Текст книги "Шлюпка"

Автор книги: Шарлотта Роган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

День шестой

Поначалу Харди был для нас едва ли не оракулом. Говорил он скупо и зачастую невнятно, а потому, даже когда не оправдались его первые предсказания (спасение все не приходило, а ясная погода держалась день за днем), мы не видели оснований для тревоги. Впрочем, кое-кто стал требовать уточнений: «Ветер сейчас западный или юго-западный? Это хорошо или плохо?», или «Красный рассвет – это к чему?», или «О чем говорит желтовато-розовое свечение вокруг Луны?»

– Это к перемене погоды, – отвечал Харди; в самом деле, на шестые сутки голубое небо скрыли рваные тучи, сквозь которые лишь изредка проглядывало недовольное солнце.

Ночной штиль сменился ветром, который будоражил морскую поверхность, резко менявшую цвет, если на нее падали солнечные лучи. Изумрудный блеск и мерцание кобальта отступали перед совсем другими красками, не голубоватыми, не серыми, а просто бездонно-темными. Барашки небольших волн падали в шлюпку через планшир, и мистеру Харди пришлось вытащить из-под своего сиденья жестяные кружки, чтобы поставить вычерпывать воду еще двоих, невзирая на предупреждения мистера Нильссона, что в питьевую воду из-за этого будет попадать соль. Он заставил всех назубок выучить расписание дежурств: воду теперь могли вычерпывать пять человек, четверо следили, не появится ли на горизонте какое-нибудь судно, еще двое были поставлены наблюдать за той шлюпкой, что оставалась в пределах видимости, а на веслах предписывалось сидеть по четыре человека одновременно, чтобы удерживать нос шлюпки строго навстречу волнам, которые грозили нас опрокинуть. Шестерке женщин надлежало высматривать в воде рыбу, но волнистая рябь сводила все наши усилия на нет. Вдруг, ко всеобщему изумлению, Джоан вскричала: «Вижу!» – но это оказалась рыбина, пойманная мистером Харди: он подвесил ее за бортом, опустив для сохранности в холодную воду. Каждый час полковник командовал: «Время!» – и мы либо брались за другое дело, либо отдыхали на своих местах, либо уходили по двое, по трое в носовую часть, чтобы прикорнуть на отсыревших одеялах, даром что укутанных брезентом. Мистер Харди умело справлялся с нормированием припасов, хотя порция воды была безжалостно уменьшена, а к рыбе добавлялась уже не целая галета, а кусочек на один укус. Священнику было поручено дважды в день читать молитву, и в тот вечер Харди поднял вторую рыбину над головой, чтобы получить благословение Небес.

В тот день Ханна пребывала в дурном расположении духа. Она пребольно пнула Мэри-Энн, посчитав, что та поставила ногу на территорию, которую Ханна считала своей, из-за чего Мэри-Энн тихонько заплакала, закрываясь рукавом; а во время завтрака Ханна возмутилась:

– С какой стати мы должны голодать, если нас вот-вот спасут?

Наверное, мистера Харди так или иначе объявили бы виновником нашего истощения и всех прочих мытарств, но мне показалось, что Ханна преследовала свои личные цели. Она исподволь пыталась разжечь недовольство в остальных: я заметила, как она, еле скрывая мрачную усмешку, кивнула миссис Грант, когда другие пассажиры стали эхом роптать вслед за ней. Я и сама, глядя на рыбу и бочонки с водой, недоумевала, зачем Харди так скряжничает.

Невзирая на запрет пересаживаться без разрешения, Ханна сказала, не понижая голоса:

– Ладно, Мэри-Энн, хватит сырость разводить. Давай-ка поменяемся местами, – и втиснулась рядом с миссис Грант, бесцеремонно вытеснив Мэри-Энн, которая взглядом стала искать защиты у Харди; но Ханна взглянула на него с открытым вызовом, и он смолчал.

Думаю, в ту минуту Харди лишился в наших глазах доли своего авторитета. Ему нужно было немедленно заставить Ханну вернуться на свое место, но тогда он этого не сделал, а потом было уже поздно.

Не найдя поддержки, Мэри-Энн не смогла противостоять напору Ханны и в конце концов пересела на свободное место у борта, так что мистер Престон оказался между мною и Мэри-Энн. Ханна склонила голову к миссис Грант, и к концу дня роптало уже большинство, хотя впрямую никто не высказывался.

В течение дня ветер постепенно усиливался, и как раз в тот момент, когда Ханна и еще две женщины встали со своих мест и направились к Харди с требованием увеличить обеденный паек, на шлюпку налетела большая волна и, окатив с ног до головы сидящих по левому борту, смыла одну из спутниц Ханны в море. Сама Ханна вовремя вцепилась в крупную, немногословную миссис Хьюитт, которая, взвизгнув, рухнула на дно шлюпки. Я слышала, как кто-то выкрикнул имя Ребекки Фрост, горничной с «Императрицы Александры»: до этого она незаметно сидела у кормы. Хотя мы с Ребеккой за все время не сказали и двух слов, я видела, с каким обожанием она смотрела на Ханну, а Ханна улыбалась ей в ответ; но сейчас Ребекка молотила руками по воде в кильватере шлюпки, пока ее не накрыло волной. Следующая волна обрушилась ей на голову, но она опять вынырнула из черной воды; не могу забыть ее молящий взгляд, устремленный, как мне казалось, прямо на меня.

– Сделайте что-нибудь! – завопила я.

Впоследствии Ханна под присягой заявила, что только они с миссис Маккейн призывали Харди к действию, а я лишь праздно наблюдала со стороны, из чего следует, что Ханна не настолько хорошо осознавала происходящее, как пыталась представить.

Мистер Харди стоял на корме. Слабые солнечные лучи окрашивали тучи за его спиной мертвенным синевато-багровым цветом. Голова Ребекки лишь наполовину виднелась из темной воды. Пряди волос ползали по ее лицу, как черные змеи, а белые руки с мольбой хватали воздух.

– Всем сидеть! – рявкнул Харди, и Ханна после своей оплошности послушно села, в кои веки прикусив язык, а я кричала:

– Неужели никто не поможет?

Двое мужчин, поднявшись со своих мест, пытались добросить до Ребекки спасательный круг. Шлюпка сильно раскачивалась из-за неравномерного распределения веса, и с каждым их движением через борт переливалась вода.

– Вычерпывать воду! – кричал Харди. – Кто поставлен вычерпывать? Нечего глазеть, а ну – за работу! – И он выхватил спасательный круг.

– Она вот там! – закричала миссис Грант и указала на Ребекку, которая неистово размахивала руками и захлебывалась, тщетно пытаясь что-то сказать.

Ее платье надулось колоколом, чепец облепил голову, и, хотя спасательный жилет удерживал ее на поверхности, волны то и дело захлестывали ее с головой, а течение относило все дальше от шлюпки. Лицо Ребекки выражало скорее удивление, чем страх, и мне слышался ее почти вежливый зов: «Сюда, мистер Харди, я здесь». Она не сомневалась, что будет спасена, и все мы пока еще были в этом уверены. Море бурлило, как никогда прежде, и уровень воды в шлюпке поднимался. Харди призывал дежурных вернуться к работе, но драгоценные мгновения уходили, поскольку все либо наблюдали за Ребеккой, либо отчаянно старались удержаться на скамьях во время килевой качки, и тогда до моего сознания стало доходить, что спасение Ребекки никак нельзя считать решенным делом.

Казалось, прошла целая вечность, пока Харди не приказал гребцам направить к ней шлюпку, и, когда он выловил Ребекку из воды, я не почувствовала, что на моих глазах свершился подвиг. От Харди по-прежнему исходило ощущение всемогущества и способности подчинять своей воле природу и ход событий, но теперь в нем сквозила некая злокозненность. В последующие дни я старалась думать, что его колебания в деле спасения Ребекки проистекали из честной невозможности быстро решить, какой способ будет безопасным при неспокойном море, перегруженной лодке и неустойчивом равновесии, – многие вскочили на ноги вместо того, чтобы оставаться на местах, как им было сказано. В то же самое время меня посетила мысль (которая, должно быть, мелькнула и у мистера Харди), что Ребекка стала жертвой своеобразного естественного отбора, и если уж ее смыло за борт – так тому и быть. Вслед за этой мыслью пришла другая: все усилия Харди были направлены на спасение тех, кто в шлюпке, а не тех, кто – не важно, по какой причине, – в воде. А напоследок, как вода в плохо законопаченную пробоину, в сейф моего сознания просочилась мысль о том, что Харди хотел преподать нам урок. Я-то и раньше прекрасно понимала, что моя судьба в его руках. Для меня такие уроки были излишни.

Полагаю, что эти же мысли посетили многих: над шлюпкой туго натянутой струной повисла тишина, и я раз за разом ловила устремленные на Харди взгляды – уже после того, как он наконец втащил Ребекку на борт, а одна из итальянок помогла ей снять мокрую одежду и укутала бедняжку одеялами. В этих взглядах было поровну страха и восхищения, смешанного с уважением, хотя нельзя сказать, что именно эти чувства читались в глазах Ханны или миссис Грант. Разумеется, страх мог быть вызван ветром, который не просто усилился, а буквально сгибал нас пополам, или голодом, или непросыхающей сыростью; да к тому же все видели, как Ребекка оказалась на волосок от гибели. Мы сидели по местам, дрожа, как бездомные собачонки, но, когда миссис Грант стала мелкими, осторожными шажками пробираться к Ребекке, чтобы ее утешить, шлюпку качнуло, мистер Харди прикрикнул на людей с черпаками, а итальянки завыли оперными голосами, обратив трагические лица к небесам. Все это время миссис Кук, которая оставалась удивительно смиренной, если только не рассказывала свои истории, без всякого толку терла волосы Ребекки намокшей тряпкой, а потом Харди поднял банку с галетами к темному вечернему небу, священник натужно, с деланым энтузиазмом призвал Иисуса Христа, и мы в полном унынии вяло дожевали положенные нам крохи.

Не представляю, о чем думала Ребекка, если она вообще могла думать. Съежившись от холода, она долго лежала в «дортуаре». В какой-то миг у нее вырвалось:

– Если бы только маленький Ганс был здесь!..

Было видно, как ее трясло под влажным одеялом.

Харди отозвался грубо:

– Вот еще, куда б мы его дели?

Досадовал, похоже, не один Харди. Мистер Хоффман со своим другом Нильссоном о чем-то шептались, переводя взгляд с Ребекки на планшир, оказавшийся теперь у самой воды, хотя и не ниже, чем раньше, и я поняла: они считают, что Харди поторопился втащить Ребекку на борт.

Ночью ветер немного утих, зато нас окутал густой туман. Когда через сутки с лишним он рассеялся, другой шлюпки нигде не было видно. Не могу передать, как я расстроилась. Одно дело – просто знать, что где-то поблизости есть люди, и совсем другое – видеть их в пределах досягаемости, а иногда и в пределах громкости голоса, пусть даже мы никогда не сходились с другой шлюпкой настолько близко, чтобы различить лица или разобрать слова.

Дни седьмой и восьмой

В течение этих двух дней мы не раз слышали звук туманного горна. Его невозможно было спутать ни с чем. Миссис Грант спросила, можно ли предположить, что на другой шлюпке имеется соответствующее приспособление, и Харди ответил:

– Предположить можно что угодно, только, по мне, это пароходный гудок.

Все разволновались, но почти полное отсутствие видимости привело нас в отчаяние. Мы кричали до хрипоты. Молотили по бортам веслами, черпаками – всем, что попадалось под руку, но к полудню гудки прекратились; а когда туман рассеялся и мы не увидели второй шлюпки, ощущение было такое, словно над нами кто-то поднял завесу, за которой скрывалась полная безысходность. Гудки слышал каждый, тут даже сомнений не было – это не огни, которые видел один лишь мистер Престон. После длительных обсуждений – Харди в них не участвовал, он молча измерял угловой размер солнечного диска – мистер Престон заключил, что пассажиров второй шлюпки подобрали, а у нас шансов на избавление не осталось. Но мистер Нильссон возразил:

– Если нам было видно ту шлюпку, значит, и нас из нее видели, – это точно. Спасательное судно не могло уйти из этого района просто так: люди потребовали бы продолжения поисков.

– Вы Блейка не знаете, – пробормотал Харди. – Блейк что угодно может выкинуть.

– Блейк, – повторил мистер Престон. – Это ведь он прибежал из радиорубки. Он помогал спускать нашу шлюпку на воду.

– Он был вторым штурманом на «Императрице Александре», – вклинилась Грета.

– Ага, – кивнул Харди. – Не человек, а мерзкое отродье.

Повернувшись ко мне, мистер Престон спросил:

– Вы ведь знали мистера Блейка, да?

Я такого человека не припоминала.

– Ну, тогда супруг ваш его знал – вы втроем на палубе стояли, я сам видел.

Моим ответом был только непонимающий взгляд; тогда Престон украдкой покосился на Мэри-Энн и проговорил: «Обознался, наверное», но у меня было полное ощущение, что он недоговаривает; оставалось только гадать, какие у него мысли и что наплела ему Мэри-Энн, пересказывая очередную изменчивую байку.

– Почему вы так уверены, что вблизи от нас держалась именно шлюпка Блейка, а не та, к которой мы подходили? – спросил полковник. – Мы ведь ни разу не имели возможности ее разглядеть.

– Это Блейк, зуб даю, – сказал Харди. – Другая шлюпка битком набита, а у него полно свободных мест. Заметьте, он даже не сделал попытки к нам подойти.

– Мы бы сами могли подойти, да вы запретили! – вскричала Ханна.

– Блейк – бешеный пес. Двоих за борт выкинул – или вы не слышали, что бородатый сказал? Капитан теперь ему не помеха: сожрал бы меня и не поперхнулся. Лучше уж держаться подальше.

– То есть безопасней для вас лично, – сказала Ханна.

– Безопасней – оно и есть лучше. Вы на берегу обретаетесь, а я всю жизнь в море хожу. На море опасных типов хватает!

– Включая вас? – осведомилась Ханна, но я склонна была верить, что Харди просто не хотел подвергать опасности нас всех. А Ханна специально распускала слухи, будто Харди заботился лишь о спасении собственной шкуры.

– Мы не знаем, почему Блейк выбрасывал людей за борт, – весьма вероятно, что они представляли угрозу для остальных. Но у него в шлюпке как-никак были свободные места, верно? – Миссис Грант в конце концов озвучила мысль, которая посетила меня – а возможно, не только меня – пару дней назад. – А если его шлюпка действительно дала течь, мы вполне могли помочь ее законопатить, а уж потом пересадили бы туда часть пассажиров. Попытка не пытка. Во всяком случае, мы бы не подвергались такой опасности, как сейчас.

Как и во многих других случаях, предложение миссис Грант было лишено практического смысла: она не потрудилась объяснить, как можно законопатить чужую шлюпку, не имея ни материалов, ни инструментов, и тем не менее мысль о корыстных мотивах мистера Харди мало-помалу начала занимать наши умы. И в самом деле, он ведь обычно выражался без обиняков; почему же мы только сейчас услышали про Блейка? Возможно, Харди все это выдумал, чтобы скрыть собственные просчеты. Возможно, Харди как раз и был сомнительным типом.

Полковник решил вернуть разговор к более насущным делам.

– Готов поспорить, другая шлюпка угодила в тумане под какой-нибудь пароход и затонула, – сказал он. – Если ее пассажиров подняли на борт, то хотя бы один из них должен был упомянуть, без оглядки на Блейка, что мы находимся поблизости.

– Разве на пароходе столкновение со шлюпкой могло остаться незамеченным? Уж вахтенные бы всяко почувствовали удар и бросились выяснять, что это было, – высказалась миссис Маккейн, тогда как миссис Кук, на первых порах едва ли не самая говорливая, впала в какой-то ступор.

Харди не мешал нашим домыслам. Когда его припирали к стенке, он отделывался скупыми «Все может быть» и «Это вряд ли». В конце концов миссис Грант не выдержала:

– Мы все ждем, что спасение придет неведомо откуда. А нужно разработать определенный план действий и рассчитывать только на себя.

Тут я даже на миг повеселела. Оставалось только удивляться, почему до сих пор никому не пришло в голову такое простое и очевидное решение. Какой смысл упрямо держаться вблизи места катастрофы, если здесь нас определенно никто не искал?

– Правильно! – воскликнула я, и остальные подхватили:

– На Бога надейся, а сам не плошай!

Я привыкла руководствоваться этим принципом; возможно, его приверженцы выглядят самонадеянными скептиками, но другие, которые его не приемлют, всегда казались мне беспомощными иждивенцами. Когда солнце впервые выглянуло из тумана, я ему не обрадовалась, потому что ночная темнота и плохая видимость давали мне убежище, а эти прозрачные дни, открывавшие нам бесконечную даль, за которой мир изгибался и уходил в никуда, только угнетали своей пустотой. Но теперь все изменилось: у нас возник план, и горизонт указывал нам путь – к западу!

«На Бога надейся, а сам не плошай», – повторяла я про себя – в точности с тем же выражением, с каким сказала это Фелисити Клоуз, когда заявилась ко мне домой. Она проследила за Генри, чтобы выяснить, где я живу. Одета она была прелестно, вела себя сдержанно; пожалуй, я могла бы с ней подружиться, не будь мы соперницами. Я дала ей понять, что мы с нею – девушки вполне здравомыслящие и должны рассуждать здраво, но говорила в основном она, а я только слушала. Среди прочего она сказала, что Генри воспитан в традициях, которые мне при всем желании не постичь; в скором будущем он одумается и горько пожалеет, что оказался их недостоин. И еще она сказала: «Такие эскапады совершенно не в характере Генри. Он попросту не способен к безрассудству и пылким страстям»; можно было подумать, мы говорим о разных людях. Фелисити высказалась и ушла; мне даже стало ее жаль, но в то же время я понимала, что смогла освободить Генри от гнета традиций и эмоциональных запретов, а чопорная Фелисити потерпела в этих вопросах полное фиаско. Если прежде меня и посещало смутное чувство вины, то после ее ухода оно развеялось.

Миссис Грант постоянно была начеку. Вся в черном, она туго стягивала волосы на затылке, и ни волны, ни ветер не могли растрепать ей прическу. Ее сосредоточенный взгляд не уставал от пустоты. Она обгорела на солнце. Потом кожа облупилась, лицо покрыл густой загар; а она все вглядывалась в бесконечность. Появись на горизонте какой-нибудь пароход, я бы решила, что он изменил курс под воздействием ее магнетизма и воли. Люди к ней тянулись: когда она выполняла свои рутинные обязанности, каждый норовил оказаться с нею рядом или тронуть за плечо. Я могла их понять, но сама черпала силы только у Харди.

Харди по-прежнему требовал, чтобы мы оставались в квадрате кораблекрушения: отсюда в свое время был послан сигнал SOS, отсюда мы слышали пароходный гудок, но миссис Грант яростно заспорила, и к полудню, когда вновь поднялся ветер, Харди взялся изготовить парус из брезентового чехла, прикрепив его к двум веслам узкими полосками, отрезанными ножом от одеяла. Потом он срезал спасательный трос, закрепленный по периметру шлюпки, и сделал из него шкоты для растягивания паруса в зависимости от силы и направления ветра. В отверстие для мачты он вставил длинное весло и наметил курс, который, видимо, считал единственно правильным. Для всех остальных горизонт со всех сторон был совершенно одинаков. И все-таки меня обнадеживало, что у мистера Харди, судя по всему, появился четкий план. Он ни минуты не сидел сложа руки; если миссис Грант являла собой картину безмолвной силы, то Харди воплощал бурную деятельность.

Гребцы вынули весла из уключин; прошло совсем немного времени, и мы стали набирать ход, втайне надеясь вот-вот увидеть американский берег. При помощи длинного, смахивающего на обыкновенную палку румпеля, прикрепленного к рулю, Харди старался разворачивать шлюпку по ветру, отчего в левый борт беспрестанно били воздушные потоки, а морские брызги впивались в нас как иголки. Парус так и норовил опрокинуть шлюпку, и нам приходилось все время пересаживаться, чтобы выровнять крен. Мы ни на минуту не расслаблялись; нас даже охватил какой-то мрачный азарт, когда мы всеми силами стремились удержать борт над водой, чтобы не перевернуться.

Ребекка, которая так и не оправилась после того несчастного случая, озиралась помутневшим взглядом. В какой-то миг, задержав глаза на мистере Харди, она закричала:

– Папа! Папа! Щенок выбежал на дорогу!

Миссис Грант бросилась ее успокаивать, а Ханна приговаривала:

– Никакого щенка тут нет, Ребекка. Тебе мерещится прошлое.

От этого Ребекка только разозлилась и еще больше загоревала. У нее потекли слезы. Она всхлипывала:

– Ты его всегда терпеть не мог, признайся. Только ради мамы купил его для Ганса.

Хотя эти речи были обращены непосредственно к Харди, он не отвечал и по-прежнему занимался сразу несколькими делами, которые сам для себя придумал, не советуясь с нами. В конце концов миссис Грант выхватила из своей холщовой сумки лоскут ткани, скомкала и сунула Ребекке в ладонь со словами:

– Ему ничто больше не угрожает, миленькая. Щеночек твой в безопасности.

Ребекка съежилась, начала раскачиваться вперед-назад и до вечера гладила воображаемого щенка.

Ветер крепчал, и наша скорость возросла. В воздухе мелькали черпаки, но уровень воды в шлюпке стремительно поднимался; мне даже показалось, что мы получили пробоину. Заступив на дежурство, я внимательно осмотрела дно у себя под ногами. В какой-то миг вокруг моих щиколоток закружилась воронка. Я будто очнулась от глубокого сна. Не знаю, долго ли я просидела, глядя в никуда, но «пробуждение» принесло с собой неодолимую телесную слабость; зрение утратило остроту, а слух выхватывал лишь беспорядочные обрывки чьих-то разговоров. Например, я отчетливо слышала голос Ханны: «У Харди вышел конфликт с этим штурманом, с Блейком. Иначе мы бы уже спаслись», а из ответа миссис Грант уловила лишь конец: «…не ходил под парусом… тянет время».

Когда Харди спустил парус со словами «Ветер слишком сильный» и еще «Воды много набралось, парус такую тяжесть не потянет», после чего сам взялся за черпак, даже миссис Грант не стала спорить, потому что шлюпка сразу выровнялась и потоки хлеставшей через борт воды сменились нечастыми россыпями брызг. И очень вовремя, так как вода уже доставала мне до середины голени. Я удвоила свои усилия, но черпак не слушался: слабость, туманившая ум, связала меня по рукам и ногам. Тогда-то Харди и выговорил – как мне показалось, очень тихо, но, поскольку его услышали все, он, вероятнее всего, повысил голос, чтобы перекричать ветер и хлопанье мокрого брезента, разостланного для просушки на баке: «Если не избавимся от балласта, все пойдем на корм рыбам».

Сомневаться в его правоте не приходилось. Обведя глазами кипу намокших одеял, анкерки и жестяные банки, которые Харди прятал под сиденьем, а помимо этого, жалкое подобие личных вещей, засунутых под скамьи или плавающих в рассоле, – разбухшую холщовую сумку, на которой сейчас стояли изящные ступни миссис Грант, сейф-пакет полковника, плюшевого мишку малыша Чарли, – я подумала: «Без этого можно обойтись»; мне даже не пришло в голову, что еда, питье и одеяла – это залог нашего выживания, а все остальное тянуло в общей сложности килограммов на восемь, не более: вряд ли такой груз мог склонить чашу весов в сторону спасения или смерти.

Другие раньше меня поняли намек Харди: волна ужаса отрезвила людей не хуже холодного душа, который все чаще обрушивался нам на головы. По шлюпке прокатился тихий ропот. Моя нога соприкоснулась с ногой священника, который повернулся на скамье, чтобы оглядеть, как он выражался, свою паству; мне словно передался разряд электрического тока, и только теперь до меня дошло, что мистер Харди вызывает добровольцев.

– Вот и покажите пример! – желчно бросила Ханна, как будто водную стихию обязан был остановить не кто иной, как Харди.

– Шлюпка перегружена и не может идти под парусом. Откачивать воду мы не успеваем. Ветер покамест умеренный. Но если начнет штормить, нас и без паруса опрокинет в единый миг.

Все взгляды устремились в море. Поскольку на протяжении своего часового дежурства я не распрямляла спины, разговоры о поднимающейся воде связывались в моем воспаленном сознании только с откачкой. На дне шлюпки собралась полупрозрачная зеленоватая лужа глубиной сантиметров в тридцать, сквозь которую проглядывала намокшая кожаная обувь всевозможных фасонов. Только теперь я поняла свою ошибку. Речь шла совсем о другой воде: об иссиня-черной толще, которая горбилась нескончаемыми китовыми спинами. Они то поднимали нашу шлюпку, то опускали ее в глубокие впадины.

Над нами ветер гнал тучи. Священник закрыл глаза, сцепил руки под подбородком и зашептал: «Идя долиною смертной тени, да не убоюсь я зла». Меня затрясло; впервые после кораблекрушения мною овладел страх. Мы были обречены. Это я знала наверняка или почти наверняка, но все еще полагалась на Харди, который маячил на корме, смотрел на нас в упор и терпеливо ждал, когда мы осмыслим свое положение и откликнемся на его слова.

Первым заговорил священник, но он только тянул время:

– Что вы хотите сказать? Объясните, чтобы все поняли. Мы, несомненно, примем разумное решение, если только будем знать, что нас ждет.

– А то вы не знаете, – буркнул Харди. – Если завтра погода не утихнет, нас попросту зальет. Когда вода поднимется вот до такой высоты, мы затонем в одну минуту. – Он постучал по деревянной обшивке на ладонь выше уровня скопившейся в шлюпке воды.

Конечно, он нас пугал, но я верила всему, что говорил Харди.

Перечитываю написанное – и понимаю, что в моем изложении это звучит так, будто у нас шла размеренная беседа за чашечкой чая с печеньем, тогда как на самом деле в шлюпке поднялся невообразимый гвалт: люди перекрикивали ветер и удары волн. Все заговорили разом. Слова тут же уносило ветром, и смысл их оставался неясным.

– Это при условии, что к нам не придет помощь, – мрачно сказал священник. – Вы же сами говорили, что нас найдут.

– Допустим, говорил, но ведь не нашли еще, правда же? – Харди напомнил нам о туманном горне. – У меня сомнений нету: гудки подавал огромный пароход. Если он и впрямь столкнулся со шлюпкой, на капитанском мостике ничего не заметили: это все равно как мы бы наскочили на прутик или на спичку. А если каким-то чудом людей спасли с той шлюпки, а потом стали искать нас, то, как видите, не нашли – это факт.

В шлюпке наступило молчание, за которым последовал гневный ропот. Обманутые надежды стиснули мне сердце. Больше всего меня раздосадовало, что нас водили за нос, хотя какая-то часть моего сознания подсказывала: Харди потому и согласился поднять парус, что его расчеты дали трещину, а то и провалились. В эту минуту меня переполняла ненависть к Харди, но и любовь тоже, – так или иначе, без него я уже не могла и хотела, чтобы он это знал. Чтобы его поддержать или хотя бы привлечь его внимание, я выкрикнула:

– Не надо винить мистера Харди за то, что он открыл нам правду!

И тут, к моему облегчению, ропот в шлюпке утих.

Даже сейчас могу с уверенностью сказать, что Харди бросил на меня одобрительный взгляд, и я на миг возликовала, но тут же совсем упала духом. Встретившись глазами с нашим бедным священником, я почувствовала, как у меня в груди распускается алый цветок надежды.

– Посох Твой и опора Твоя – они успокоят меня, – выговорила я, и наградой мне стала слабая улыбка не только священника, но и миссис Кук, которая, ненадолго выйдя из транса, потянулась ко мне и погладила по руке.

Харди сказал:

– Даже если ветер утихнет прямо сейчас и мы сумеем вычерпать воду, рыбы у нас остается всего ничего, а воды – по капле на брата. Без воды нам и шести дней не протянуть.

– Шесть дней! За шесть дней много чего может случиться! – почти с горячностью отозвался священник. – Да и то сказать: Сотворение мира заняло шесть дней!

– Я к чему речь веду: вы пораскиньте мозгами! – прокричал Харди и объявил пересмену: мистеру Нильссону велел стать у руля и направлять шлюпку носом против ветра, а сам принялся лихорадочно черпать со дна безропотную зеленую воду и отправлять ее за борт, к разбушевавшимся волнам.

Пересмена объявлялась еще семь раз. Прошло семь часов: я остро ощущала каждую секунду, каждую пощечину ветра, каждый бесконечный миг ужаса, каждую мельчайшую подробность той отчаянной сцены, но впоследствии мне стало казаться, что эти часы уместились в одно биение сердца. Волны чередой разбивались о форштевень, сводя на нет наши многочасовые труды, но Харди не отступал и отказывался передавать черпак в менее способные руки.

Меня охватила полнейшая апатия, неизбывная покорность – я уже готова была принять все, что пошлет судьба. Не знаю, чем это объяснить: то ли тем, что я доверила свою жизнь мистеру Харди, то ли тем, что готовилась умереть вместе с ним. Будь что будет, думала я; но другие не собирались сдаваться. Миссис Грант пробралась в середину шлюпки и прочла нам целую лекцию о человеческой воле, а священник так вдохновился, что напомнил нам о воле Божьей, и даже хрупкая Мэри-Энн на некоторое время перестала ныть и успела сурово отчитать безбожника мистера Хоффмана, не понимавшего, что вера сейчас важнее всего.

Вечером я уснула, хотя совершенно не надеялась, что такое будет возможно. Через считаные, как мне показалось, минуты меня растолкала Мэри-Энн, которая тряслась как осиновый лист.

– Ребекка… – выдавила она.

Я подняла голову и увидела, как одна из итальянок убирает с лица Ребекки спутанные пряди волос; мое внимание не сразу привлекли закатившиеся глаза и разинутый рот.

Священник прочел над ней молитву, а полковник передал ставший ненужным спасательный жилет одной из двух сестер. Затем полковник с мистером Харди подняли Ребекку и предали ее воде. С трудом просушенное женщинами платье крыльями билось вокруг тела, пару минут удерживая его на плаву. Потом Ребекку поглотили волны, и вместе с ней ушла моя последняя надежда.