику полиции, и тот заявил Мюллеру, что он переступил указанные границы. От собраний в доме Пашкова пришлось отказаться. Однако, несмотря на оппозицию, Мюллер не считал свое пребывание в Петербурге зря потраченным временем. Позднее он вспоминал: «Столь драгоценна была вся эта работа и столь явно она была дана от Бога, что я мог только восхищаться Им, позволившим мне трудиться, как мне было дано. Снова и снова наши христианские друзья в С.‑Петербурге говорили мне, что Бог знал их нужду, и точно вовремя Он послал меня им»[258].
Каждую неделю Мюллер проводил изучение Библии на немецком языке в доме Корфа. В отличие от общих собраний, которые так часто связывают с этим движением, такие собрания носили частный характер, когда посетители задавали много вопросов, детская наивность которых удивляла их гостя‑учителя. Корф объяснил, однако, что нужно было ожидать таких вопросов, так как большинство из присутствующих ничего не знали о Библии. «Мы не стыдились спрашивать, когда не понимали, – говорил Корф, – потому что мы хотели быть послушными детьми Божьими и жить в соответствии Святому Писанию»[259].
Служение Мюллера в Петербурге отличалось от его обычных проповеднических туров еще одним. Независимо от него возникали возможности для общественного и частного служения людям высокого положения, которым он старался помочь в духовном отношении. Хотя обычно Мюллер останавливался в отелях, чтобы получить «как можно больше отдыха и времени для себя», через два дня пребывания в гостинице он сдался княгине Наталье Ливен, ее настойчивым приглашениям разместиться в ее дворце. Через развивающиеся отношения с княгиней и ее окружением, а также через разговоры в ее обществе «Господь открыл для меня глубоко важное служение… которое, я не сомневаюсь, обнаружится в день Христа как очень полезное не только этим христианам, среди которых я особенно трудился и в общем, и в частном порядке, но также и многим другим в этой обширной империи»[260].
Доктор Ф. Бедекер
Доктор Фридрих Бедекер более известен двумя своими трудными и опасными миссионерскими путешествиями через Сибирь с посещением тюрем в 1890‑х гг., но он, как и Георг Мюллер, учил также неопытных верующих в С.‑Петербурге. Рожденный в Германии, доктор Бедекер принял британское подданство и жил в Англии большую часть своей жизни, где в 1866 г. пришел ко Христу на одном из английских салонных собраний лорда Редстока, подобном собраниям в русской столице.
До своего обращения он слыл болезненным человеком: у него было только одно легкое, искривление позвоночника и слабое сердце. Однако после 1866 г. не было больше слышно ни о каких проблемах со здоровьем, и никогда по состоянию здоровья он не отказывался от самого напряженного служения. Когда он впервые приехал в Россию в 1875 г., его друг и наставник Редсток представил Бедекера многим великосветским дамам и господам, посещающим его собрания. В 1877 г. Бедекер со своей женой и приемной дочерью приехал в Россию на три года как странствующий евангелист, прежде всего, для немецко‑говорящего населения Западной России и Прибалтики. В известном смысле доктор Бедекер принял на себя от лорда Редстока роль советника, когда тот уехал из России в 1878 г.[261]
Хотя он более известен своим служением в тюрьмах, сначала в западной России, а потом в Сибири, Бедекер играл также важную роль в С.‑Петербурге. Он провел здесь больше времени, чем где бы то ни было, поселившись в малахитовом зале княгини Ливен. Бедекер часто проводил библейские чтения в ее белом зале, а также в доме графа Алексея Бобринского. Иногда он проповедовал в церкви конгрегационалистов и побуждал новых верующих к молитве. Известно, что в то время как граф Корф был вызван на встречу с правительственными официальными лицами, требовавшими от него прекратить свое служение, Бедекер и некоторые женщины собрались в доме княгини Веры Гагариной молиться за него. Бедекер был лично знаком со многими членами высшего общества и имел возможность свидетельствовать великим княгиням, графам, генералам и баронессам и ободрять их. Однако он никогда не ставил свое служение аристократам выше служения заключенным. Так, он отклонил приглашение на свадебный праздник одного барона, потому что чувствовал, что эти две недели, которые он будет отсутствовать, «могут оказаться жизненно важными для некоторых бедных заключенных». Так же важна его роль практического наставника для многих молодых пашковцев. Даже женщины присоединились к его санкт‑петербургскому служению в тюрьмах, и во время длительных путешествий его всегда сопровождал кто‑то из молодых людей. Иван Каргель, который впоследствии стал влиятельным руководителем в санкт‑петербургской общине, сопровождал его в первой поездке на Сахалин в 1890 г. Для Бедекера было важно, чтобы Господня работа и «углублялась, и распространялась»[262].
Отто Штокмайер
Наряду с Мюллером и Бедекером, С.‑Петербург посещали и другие гости. Швейцарский пастор Отто Штокмайер, постоянный проповедник на годичных Кесвикских съездах в Англии, был приглашен для истолкования Библии в 1880 г.[263] Ада фон Крузенштерн, которая позднее слушала его в Европе, описала его проповедь как «могущественную»: «Можно было чувствовать в нем, больше, чем в ком‑либо ином, страх привлекать людей больше к себе, чем к Богу. Он ничего так не боялся, как этого. Он пробуждал в людях стремление к полному знанию самих себя, жажду раскрыть всякое тщеславие, чтобы новая жизнь могла созидаться на новом основании»[264].
Джесси Пенн‑Льюис
Десятью годами позже, когда Пашков был выслан из страны и религиозные преследования достигли своего пика, англичанка Джесси Пенн‑Льюис, которая позже стала известным автором, а также постоянным проповедником в Кесвике, провела двадцать восемь собраний в течение января 1897 г., когда была в С.‑Петербурге. Хрупкая и болезненная, молодая Пенн‑Льюис сопротивлялась, когда одна русская женщина в Лондоне пригласила ее в Россию. Только после настойчивой молитвы, закончившейся «сделкой с Богом», она согласилась. Хотя в ту зиму Джесси серьезно заболела, едва избежав смерти, она никогда не жалела, что последовала Божьему призыву. Фактически Пенн‑Льюис приписывала свое исцеление молитвам четырех неназванных пашковок, которые «провели десять дней и ночей на коленях с открытой Библией, простирая свои руки к Богу». Отказавшись от сна, эти четыре женщины оставались рядом с ней, пока она не вернулась к жизни. Пенн‑Льюис позднее отметила: «Я часто удивлялась, в какой другой стране я нашла бы то, что они сделали для меня»[265]. То, что эта поездка оказала глубокое воздействие на Пенн‑Льюис, стало очевидным в ее положении вице‑президента Миссионерского центра и Центра конференций Русского миссионерского общества «Славянка» в Англии. Это был последний дом Елизаветы Чертковой, одной из хозяек Пенн‑Льюис двадцать пять лет назад[266].
Некоторые собрания Пенн‑Льюис проходили в церкви конгрегационалистов, другие – в переполненных залах княгини Ливен, третьи – в предместьях, «в местах, где окна были плотно занавешены, чтобы ни один луч света не проник наружу», – из‑за боязни арестов. Пенн‑Льюис подчеркивала то, что считала центральной истиной Евангелия: «Я распят со Христом, чтобы Христос жил, и двигался, и трудился во мне». Она была убеждена, что «ключ к полноте Духа Святого лежит в знании Креста, и Бог может наполнить нас только в такой мере, в какой мы пусты». Подчеркивая необходимость нового творения, она объявляла важность распятия верующих со Христом, чтобы позволить Христу жить в них. Это новое учение, тем более радикальное, что православные подчеркивали стремление к совершенству и добрым делам, встречали с открытым сердцем. Пенн‑Льюис рассказывала, как один молодой князь прислал ей букет цветов с посланием: «Если бы я только знал это раньше, я бы никогда не вернулся в мир… В Евангелии содержится больше, чем мы знали»[267].
Длительное влияние
Приезды Мюллера, Бедекера, Штокмайера, Пенн‑Льюис и других оказали глубокое влияние на жизнь и учение верующих энтузиастов. Софья Ливен пишет, что иностранные гости показали новоуверовавшим «необходимость не только спасения, но и освящения»; возможно, это было результатом Кесвикского учения, в котором Штокмайер, Бедекер и Пенн‑Льюис принимали участие[268].
Мюллер и Бедекер были крещены как верующие, хотя они рассматривали крещение как личное решение, которое не должно разделять христиан. О Мюллере сообщали, что он крестил Пашкова, княгиню Наталью Ливен и ee гувернантку Классовскую. Тот факт, что они не платили никому за христианское служение, но зато учили каждого человека доверяться Богу, Который восполняет все нужды, тоже было следствием влиянию Мюллера[269]. По словам тифлисского баптистского руководителя Василия Павлова, это предостережение пришло также от ливерпульского юриста Реджинальда Радклиффа на съезде сектантов 1884 г. На втором собрании этого съезда Радклифф предостерег, чтобы русские верующие «не впали в ту ошибку, в которую впали германские и английские христиане, отпуская содержание проповедникам‑старейшинам, и предлагал, чтобы они трудились своими руками»[270].
Вечеря Господня
Как указал польский баптист‑эмигрант Вальдемар Гютше, очень возможно, что именно благодаря учению Мюллера верующие начали собираться каждое воскресенье для причастия[271]. Во всяком случае, к 1884 г. оно играло достаточно важную роль, чтобы вызвать значительное напряжение на собрании вместе с другими конфессиями, и ко времени приезда Пенн‑Льюис причастие было по утрам в воскресенье во дворце Ливен. На Пенн‑Льюис произвело впечатление, что «княгиня и ее кучер сидели вместе, пили из чаши Господней и преломляли хлеб, который говорит о Его ломимом теле»[272].
Молитвенные собрания
Хотя обычно пашковские собрания включали молитву, очевидно, что временами Пашков и его последователи встречались специально, чтобы воззвать к Господу. Во время русско‑турецкой войны 1877‑78 гг. молитва о том, чтобы избежать дальнейшего кровопролития, сыграла важную роль в духовном росте новоуверовавших. По словам Ивана Каргеля, молитвенные собрания часто длились часами. Как указывалось выше, княгиня Гагарина и доктор Бедекер собирали верующих в ее доме для молитвы, когда Корф предстал перед властями, желающими остановить его евангелизационную активность. В 1884 г. на собрании верующих, когда споры о крещении произвели скорее разделение, чем единство, немедленным ответом было – молиться. Один английский знакомый Пашкова, похоже, это был Бедекер, быстро призвал присутствующих к действию: «Братья, на колени!». Как вспоминал Корф, «мы все преклонили колени, и горячие молитвы вознеслись к трону Господа. Это были молитвы покорности и смирения, когда мы признавали, что не были во Христе и угашали Духа Святого». На более позднем собрании в доме Корфа, когда шло обсуждение практических предложений для продвижения Царствия Божьего, первым предложением была молитва: «Брат А. Либих [из Одессы] предложил заключить молитвенный союз и совместно молиться раз в неделю»[273].
Детское служение
Служение лорда Редстока сосредоточивалось на взрослых, а служение детям стало важной составной частью движения, развившегося уже при Пашкове и его последователях. Возможно, так получилось потому, что у некоторых пашковских руководителей были дети. В 1878 г., когда Пашков принял на себя руководство движением, у полковника и его жены было четверо детей в возрасте от 7 до 14 лет. У княгини Ливен и ее мужа, князя Павла, было в это время трое детей в возрасте 6, 3 и 1 года, и в течение трех лет у них родились еще двое. Только княгиня Вера Гагарина, сестра Ливен, умерла бездетной.
С самого начала дети включались в собрания в доме Пашкова. Православный семинарист В. Попов заявлял в своей статье 1880 г., что «в числе слушателей г. Пашкова бывают и дети, приводимые их родителями, а также воспитанницы какого‑то приюта». Это особенно занимало Попова, который заявлял: «Разумеется, добра нечего ожидать от этих будущих членов общества, воспитанных под влиянием таких разнузданных религиозно‑нравственных понятий, какие им проповедует г. Пашков»[274]. Обер‑прокурор Победоносцев заполнил официальную жалобу в 1884 г., что пашковцы «приводили детей на свои чтения из каких‑то приютов, что было воспрещено в 1880 г. градоначальником Зуровым»[275]. По мере того как движение распространялось в провинции, пашковская активность все больше сосредоточивалась на детях и школах, как сообщил об этом Святейший Синод[276]. Бывший преступник Петр Смирнов, сосланный на Сахалин за убийство двенадцатилетнего мальчика, жаловался на недостаток возможностей служить Господу, как он хотел бы, однако нашел время заботиться о детях другого ссыльного. В письме Пашкову он писал: «Так как народ сейчас занят уборкой урожая, у меня меньше возможностей читать им Слово Божье и участвовать в труде моего Господа, однако я могу общаться с их детьми, которые прибегают ко мне домой»[277].
В столице, несмотря на возрастающие ограничения на общественное служение, детское служение становилось все более систематичным, особенно во дворце Ливен. Возможно, из‑за своего частного характера оно было меньше подвержено полицейскому досмотру. Госпожа Классовская, гувернантка в доме Ливен, вела воскресную школу для детей в доме, включая и детей прислуги. Всего 50 детей посещали эту школу, считая пятерых детей Ливен, семерых детей одной из служанок, шестерых детей другой, пятерых – третьей и других. Эта маленькая воскресная школа быстро росла и скоро разделилась по возрастным группам. Княгиня Александра Ливен проводила уроки для маленьких мальчиков на лестнице, где дети сидели рядами на ступеньках. В ее классе был маленький беленький мальчик по имени Коля. Он вырос в великого проповедника Николая Ивановича Пейсти[278]. Младшая дочь Ливен – княжна Софья – к 1890 г. сама вела класс еще более младших детей, ей тогда было 9 лет. Ее мать, Наталья Ливен, особенно интересовалась духовным развитием своих детей. Когда ее дочери Софье было тринадцать лет и она уже четвертый год учила младших детей, мать спросила ее: «Имеешь ли ты Духа Святого?»[279]. Это стало поворотным моментом в духовной жизни юной Софьи.
Детские и молодежные служения продолжали играть важную роль, по мере того как дети росли. Представительница американской христианской Ассоциации молодых женщин, которая посетила С.‑Петербург, предложила, чтобы именно они начали в России работу, подобную американским группам девушек. Три сестры Ливен вместе с более старшей баронессой Юлией Александровной Засс вскоре начали воскресными вечерами по очереди руководить группой под покровительством ассоциации. Позже эти собрания для молодых женщин продолжались, чередуясь, – либо во дворце Ливен на Большой Морской, либо у Чертковой на Васильевском острове, в зале для собраний. Иногда даже знатная и теперь уже пожилая Елизавета Ивановна Черткова сама обращалась со Словом к молодым женщинам. В то же время под руководством Фетлера в начале 1900‑х гг. процветала воскресная школа для младших детей[280].
Жизнь служения
Евангелизм и ученичество играли главную роль в деятельности пашковцев, но последователи Пашкова не ограничивались устной пропагандой своей веры. Побуждаемые любовью Христа и данной им любовью к соотечественникам, они служили тем, кто не присоединялся к ним и даже не считал себя последователем Христа. Хотя в основании такой деятельности всегда лежало желание познакомить других со Христом, пашковцы являли собой искреннюю заботу о благосостоянии других людей не из чувства долга, затронутой совести или желания воздействовать на несчастных, чтобы приобрести обращенных. Три главных области их деятельности можно подвести под эту категорию, включая многочисленные служения сострадания, огромное литературное служение и усилия по созданию единства во Христе.
Являя Христову любовь
Как уже отмечалось, вместе с изменением жизни Пашкова произошло изменение и в его взглядах на социальное устройство. Ни он, ни его последователи больше не хотели вести прежний образ жизни высшего класса, изолированного от менее удачливых. Дешевые столовые для бедных, приюты для бездомных, сирот и стариков, больницы и школы были естественным ответом на их поклонение Христу, также как пожертвования нуждающимся и вмешательство в дела невинно осужденных. В то время как «хождение в народ» нигилистов, со всеми их добрыми намерениями, провалилось, усилия пашковцев с подобными же целями имели значительный успех.
Дешевая еда
Одной из самых известных социальных организаций пашковцев была дешевая столовая для студентов и других бедных людей в доме, принадлежащем Пашкову на Выборгской стороне города, в которой кормились ежедневно до тысячи человек, причем, по отзывам, «продуктами лучшего качества, какие только может нам дать северная столица»[281]. Этот ресторан очень любили студенты, которые оценили хорошую пищу, невысокие цены и дружелюбных пашковцев – официантов и официанток. Стены ресторана были покрыты библейскими стихами. Княжна Софья Ливен вспоминала, как мать брала ее туда, когда она была еще ребенком: «Наша мать изредка брала меня с сестрами на Выборгскую, и нам тоже представляло большое удовольствие выпить там чашку кофе с горячими пирожками. Все это казалось гораздо вкуснее того, что мы ели дома»[282]. Княжна Софья годами позже встретила пожилого русского верующего в Париже, который вспоминал, как он, бедный студент с революционными взглядами, еще не верующий в Христа, любил посещать эту столовую, чтобы купить суп за три копейки. Пашковцы надеялись этим учреждением отвести студентов, склонных присоединиться к революционерам, от их опасных взглядов, позволяя им испытать любовь и дружелюбие внутри общества, наполненного горечью и злобой.
Хотя целью этого питательного центра было не проповедовать, а кормить бедных, столовая вскоре испытала нападки со стороны местных властей. Обер‑прокурор Победоносцев писал министру внутренних дел в 1882 г., что «г. Пашковым открыта здесь и содержится на счет его даровая для бедных столовая, в которую допускаются с условием слушать проповеди и учение Пашкова и Бобринского»[283], а в 1912 г. православный противосектантский доклад объяснял: «Для поддержания сектантской пропаганды в столице нашей Пашков устроил дешевую столовую. В ней полунищих посетителей кормили дешевыми обедами, кормили и прямо даром, если они обнаруживали склонность к переходу в сектантство»[284]. Стед не согласен, что столовая была даровой, указывая, что она была свободной, т. е. открытой для всех, но не без стоимости[285]. Княжна Софья, допуская, что столовая была «центром евангельской работы» для Пашкова и Корфа, указывала, что пашковцы свидетельствовали прежде всего своим дружелюбием и заботливостью, сочетавшимися с библейскими стихами на стенах. Однако библейские стихи со стен пришлось удалить, и позднее это учреждение было закрыто, а один из поваров выставлен из Петербурга за то, что дал Новый Завет полицейскому на улице. Однако, несмотря на запреты евангельской проповеди, другой пашковец открыл три других кухни, где давали суп (1880‑е гг.), кормя 1800 человек за несколько копеек с каждого[286].
Швейные кружки
Посещая бедных людей и евангелизируя их, пашковцы осознали социальную несправедливость, препятствующую столь многим зарабатывать себе на жизнь, и развили систему, обеспечивая бедных женщин источником дохода. В 1882 г., хотя общественная проповедь была запрещена, пашковки начали приглашать бедных женщин встречаться раз или два в неделю вечером, чтобы шить и делать разную ручную работу. Город был разделен на пять районов: один вела жена Корфа, другой – жена Пашкова, третий – Черткова и еще два – княгиня Гагарина. Временами барон Корф читал вслух работающим на собрании у своей жены и свидетельствовал им об Искупителе.
Шитье и ручная работа, исполняемые на этих вечерах, составляли, однако, малую часть всего предприятия. Большинство изделий заканчивалось дома. Женщины забирали приготовленный материал и в то же время возвращали работу, которую они закончили на прошлой неделе, немедленно получая плату за нее. Пашковские женщины организовывали специальные программы для участниц кружков, особенно на Пасху и Рождество, где женщин и детей кормили и знакомили со Словом Божьим. Светские дамы отвечали также за регулярные посещения на дому женщин из их группы[287].
Когда законченное шитье и ручную работу нужно было продавать, каждый год устраивали во дворце княгини Ливен, в ее малахитовом зале, базар. Покупатели были изо всех слоев общества – великосветские друзья и знакомые, а также совершенно незнакомые люди. Через несколько лет, однако, эти ежегодные базары закрылись, так как каждый раз маленькие кусочки малахита – размером с брошь или другие украшения – исчезали с коринфских колонн. Чтобы защитить прекрасные малахитовые колонны, а также не подвергать петербургскую публику лишнему искушению, были найдены другие возможности для распределения ручных женских работ.
С этой целью маленький магазин стал фондом, где складывались швейные изделия и ручные работы женщин. Для детей и взрослых здесь были простые одежды и белье, и склад скоро стал известен среди зажиточных женщин, которые покупали здесь товары на Рождество для благотворительных целей. Две пашковские продавщицы стали миссионерами в своем магазине, время от времени спрашивая своих богатых посетителей, принадлежат ли они тоже Спасителю. Хотя не всем нравились эти прямые вопросы, некоторые из посетителей бывали тронуты оказанной заботой об их душах и ценили свидетельства этих продавцов. Некоторые даже специально приходили в магазин, чтобы получить слова утешения и наставления[288].
Доктор Карл Мейер, основатель и главный врач санкт‑петербургской Евангелической больницы на Петербургской стороне, следил за финансовыми делами, связанными с этими швейными кружками, к удивлению женщин‑аристократок, которые не понимали, как такой занятый и важный человек находил время помогать им в трудах[289]. Он был близким другом Корфа и его жены, которые проводили с ним много времени. Он также проповедовал в различных пашковских собраниях, где люди его любили и уважали. Княгиня Гагарина впоследствии вспоминала свое удивление терпением доктора. Женщины высшего света, с которыми он работал, по словам Софьи Ливен, не были средними благочестивыми женщинами:
«Они отличались ярко выраженной индивидуальностью и, как все новообращенные, большой горячностью, что часто делало заседания комитета очень бурными. Однако они всегда кончались полным согласием и благодарной молитвой Господу. Д‑р Мейер говорил, что эти заседания были чрезвычайно интересны, и считал их одними из лучших часов своей жизни»[290].
Усилия доктора Мейера имели последствия, выходящие далеко за пределы времени существования швейных кружков. В 1901 г. его дочь Евгения, в то время добровольно работавшая с сиротами на дальневосточном острове Сахалин вошла в близкий контакт с каторжниками и сосланными на остров на всю жизнь. Однажды после отбывания срока люди были оставлены безо всяких средств к существованию и вскоре потеряли всякую надежду. Следуя модели, которую ее отец использовал годами раньше, находясь за 6000 верст от нее, Евгения организовала «Дом труда» для сосланных поселенцев, где портные, сапожники, плотники, переплетчики и мастера по коврам могли использовать свое ремесло.
Сто мужчин и двадцать женщин принимали участие в этой добровольной программе, которая включала в себя такой отдых, как беседы по Евангелию и библейские истории в воскресный вечер. Их продукция продавалась по всему Дальнему Востоку. Евгения Мейер позднее писала о своем призыве к такому труду: «Я вскоре поняла, что Господь, посылая меня на остров, добавил к этому уникальному призыву необходимый дар любви к этим в высшей степени обездоленным людям, из которых 25000 мужчин и женщин были изолированы на Сахалине, как куча жалкого человеческого мусора! Он дал мне также дар организации и необходимой власти»[291]. Дар организации был, похоже, результатом участия в труде и наблюдений в С.‑Петербурге.
Школы и детские дома
Власти неотрывно наблюдали еще за одним видом пашковского служения – это организация школ, мастерских и домов для бедных детей, в которых ученики узнавали о Боге, а также и о ремеслах, и об академических предметах. Православный протоиерей Ф. Н. Орнатский считал это «самыми опасными средствами», используемыми пашковцами, – воспитание в сектантском духе малых детей в пашковских приютах и мастерских, где дети отучаются от православного обряда молиться пред образом, начинать и оканчивать день и всякое дело молитвою, просить Бога перед обедом и благодарить Его после, отучаются и от общения со священником, и от его благословения. Подобная мастерская существует и ныне в Петербурге, в доме Пашкова на углу Сампсониевского пр. и Ломанова пер. на Выборгской стороне, и надо удивляться, как позволяют православные родители ходить туда работать несовершеннолетним детям»[292].
В январе 1883 г. градоначальник П. А. Грессер попытался закрыть школу, обвиняя Пашкова, что тот не содержит собственность в подобающем порядке. Пашкова, однако, было непросто запугать. Он писал: «В ответ на письмо Ваше от 29‑го сего января имею честь известить Вас, что я никогда не имел в мысли уклоняться от исполнения требований Полиции относительно содержания в исправности части Ломанского переулка, прилегающей к дому моему на Выборгской, но только приказал заведывающему домом указать на то, что вследствие свалки снега, устроенной у соседа моего, навалены были вдоль сада моего груды снега, которые просил обязать соседа моего, г‑на Шиманского, убрать»[293]. Пашков уверял Грессера, что он намерен нести полную ответственность за состояние своей собственности.
Школы открывались также и в поместьях пашковцев; аристократки открывали частные школы и сами учили крестьян читать. Пашков поддерживал школу в своем имении Матчерка в Моршанском уезде Тамбовской губернии, в которой учительница Быкова собирала своих учеников по воскресеньям, разучивая с ними гимны из двух пашковских сборников – «Любимые стихи» и «Радостные песни Сиона»[294]. Директор школы в Тамбовском имении была, по сведениям, смещена со своей должности по приказу правительства[295]. Вениамин, епископ Оренбургский, нападал на две школы, поддерживаемые Пашковым в Оренбургской губернии, около медных рудников Пашкова, 7 февраля 1884 г., заявляя, что учитель, не почитая православных праздников, раздавал протестантские брошюры ученикам и в публичной библиотеке[296].
Приют для бездомных женщин
Другим учреждением, основанным Пашковым в одном из своих домов, был приют для бедных женщин. Этот приют, расположенный на Выборгской стороне, имел частные комнаты, сдаваемые за восемь рублей в месяц, а также комнаты для совместного проживания за три рубля. Используя всякую возможность дискредитировать Пашкова и его последователей, в санкт‑петербургской газете «Новости», № 52, его оппоненты поместили статью о самоубийстве молодой женщины, жившей в данном приюте, указывая при этом на вину Пашкова и его последователей. Пашков чувствовал, что подробности в этой статье были искажены, так как утверждалось, будто нервное состояние, ведущее к полному нездравию, развилось в молодой женщине из‑за религиозного давления. Хотя Пашков уже однажды решил раз и навсегда отказаться от вступления в полемику с газетами по поводу печатаемых против него статей, здесь он сделал исключение: «В данном случае… в упомянутой статье набрасывается тень не на меня лично, а на путь истины, о котором я постоянно свидетельствовал не тайно, но открыто, пока такое свидетельство было возможно». Пашков объяснил, что душевное состояние молодой женщины не было новостью и прежняя хозяйка квартиры сказала ему, что эта молодая женщина страдала видениями. Ее ненормальное состояние было замечено всеми женщинами в Выборгском приюте, и они могут подтвердить это. Сам Пашков видел ее дважды, и каждый раз не больше 15 минут. Брат покойной, Пашков считал нужным упомянуть это, лечился в больнице для умалишенных. Неизвестно, было ли письмо издателю напечатано, как его о том просили[297].
Русско‑турецкая война 1877‑78 гг.
Война создала особые возможности для молодых верующих выразить свою веру в действии. Точно так же, как война оказалась катализатором для молитвенных собраний, она открыла путь для дел любви и сострадания. Пастор Дальтон сообщал, что многие светские дамы оставили свои удобные дома, чтобы служить добровольными сиделками (как это делала до них известная Флоренс Найтингейл). Когда первого раненого принесли в госпиталь в Зимнице, Дальтон узнал в «просто одетой даме», известной в госпитале только как «сестра милосердия», княгиню, читающую Слово Божье опасно раненному солдату[298]. Ада фон Крузенштерн вспоминала вечера, посвященные шитью для раненых солдат, а другие вечера были посвящены беседам с солдатами в Михайловском замке, часть комнат которого были превращены в военный госпиталь. Сорок лет спустя, во время Первой мировой войны, она же учила раненых немецких солдат в Дрездене играм, которым научилась от раненых русских в С.‑Петербурге. Петербургский автор Елизавета Вард де Шерьер положила в основу своего романа «Сергей Батурин» в 360 страниц деятельность пашковцев во время Русско‑турецкой войны. По отзыву ученого и обозревателя Эдмунда Хейера, роман является вымыслом только в своей сюжетной линии, в то время как даты, описания сражений и русской победы являются точными. Однако в каждой сцене читатель находит пашковца, утешающего тех, кто потерял любимого, служащего раненым в военном госпитале или на поле боя, – и эти описания являются правдивыми свидетельствами о труде пашковцев в то время[299].
