Текст книги "Избранные стихи Черниховского"
Автор книги: Шауль (Саул) Черниховский
Жанр:
Поэзия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
ЛЕСНЫЕ ЧАРЫ
Вот оно! Восходит солнце! По долинам, по низам
Все еще туман клубится, прицепившийся к кустам.
Вот, качаясь, в высь взлетает. С озера сползает тень...
С непокрытой головою, брат, бежим – и встретим день!
По холмам и по долинам, потаенною тропой,
Там, где в даль межа змеится, увлажненная росой!
Где цветами роз и лилий тесный мой усеян путь, —
С вольной песней, словно дети, мчимся, счастьем нежа грудь!
В лес, к ручью! В хрустальной бездне ясный день заблещет нам.
Рассечем поток студеный, станем бегать по пескам.
В лес! У леса – тайны, шумы, сумрак, шорохи теней,
Звуки темные, глухие, дебри спутанных корней.
Там от века дремлют камни; там покой и тишина,
Смутный шорох листопада, злых оврагов глубина;
Там на дне долины вьется с легким шелестом ручей;
Запоздалого побега там не видит взор ничей;
Там нора косого зайца, гнезда ос в пустых дуплах;
Копошится крот на солнце, ястреб реет в небесах;
Вот – расщепленные буки, на стволах грибы сидят...
В буке – ласочки жилище, а в кустах таится клад.
Робко мышь глядит из норки... Груды хвои, муравьи...
Брошена прозрачным свитком кожа старая змеи.
Утром ястреб заунывно прокричит в пустую даль,
Ночью захохочет филин, пробуждающий печаль...
Запах листьев прошлогодних, сосен пряный аромат...
Там, в траве, семьею тесной подосинники сидят.
Боровик, валуй, масленок [6]6
Боровик, валуй, масленок… – Черниховскому принадлежит создание номенклатуры грибов на иврит: Ш. Черниховский. Грибы (перечень). – Сфатенау. 1917. № 1 С. 119-122 (иврит).
[Закрыть] и пурпурный мухомор!
Здравствуйте, живите, будьте! Всех равно ласкает взор.
Жизнью тихой, жизнью смирной суждено вам здесь прожить,
И болеть, и в чарах леса волховать и ворожить...
Молча внемлю звукам леса я, Адама сын немой;
Чуждый миру их, иду я одинокою тропой.
О, когда б цветов и злаков речь могла мне быть слышна,
И вела б со мной беседу благовонная сосна!
Верно есть, кто понимает говор листьев, шепот вод,
С недозрелой земляникой речи грустные ведет;
Кто целует, сострадая, расщепленный ствол сосны,
Кто поймет качанье дуба, шепот ветра, плеск волны;
Верно есть, с кем чарой ночи рад делиться скромный гриб,
Кто играет с водолюбом, что к пузырикам прилип;
Кто с улыбкой умиленья смотрит на гнездо дроздов,
Глупой ящерице кличет: "Тише, берегись врагов!"
Есть же кто-нибудь, кто в скорби на себе одежды рвет,
Слыша, как топор по лесу с тяжким топотом идет!
Есть же холм уединенный духов и лесных дриад,
Где волшебным, властным словом чародеи ворожат.
Верно есть в глубокой чаще, весь в морщинах, царь лесной, —
Словно дуба векового ствол, расколотый грозой;
На его густые кудри солнце льет лучи, чтоб жечь
Этот мох зелено-серый, ниспадающий до плеч;
Борода его – по пояс, мрачен взор из-под бровей,
Словно сумрака лесного темный взгляд из-за ветвей...
Верно есть меж тонких сосен легкий замок тишины,
Сладкий всем, кого томили жизни тягостные сны...
Верно есть лесные девы, быстрые, как блеск меча,
Смутные, как сумрак леса, легкие, как свет луча.
Стан их гибок и прозрачен; удивленно-грустный взгляд —
Словно мотылек весенний, словно ручеек меж гряд.
В длинных косах, на одеждах – водяных цветов убор...
Их воздушным хороводом заплетен угрюмый бор
В те часы, когда над прудом виснет голубой туман,
А луна, бледна, ущербна, льет на землю свой дурман.
1910
Перевод В. Ходасевича
СМОТРИ, ЗЕМЛЯ
Смотри, земля, как расточительны мы были!
В твое мы лоно – тайник благословенный —семена зарыли...
То не жемчужинки гречихи, не зерна полновесные пшеницы,
Не семя легкое овса, не золотого ячменя крупицы.
Смотри, земля, как расточительны мы были:
Цвет гордый, свежий, лучезарный мы зарыли.
Их поцелуем первым солнце целовало,
Душистой прелестью полны, так скромно венчики скрывались.
Едва лишь до полудня, едва узнав недоуменной боли час,
Еще роса на лепестках, и свет во снах, —они ушли от нас.
Бери, земля! Сынов мы наших лучших отдаем тебе —
Цвет юности, сердцами и делами чисты все.
Их день почти еще не начался.Надежды ждали их.
И лучше этих нет у нас. А ты?Видала ль где таких?
Укрой ты бережно их всех. И семя прорастет.
Сам-сто родится хлеб величия и силы,святыня родины взойдет.
Благословенна жертва. Смертной мукой они нам жизнь купили...
Смотри, земля, как расточительны мы были!
Перевод М. Ялан-Штекелиса
«Говорят: есть земля такая...»
* * *
Говорят: есть земля такая,
Земля, опаленная солнцем...
Где она, земля эта?
Где оно, это солнце?
Говорят: есть земля такая,
Стоит на семи столпах,
Семь звезд, семь планет светлых
Цветут на её холмах.
Земля, где свершилось всё,
О чем человек мечтал.
Каждого, кто на землю эту ступал,
Рабби Акива встречал.
Мир тебе, Акива!
Мир тебе, Акива, рабби!
А где все святые наши,
Где великие Макаби?
Отвечал каждому Акива,
Отвечал Акива, рабби:
Весь народ Израиля свят,
И ты, мой друг, – Макаби!
Перевод А.Воловика
Песня в исполнении Ярдены БарКохба и хора «Банот БарОн», музыка Наоми Шемер
http://www.youtube.com/watch?v=nxdNt68-S4I
ДОЧЬ РАВВИНА И ЕЕ МАТЬ
– Ах, мама, мамочка! Опять
тот рыцарь здесь – взгляни!
И днем он тут, и ночью – тут,
вон – прячется в тени!
– Ах, доченька! Стряслась беда
с тобою и со мной!
Поверь, в несчастный день тебя
увидел этот гой!
– Сказал он, мама: "Проклял Бог
Израиля детей.
На этом свете и на том
вы – мерзость средь людей!"
– Ах, детонька! Пусть сгинет тот,
кто Бога оскорбил!
А ты – раввина дочь, твой род
всегда почтенным был.
– Ах, мама, мамочка! Сказал
мне рыцарь молодой:
"Околдовала ты меня.
Я нынче сам не свой".
– Ах, доченька! Беда, беда!
Меня терзает страх.
Куда бежать нам от него?
Мы у него в когтях!
– Ах, мама! Он мне говорит:
"Одену в кружева,
ты будешь в золоте ходить.
Пусть злобствует молва!"
– Ах, дочь моя! Когда в огонь
толкнет тебя солдат,
с балкона будет он смотреть,
как кружева горят!
Перевод Б. Камянова
К МИРИАМ
Пускай промелькнул, как ночной звездопад,
Я в небе Вселенной твоей,
Пускай ещё власть колдовскую хранят
Обломки хрустальных оков,
Прошу, не кляни ты меня, пожалей,
Прошу, не бросай мне в лицо гневных слов.
Пускай я в багряный букет твоих роз
Вложил безобразный репей,
В бокал наслаждений и девичьих грёз
Добавил змеиную кровь,
Прошу, не кляни ты меня, пожалей,
Прошу, не суди ты меня, не злословь.
Пускай, вспоминая былую любовь,
Надежды и пыл юных дней,
Ты холод прощанья почувствуешь вновь
И боль от несбывшихся снов,
Прошу, не кляни ты меня, пожалей,
Прошу, не ищи для меня горьких слов.
Я ныне за всё благодарен тебе —
За прелесть наивных страстей,
За трепетный шёпот, подобный мольбе,
За тайный чарующий зов...
Прошу, не кляни ты меня, пожалей,
Прошу, удержись от взыскующих слов.
Тебя не забыть мне. Уходят, спеша,
Дни стынущей жизни моей.
Беременна скорбью больная душа,
Раскаянье – щит мой и кров.
Прошу, не кляни ты меня, пожалей,
Прошу, не бросай мне безжалостных слов.
Перевод Я. Либермана
ФАНТАЗИЯ
В эту ночь – ни луны, ни единой звезды,
С каждым часом темней и темней.
И подобны зловещим гигантам ряды
Устремленных во мрак тополей.
В эту ночь наполняют весь мир чудеса,
Заблудившихся тайн хоровод.
Многоокая тьма пялит злые глаза
Сквозь затянутый мглой небосвод.
В эту ночь там, где вечная спит тишина,
Пробуждается Тот, Кто Велик.
В эту ночь где-то всхлипывает волна,
Где-то слышится жалобный крик,
Где-то шепчутся листья на спящих ветвях,
Стонут сучья деревьев сухих.
В эту ночь на далеких безмолвных горах
Бродят призраки предков моих.
Перевод Я. Либермана
ПЕСНЯ ЛЮБВИ
Я вижу, что песню любви оскопят —
мы уже от нее далеки-далеки;
но будет чуть слышно звенеть ее лад —
о молитвы субботние, вы мне близки.
Потому впереди остывающих слов
огонь – он не гаснет ни ночью ни днем,
он могуч даже в шепоте наших основ —
Песнь песней, ты в сердце моем.
Перевод А. Кобринского
СТОРОЖЕВАЯ ПЕСНЯ
Арабов деревня и наша
в глубокой долине... Поздно —
ни зги не видать в округе,
а в небесах – там звездно.
Звезда моя поднебесная,
ты свет моего напева,
влюблен я в твое мерцание —
то вправо оно, то влево.
Но чу... это звук железистый!..
О, Боже – Сиона дрожь
звездную чую – кто он,
поднесший к точилу нож?
Перевод А. Кобринского
ИДИЛИИ
ЗАВЕТ АВРААМА
[7]7
Завет Авраама – опирающийся на Тору (Бытие, 17:9 – 14) еврейский обычай обрезать на восьмой день крайнюю плоть всякому младенцу мужского пола; во время ритуала произносят слова: «Благословен Господь…повелевший нам ввести его [обрезанного младенца] в завет Авраама, отца нашего».
[Закрыть]
Идиллия из жизни евреев в Тавриде
I
На пути в Египет
Реб Элиокум, резник [8]8
Резник – лицо, уполномоченное общиной убивать животных, предназначенных для пищи.
[Закрыть], встает неспешно со стула,
Все нумера "Гацефиры [9]9
«Гацифера»– Газета на иврите.
[Закрыть]" сложил и ладонью разгладил,
Выровнял; ногтем провел по краям. Ему "Гацефира"
Очень любезна была, и читал он ее со вниманьем.
Кончив работу, – листы аккуратно сложив и расправив, —
Встал он на стул деревянный, на шкаф положил газету.
Слез, подошел к окну и выглянул. Реб Элиокум
Думал, что надо уже отправляться к вечерней молитве,
В дом, где сходилась молиться вся община их небольшая.
Двор из окна созерцал он в безмолвии мудром – и видел:
Куры его поспешают к насести, под самую крышу,
Скачут по лестнице шаткой, приставленной к ветхому хлеву.
Медленно движутся птицы... Посмотрит наседка – и прыгает
Вверх на ступеньку; потом назад обернется и снова
Смотрит, как будто не знает: карабкаться – или не стоит?
Только петух молодчина меж ними: хозяйский любимец.
Гребень – багряный, бородка – такая ж; дороден, осанист;
Ходит большими шагами, грудь округляя степенно;
Длинные перья, качаясь, золотом блещут турецким.
Вот уж запел было он, но тотчас запнулся, внезапно
Песню свою оборвал и, вытянув шею, пустился,
Крылья широко раскинув, бежать; тут реб Элиокум
Тотчас узнать пожелал причину такого поступка.
Вскоре услышал он свист кнута, колес громыханье,
Пару коней увидал, – а за ними вкатилась повозка.
Лошади стали; с повозки высокий спрыгнул крестьянин,
Крепкий, здоровый старик, распряг лошадей и в корыте
Корму для них приготовил, с овсом ячмень размешавши.
Реб Элиокум на гоя взглянул с молчаливым вопросом.
Сразу по шапке узнал он, что гость – из села Билибирки.
(Так испокон веков зовется село: Билибирка, —
Только евреи его прозвали Малым Египтом.)
Мудрый и щедрый Создатель (слава Ему во веки!),
Тварей живых сотворив, увидел, что некогда могут
Разных пород созданья смешаться между собою.
Дал им Господь посему отличия: гриву, копыта,
Зубы, рога. Ослу – прямые и длинные уши,
Ящеру – тонкий хвост, а щуке – пестрый рисунок.
Буйволу дал Он рога, петуху – колючие шпоры,
Бороду дал Он козлу, а шапку – сынам Билибирки.
Шапка по виду горшку подобна, но только повыше.
Росту же в шапке – семь пядей; кто важен – с мизинец прибавит.
Можно подробно весьма описать, как делают шапку:
Видя, что шапка нужна, идет крестьянин в овчарню;
Там годовалый ягненок, курчавый (черный иль рыжий)
Взоры его привлекает; зарежет крестьянин ягненка;
Мясо он сварит в горшке и с семьею скушает в супе,
Есть и такие, что жарят ягнят, поедая их с кашей;
Шкурку ж отдаст крестьянин кожевнику для обработки.
В праздник, в базарный день, в Михайловку съездит крестьянин,
В лавочку Шраги зайдет, посидит, часок поболтает,
К Шлемке заглянет потом – и к Шраге назад возвратится;
После отправится к Берлу; сторгуются; Берл за полтинник
Шапку сошьет мужику, но с цены ни копейки не скинет:
Ибо цена навсегда установлена прочно и свято.
Едет ли он в Орехов, заглянет ли он в Севастополь, —
Жителя этой деревни всякий по шапке узнает.
Ежели кто повстречает жителя сей Билибирки,
Скажет ему непременно: – Здорово, продай-ка мне шапку! —
Гостя по шапке узнал, конечно, и реб Элиокум.
Только не знал он того, зачем приехал крестьянин.
Стал он тогда размышлять: – Э, видно, там, в Билибирке,
Важное что-то случилось, – а я ничего и не слышал. —
Так-то вот думает он, а мужик уж стоит на пороге,
Шапку стащил с головы, озирается, ищет икону.
– Здравствуй! Резник-то который? не ты ли? А я билибирский.
Пейсах меня прислал. Родила ему Мирка сынишку.
Завтра его ты обрежешь, а вот письмо; получай-ка. —
– Ладно, – ответил резник, – помолюсь – а там и поедем.
Ты же меня с часок подожди. А покуда и кони
Пусть отдохнут. – Сказал, поднялся, взял палку и вышел.
Улицей тихо идет он, сверкая гвоздями подметок.
Реб Элиокум – могель [10]10
Могель – Человек, совершающий акт обрезания.
[Закрыть], известный в целой округе,
Даже из дальних селений за ним присылают нередко.
Слава его велика. – Через полчаса из дому снова
Реб Элиокум выходит в пальто и в шарфе пуховом,
Теплом, большом. Ибо Элька, жена его, так говорила,
Мужа в сенях провожая: – Возьми, обвяжи себе шею;
День хоть не очень холодный, а все-таки лучше беречься.
Что тебе стоит? Возьми! Жалеть наверно не будешь. —
Реб Элиокум неспешно дошел до повозки мужицкой,
Смотрит – а в ней, как ягнята, его же три дочки уселись:
Сорка, да Двейрка, да Чарна. А где же сынишка? Да вот он,
Ишь, на руках-то у гоя, который приехал в повозке.
Хочет мужик и его посадить с сестренками рядом.
Так и сияют оба: и гой заезжий, и Хона.
(Мальчика Хоной назвали в память братишки, который
Умер давно от холеры; но гои, понятно, Кондратом
Хону придумали звать, при этом они говорили:
Ежели Года – Данило, то Хона – Кондрат несомненно.)
Так и сияет мальчишка; накушался вдоволь он вишен,
Зубы от сока синеют, пятно на кончике носа,
Выпачкан весь подбородок...
Настала для Хоны забава.
Ножками дрыгает он на руках у гоя Михайлы.
Любит Михайло подчас пошутить с детворою еврейской:
– Ну-тка я вас, жиденят! – и кнутом замахнулся притворно.
Громко тогда закричали и Сорка, и Двейрка, и Чарна;
Хона однако не вскрикнул, не тронулся с места, а поднял
Сам кулачок свой на гоя, готовый ринуться в битву.
Молча Михайло стоял на месте, весьма удивленный,
После того покачал головой и промолвил негромко:
– Плохо, когда жиденята – и те бунтовать начинают!
– Он у меня герой, – отвечал Элиокум с улыбкой:
– Брось-ка его да ребят покатай в повозке немного. —
С криками снова уселись и Сорка, и Двейрка, и Чарна.
Хона за ними в повозку – и тронулись лошади с места.
– Ну, Элиокум, прощай, – сказала жена, – "До свиданья.
Хону вы мне берегите! Ты, Сорка, за брата ответишь!"
Дети еще не вернулись. Но вот закричал Элиокум:
– Будет! Пора и домой! Возвращайтесь! – Не очень охотно
Девочки слезли с повозки, – но все же отцу не переча.
Хона один уперся: вцепился он крепко в Михайлу,
Рот широко раскрыл и отчаянно дрыгал ногами.
Только ни ноги, ни рот не слишком ему пригодились:
Отдал приказ Элиокум – и мальчик был спущен на землю.
Чарна и Двейрка, его подхвативши, бежали проворно
К дому. Назад озираясь, вися на руках у сестренок,
С ними и Хона бежал, крича и мыча, как теленок.
Ноги его поджаты; хвостиком край рубашонки
Сзади торчит из прорехи, застегнутой слишком небрежно.
Хона кому был подобен в эту минуту?
Ягненку,
В поле бредущему следом за маткой. Пастух выгоняет
Мелкий свой скот; за ним, отставая, с протяжным блеяньем,
Скачут ягнята вдогонку, и хвостики их презабавно
Сзади по голеням бьются...
А лошади мчатся и мчатся,
Вот уж село миновали и по полю чистому едут;
Вот – и с пригорка спустились; из глаз сокрылась деревня;
Мельница только видна на холме; раскинувши крылья,
Точно гигантские руки, привет она шлет им прощальный.
Вот уж просторы полей окружили путников наших.
Вольная ширь кругом простерта в покое великом.
Скорби глубокой и тихой дух витает над степью:
Песня извечной печали, бездонной, безмолвной и горькой,
Повесть минувших событий – и темные тайны грядущих,
Будущих дней... И невольно тогда на уста человеку
Грустная песня приходит, и сердца тайник непостижный
Полнит собой, и печалит, и мир омрачает, как облак.
Сердце тогда защемит, а в глазах скопляются слезы.
Славой овеяна степь, и в сказаньях о давних народах,
Там, в отдаленных веках, на границе преданий и правды,
Древнее имя ее окутано облаком тайны.
Персы со скифами здесь воевали; здесь кочевали
Половцев дикие толпы, потом племена печенегов;
Кровь татарвы и казаков здесь проливалась обильно.
Кончены те времена, когда от границы Буджака [11]11
Буджак – степь на юге Украины.
[Закрыть]
Вплоть до Каспийского моря ширилось море другое —
Море сверкающих трав, благовоньем богатых. Бывало —
Хищное племя шатры разбивало у рек многоводных,
Диких коней усмиряло в степных неоглядных просторах...
Только могилы остались доныне: большие курганы.
Молча и грустно с курганов глядят изваянья; загадки
Замкнуты в камне холодном. Весны беззаботной потоки
Начисто смыли следы удалых наездников скифов;
Память о половцах диких развеяли ветры по степи;
Сечь [12]12
Сечь – Запорожская Сечь.
[Закрыть] навсегда затихла; в бахчисарайской долине
Смолкли тимпаны и бубны; пространства степей необъятных
Блещут под влагой росы в золотых одеяньях пшеницы.
Прошлое дремлет в гигантских ему иссеченных могилах.
Только в печальные ночи, когда облака торопливо
Мчатся, сшибаясь, по небу, да туч блуждают обрывки,
Лунный же лик багровеет и падает, медью сверкая, —
Мнится: былые поверья опять облекаются плотью,
Вновь пробуждаются к жизни.
Встают из курганов гиганты,
Снова взирают на землю их удивленные очи.
Голосом трав шелестящих они повествуют о прошлом...
Слушают путники шепот, и пристально смотрят, и видят
Неба нахмуренный свод, суровые, темные тучи,
Дали, немые как тайна судеб, – и невольно их сердце
Смутной сжимается болью. И крадется в сердце желанье
Бодро вскочить на коня, в бока его шпоры вонзивши,
Мчаться степным бездорожьем, все дальше, туда, где с землею
Сходятся тучи ночные. И хочется путнику громко
Крикнуть, чтоб голос его разнесся от моря до моря,
Хочется воздух пустыни наполнить возгласом диким,
Чтобы спугнуть лебедей, чтоб услышали волки в оврагах,
Чтобы зверье из нор откликнулось воем далеким,
Чтобы утешилось сердце хоть слабым признаком жизни...
Тихо тогда запевает Михайло, и песня простая,
Грустью рожденная песня сердца печаль выражает.
Прост и уныл напев, однозвучный, тягучий, нехитрый.
Так над морским побережьем, так у днепровских порогов
Чайки безрадостно кличут: за возгласом – возглас протяжный.
Отзвук безрадостной доли, отзвук печали и плача.
Так и Михайло поет; Элиокуму в самое сердце
Скорбный мотив западает. Внятны в песне мужицкой
Сердца горячего слезы; ищет выхода сердце
Силам, скопившимся в нем неприметно, подспудно и праздно.
В песне унылой излить их – вот облегченье для сердца.
Песню казацкую пел Михайло. Внимал Элиокум;
Мир непонятный и чуждый являлся душе его мирной:
Пламя, убийства и кровь... И в даль смотрел он душою,
В смену былых поколений, тех, что когда-то мелькнули
В знойных степях – и исчезли... И вспомнил хазар Элиокум,
Вспомнил потом Иудею, мужей могучих и грозных,
Вспомнил о диких конях, о панцирях, копьях и пиках...
Чуждо ему это все – но сердце сжалось невольно...
Снова мерещатся луки, и пики, и ядра баллисты,
Только уж лица другие. Те лица узнал Элиокум.
Ава девятый день [13]13
Ава девятый день – трагическая дата для евреев. 9-го Ава совершился над ними ряд бедствий: и Первый и Второй Храм и сам Иерусалим были разрушены 9 Ава 586года до н.э. Навуходоносором и 9 Ава 70 года Римлянами.В последующие столетия: 9 Ава 135 года римлянами была взята крепость Бейтар – последняя героическая попытка восстановить иудейское государство; 9 Ава1290 года началось массовое изгнание евреев из Англии; 9 Ава 1306 года было объявлено о выселении евреев из Франции, 9 Ава 1492 года евреи были вынуждены покинуть Испанию; 9 Ава 1914 года началась первая мировая война.
[Закрыть]!.. И больнее сжимается сердце.
Блещут мечи и щиты...
И стал размышлять Элиокум:
Если бы сам он был там, – то стал ли бы он защищаться?
Долго он думал об этом – и вдруг нечаянно вспомнил
Хону, поднявшего свой кулачок на Михайлу. И снова
Сам Элиокум себя вопросил: "Во младенчестве нежном
Так ли бы я ответил Михайле, как Хона ответил?
Вижу я – новый повеял ветер во стане евреев,
Новое ныне встает на нашей земле поколенье.
Вот завелись колонисты, Сион... Что ни день, то в газетах
Пишут о лекциях, банках, конгрессах..." И реб Элиокум
В сердце своем ощущает и радость, и страх, и надежду:
В мире великое что-то творится: дело святое,
Милое сердцу его – и новое, новое! Страшно
Дней наступающих этих! Кто ведает, что в них таится?..
Странно все это весьма, гадать о будущем трудно...
Ахад-Гаам, "молодые" – все странно, прекрасно и ново...
Старое? Старое – вот: уж готово склониться пред новым.
Скоро исчезнет оно... Подрыты его основанья,
Ширятся трещины, щели, – падение прошлого близко...
Только по виду все так же, как было в минувшие годы.
Так и со льдами бывало весною. Выглянет солнце,
Всюду проникнут лучи: по виду лед все такой же;
Только – ступи на него: растает, и нет его больше.
Радо грядущему солнце – но все же и прошлого жалко...
Лошади вдруг подхватили, помчались резвее. Михайло
Песню свою оборвал. Грохочут колеса повозки,
Весело оси скрипят, – и вот уж дома Билибирки.
Вот уж глядят огоньки из маленьких, узких окошек,
Путникам так и мигают их дружелюбные глазки.
С лаем по улице грязной бегут отовсюду собаки,
Полня весельем и гамом вечерний темнеющий воздух.
II
Обрезание
Вот имена сынов Билибирки, что жили в «Египте».
С женами все собрались и сели на месте почетном:
Берелэ Доне и Шмуль Буц; Берл Большой и Берл Малый;
Годл Палант, Залман Доив и Шмерл, меламед литовский;
Ривлин, из Лодзи агент; Александр Матвеич Шлимазлин;
Иоскин, тамошний фельдшер; Матисья Семен, аптекарь;
Хаим брев Сендер, раввин, толстопузый, почтенный, плечистый.
Родом он сам билибиркский, и им Билибирка гордится.
"Нашего стада телец!" – о нем говорят, похваляясь.
С ними сидит и реб Лейб, резник и кантор в "Египте".
Худ он как щепка, и мал, и хром на правую ногу.
Тут же и Лейзер, служка. И к ним присоседился прочно
Рабби Азриель Моронт, с большой бородою, весь красный.
Лет три десятка служил он в солдатах царю Николаю
Первому – и устоял в испытаньях тяжелых и многих.
Ныне же к Торе вернулся – к служению Господу Богу.
Эти четыре лица: реб Лейб, Азриель и Лейзер,
Также реб Хаим, раввин, – весьма почитаемы всеми;
Длинны одежды у них, и слово их в общине веско,
Ибо из них состоит билибиркское все духовенство.
Были два гостя еще, но ниже гораздо значеньем:
Некий Хведир Паско и с ним сумасшедшая Хивря.
Хведир – высокий, худой, и нос его башне Ливана,
Красным огнем озаренной, подобен; от выпитой браги
Красны глаза его также. Но нравом он скромен и смирен.
Он охраняет евреев жилища. В квартале еврейском
Улицей грязной и топкой ходит с собаками Хведир.
Сырка, Зузулька, Кадушка и Дамка зовутся собаки.
К Пейсаху Сырка пришла, а прочие дома остались.
Сырка уселась в углу и, глаз прищуривши, ловит
Мух, облепивших ее в бою пострадавшее ухо.
Сидя с приветливой мордой, хвостом она тихо виляла.
Кроме того, что он сторож, Паско был и "гоем субботним [14]14
Гой субботний – нееврей, исполняющий в субботу в еврейском доме некоторые работы, которые еврею в этот день запрещены.
[Закрыть]":
Ставил он всем самовары и лампы гасил по субботам.
Печи, случалось, топил и строил навесы для Кущей [15]15
Навесы для Кущей – в осенний праздник Суккот евреям предписано на семь дней покинуть дом и жить в шалаше под названием сукка (кущи).
[Закрыть].
Впрочем, не реже его топила печи и Хивря.
Также ходила она за водой и за то получала
По две копейки. Когде же случалось, что баня топилась,
Хивря по улице шла и махала веником, с криком:
"В баню ступайте, евреи! Скорей, немытые, в баню!"
Хведир и Хивря сегодня столкнулись за трапезой общей:
Запах вина их привлек на пиршество к Пейсаху нынче...
Шумной, веселой гурьбою, смеясь, беседуя, споря,
Званые гости вошли в большую, красивую залу,
В светлый, высокий покой, где в сад выходили все окна.
С садом фруктовым свой дом от отца унаследовал Пейсах.
Мелом был выбелен зал; в потолок был вделан прекрасный
Круг из затейливой лепки, в центре же круга висела
Лампа на толстом крюке. По стенам красовались портреты
Монтефиоре [16]16
Моисей Монтефиори – еврейский филантроп, помогавший евреям.
[Закрыть] и Гирша [17]17
Мориц Гирш – барон, знаменитый богач и благотворитель.
[Закрыть] и многих ученых раввинов.
Венские стулья стояли у длинных столов, но садиться
Гости еще не спешили. Один собеседник другого
Крепко за лацкан держал, – и громко все говорили.
Хаим, раввин, наконец вопросил хозяина пира:
"Ну, не пора ли, реб Пейсах?" "Ну, ну!" – ответствовал Пейсах:
Сандоку [18]18
Сандок – человек, у которого на руках находится ребенок во время обрезания. Быть сандоком очень почетно.
[Закрыть] стул поскорее". – И стул принесен был слугою.
Весь озарился в тот миг Азриель веселием духа.
Гордо взирал он вокруг, с величием кесарей древних;
Розовы щеки его, как у сильного юноши; кудри,
Слившись с большой бородой, сединою серебряной блещут,
Белой волною струясь по одежде, по выпуклой груди;
Седы и брови его, густые, широкие; ими,
Точно изогнутым луком, лоб белоснежный очерчен.
Видом своим величавым взоры гостей услаждал он.
Сидя на стуле, он ждал, чтобы кватэр [19]19
Кватэр и кватэрин – кум и кума
[Закрыть] явился с ребенком.
Молча смотрел он на дверь в соседний покой, где сидели
Женщины: там находилась роженица с новорожденным.
Вот отворяется тихо дверь, и в комнату входит
Чудная девушка; лет ей шестнадцать, не более. Это —
Пейсаха старшая дочь, – она же кватэрин нынче.
Стройно она сложена, но вся еще блещет росою
Детства: покатые плечи созрели прелестно, округло,
Шея же слишком тонка, и локти младенчески остры;
Плавно рисуются две сестрицы-волны под одеждой;
Черные косы ее, заплетенные туго, сверкают,
Словно тяжелые змеи, до самой ступни ниспадая.
Девушка эта прелестна. И вот что всего в ней прелестней:
Кажется, девочка в ней со взрослою женщиной спорят;
То побеждает одна, то другая. Дубку молодому
Также подобна она: дубок и строен, и тонок, —
Все же грядущую силу предугадать в нем нетрудно.
В серых, огромных глазах у девушки искрится радость,
Черны и длинны ресницы, которыми глаз оторочен.
Если же взглянет она, то взор ее в сердце проникнет,
Светлым и тихим весельем все сердце пленяя и полня...
Руки простерты ее. На руках, в одеяле, младенец.
Тихо ступает она, слегка назад откачнувшись:
Новорожденного братца, как видно, держать нелегко ей.
Вот на мгновенье стыдливым румянцем вспыхнули щеки,
Тотчас, однако, лицо по-прежнему стало спокойно.
Верно, взглянула она, как кватэр идет ей навстречу.
"Словно Шехина [20]20
Шехина – одно из имен Бога; означает пребывание Бога среди народа, его благославение.
[Закрыть] почиет на ней! Смотрите! Смотрите!" —
Берелэ Донс воскликнул. Другие смущенно молчали:
Как бы ее он не сглазил! —
Тут кватэр, взявши ребенка,
Рабби Азриэлю подал. Мальчик рослый и крепкий,
Розово тело его, как цвет распустившейся розы,
Тихо лежит он на белой, вымытой чисто простынке...
Осенью позднею солнце является так же порою:
Клонится к вечеру день; снега над полями синеют;
Падает солнце все ниже – и краем касается снега...
Все приглашенные тесно столпились возле младенца.
Было на лицах тогда ожиданье и святости отсвет, —
Благоговейная тишь воцарилась у Пейсаха в доме.
III
Пир
К матери в спальню ребенок был отнесен торопливо.
Голос его раздавался по дому. "Клянусь вам, мальчишка
Умница будет: обиду снести он безмолвно не хочет.
И справедливо: ведь сразу всех собственных прав он лишился [21]21
…сразу всех собственных прав он лишился – становясь иудеем человек лишался всех прав по законодательству о евреях в царской России.
[Закрыть]".
Так прошептал Шмуэль-Буцу Матисья Семен, аптекарь.
К шумной и быстрой беседе опять возвращаются гости;
Снова наполнилась зала говором, спорами, гулом.
Вот, меж гостей пробираясь, и женщины в залу выходят:
Это родня и подруги счастливой роженицы Мирьям.
Вот на столы постелили чистые скатерти; вскоре
С ясным, играющим звоном явились графины и рюмки;
Стройными стали рядами они на столах; по соседству
Выросли целые горы: в корзинах, в серебряных чашах
Вдоволь наложено хлеба, сластей, орехов, оладий.
Все ощутили тогда в сердцах восхищенье. А Пейсах
Речь свою начал к гостям, говоря им с любезным приветом:
"Мойте, друзья мои, руки и к трапезе ближе садитесь.
Сердце свое укрепите всем, что дал мне Создатель.
Вот полотенце, кувшин же с водою в сенях вы найдете".
Так он сказал, и гостям слова его были приятны.
Все окружили кувшин и руки с молитвою мыли.
В залу вернулись потом обратно, и сели, и ждали.
Благословил, наконец, раввин приступить к монопольке.
С медом оладью он взял, преломил, – и примеру благому
Прочие все подражали охотно, что очень понятно,
Ибо не ели с утра и голодными были изрядно.
Весело гости кричали: "Твое, реб Пейсах, здоровье!
Многая лета еще живи на благо и радость!"
Пейсах ответил: "Аминь, да будет по вашему слову.
Благословенье Господне над всем Израилем!" Вскоре
Пусты уж были корзины и чаши. Но тотчас на смену
Целая рать прибыла тарелок, наполненных щедро
Рубленой птичьей печенкой, зажаренной в сале гусином.
Вовремя повар печенку вынул из печи и в меру
Перцу и соли прибавил, сдобривши жареным луком:
Сочная очень печенка, и видом подобна топазу.
Разом затих разговор; жернова не праздно лежали;
Только и слышались звуки ножей да вилок. Но вот уж —
Время явиться салату, что жиром куриным приправлен;
В нем же – изрубленный мелко лук и чеснок ароматный.
Нёбу салат был угоден: ни крошки его не осталось.
Тут-то гигантское блюдо внесли с фаршированной рыбой:
Окунь янтарный на нем и огромная щука, а также
Мелкая всякая рыба, нежная вкусом; иная
Сварена с разной начинкой, иная зажарена в масле,
И золотистые капли росою сверкают на спинах.
Перцем приправлена рыба, изюмом, и редькой, и луком.
Славится Мирьям своей фаршированной рыбой, – а нынче
Варка особенно ей удалась, – и счастлива Мирьям.
Рыбешка тает во рту и сама собою так нежно
В горло скользит, а на вкус – приятней сыченого меда.
К рыбе явились на стол, пирующих радуя взоры,
Старые крымские вина и пара бутылок "Кармела":
Им угощали раввина, потом и других приглашенных.
Все похвалили его. Когда же насытились гости,
Снова вернулись они к беседам, и шуткам, и спорам.
Шел разговор о ценах на хлеб, о плохом урожае.
Шум возрастал, ибо каждый в Израиле высказать может
Слово свое. О болезни Виктории [22]22
Виктория – английская королева (1819 – 1901).
[Закрыть] спорили много,
Об иностранных делах; добрались наконец до наследства
Ротшильда; вспомнили Гирша и с ним колонистов несчастных.
Шмерл, меламед, тогда возвысил громкий свой голос.
(Родом он был из Литвы, но вольного духа набрался,
Светские книги читая.) Он начал: "Вниманье! Вниманье!
Слушайте, что вам расскажет меламед!" И тут описал он
Злую судьбу колонистов, их бедствия, скорби, печали,
Все притесненья, и голод, и горечь нужды безысходной.
"Тверды однако ж они во всех испытаниях были.
Взоры они обращают к Израилю: братья, на помощь!
Красное это вино – не кровь ли тех колонистов? —
Кровь, что они проливают на милых полях Палестины.
Взыщется кровь их на вас, когда не придете на помощь!
Братья, спешите на помощь! Спасайте дело святое!
Есть поговорка у гоев отличная: с миру по нитке —
Голому выйдет рубаха!" – Такими словам он кончил.
Бледно лицо его было, глаза же сверкали. Все гости
Молча внимали ему, головами качая... Платками
Женщины терли глаза. Умолк меламед – и тотчас
Между гостями пошла вкруговую тарелка для сбора.
Звякали громко монеты в высокой Пейсаха зале,
И тяжелела тарелка все более с каждым мгновеньем,
И веселей становилось собранье: ведь каждое сердце
Ближнему радо помочь. Ученый меламед от счастья
Потный и красный сидел... Бородку свою небольшую
Шебселэ молча щипал. (Из Польши он прибыл недавно;
"Коршуном польским" у нас прозвали его, как обычно
Каждый зовется поляк, когда не зовут его просто
"Вором".) Но вот наконец произнес он: "Конечно, конечно,
Шмерл – человек настоящий. Одна беда – из Литвы он.
Что они там за евреи? На выкрестов больше похожи".
Слово такое услышав, гости взглянули на Шмерла:
Что он ответит? Мужчина ведь умный, к тому же меламед.
Шмерл же в ответ закрывает глаза и сам вопрошает:
"Шебселэ! Праотец наш, Авраам, не так же ли был он
Родом литвак?" – "Авраам? Да постой: из чего ж это видно?"
"Вот из чего: и воззвал к Аврааму он шейнис [23]23
Шейнис и шейндлс – игра слов. В библии сказано: «И вторично воззвал к Аврааму ангел…» Вторично по древнееврейски «шейнис». В Литве есть женское имя Шейне, от которого прилагательное «шейнис». В Польше это же имя произносится Шейндл, а прилагательное «шейндлс».
[Закрыть]. А если б
Был Авраам не литвак, то шейндлс воскликнул бы ангел".
Шутка понравилась всем пировавшим, и много смеялись
Гости и так говорили, меламеда мудростью тешась:
"Шебселэ, что ж ты молчишь? Отвечай меламеду. Что ж ты?"
Шебселэ им отвечает: "Пфе! Не стоит ответа.
Только одно мне неясно, понять одного не могу я:
Как это каждый литвак два имени носит? А если
Нет у него двух имен, то тфиллин [24]24
Тфиллин – специальные коробочки, надеваемые во время молитвы мужчинами после исполнения 13 лет, на голову и на руку.
[Закрыть] наверно две пары,
