Текст книги "Игра в марблс"
Автор книги: Сесилия Ахерн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Да, это необычно, и я думаю о том, как это необычно, думаю в тот самый редкий момент, когда солнце меркнет, скрывается посреди ясного дня за луной, – тут-то я и понимаю, почему всю жизнь храню мамину фотографию. Потому что она была как луник, свет горел в самом ее средоточии, и в каждом, и во всем есть нечто дивное, что нужно увидеть и сохранить, чтобы любоваться, когда нужно поднять настроение или вернуть уверенность и особенно когда в тебе самом потускнеет внутреннее сияние и останется что-то больше похожее на угли.
– Папа? Папа, с тобой все в порядке? – шепчет она в трубку, и я не понимаю, почему она говорит шепотом.
Тень луны целиком прошла мимо, солнце освободилось, вернулся дневной свет. Вокруг все ликуют.
Я почувствовал влагу на щеке.
13
Не мочиться в воду
Ясижу на капоте своего автомобиля посреди поля, куда свернула, чтобы полюбоваться затмением. Ловкий местный фермер брал два евро лишь за то, чтобы остановиться на его земле и посмотреть затмение с этого места. На каждой машине сидят люди в нелепых очках, а я только что поговорила по телефону с отцом, и в горле засел комок, но я стараюсь не обращать на это внимания, лихорадочно пролистывая каталог. Внезапно останавливаюсь.
Луники.
У него их множество, но я провожу пальцем по списку и нахожу то, что мне нужно.
Миниатюрные луники (250), и стеклянная банка тоже упомянута, в идеальном состоянии. Далее указано: «Лучшие луны мира», компания Christensen Agate, одноструйные марблс». И составленное отцом описание: «Просвечивающий белый молочный марблс с крошечными пузырьками воздуха внутри и слегка синеватым отливом. Спасибо доктору Пенджаби».
Вокруг все ликуют, приветствуя вновь выкатившееся во всей полноте солнце. Не знаю, сколько это длилось, несколько минут, наверное, но все обнимаются и хлопают в ладоши, взволнованные этим событием – природное явление вместо наркотика. И у меня глаза влажны. Что-то в папином голосе и напугало меня, и глубоко растрогало. Тон его сильно изменился, будто со мной говорил совсем другой человек. Кто-то другой просвечивал сквозь него, рассказывая историю, тайную историю о нем и обо мне маленькой, но не только в этом дело. Это была еще и история о марблс. За тридцать лет своей жизни я ни разу не слышала из его уст это слово, а теперь, когда я пустилась в этот… квест, в тот самый момент, когда я наблюдала великое природное явление… Я потрясена. Сняв эти смешные очки для затмения, я вытерла глаза и решила прямо сейчас поехать к отцу, поговорить с ним о марблс. Прежде, когда он так явно ничего не мог вспомнить, казалось неправильным обсуждать с ним это, но, кажется, кровяники пробудили в нем сегодня какие-то воспоминания.
Я медленно, тщательно выдыхаю, и мне слышится голос Эйдана, один из наших споров:
– Что не так?
– Все нормально, – огрызаюсь я.
– Ты вздохнула, – говорит он и показывает, как я это сделала: тяжелый, медленный, печальный выдох. – Ты все время так.
– Я не вздыхаю, я просто… выдыхаю.
– Но это же и есть вздох или что?
– Нет, это другое. Я просто… а, ладно, не важно. – И я молча продолжаю собирать школьные завтраки. Масло, ветчина, сыр, хлеб, бутерброд. Следующий!
Он захлопнул холодильник. Решил, что я опять уклоняюсь от разговора.
– Это просто привычка, – говорю я, пытаясь разговаривать по-настоящему, не огрызаться, не злиться. Следовать советам психолога, иначе на ближайшей встрече с ним опять будут разбирать все мои промахи. Я вообще не хотела ходить к семейному психологу, но Эйдан решил, что это нам поможет. По мне, так молчание и терпение – лучшие способы строить жизнь, даже если терпение на исходе, особенно когда я не понимаю, в чем проблема и есть ли вообще у нас проблема. А они говорят мне, что мое поведение указывает на тот факт, что проблема есть. Мое поведение – это молчание и терпение. Замкнутый круг.
– Я просто задерживаю дыхание, а потом выдыхаю, – пыталась я объяснить Эйдану.
– Почему ты задерживаешь дыхание? – допытывался он.
– Не знаю.
Я думала, он снова обидится, сочтет, что я что-то утаиваю, какую-то великую тайну, которой у меня нет, а он думает, есть. Но он замолчал и принялся обдумывать услышанное.
– Может быть, ты чего-то ждешь, – предположил он. – Что что-то случится.
– Может быть, – согласилась я не задумываясь, подсыпая в коробки для завтрака изюм и радуясь уже тому, что Эйдан больше не дуется. Главное, спор отменяется, пусть даже мне приходится ходить вокруг Эйдана на цыпочках. Или ему вокруг меня?
Но теперь я принялась это обдумывать. Да, пожалуй, я и в самом деле чего-то жду. Может быть, этого никогда не случится. Или я сама должна сделать так, чтобы случилось. Может быть, этим-то я сейчас и занимаюсь.
Зазвонил телефон, номер был незнакомый.
– Алло?
– Сабрина, это Микки Флэнаган. Можем поговорить?
– Да, конечно. Я как раз еду домой. Остановилась посмотреть затмение.
Знает ли он, что я ездила к его племяннику? Лучше бы не знал. Мало того, что я обвинила его самого в воровстве, так еще и племянника, двойное оскорбление. Хотя коробки племянничек, как выяснилось, все же открывал.
– Замечательно, правда? Я съездил домой посмотреть его с моей лучшей половинкой, Джуди. Мы поговорили насчет вас и марблс. – Он сделал паузу, и я поняла: сейчас я что-то узнаю важное. – Мы говорили о коробках, и Джуди припомнила, что они попали к нам не вместе. Было две разных доставки.
– Вот как? – Я выпрямилась и притормозила.
– Часть коробок привез человек, которого я сам за ними послал, как мы и договорились с вашими родственниками. Но Джуди напомнила мне, что другие коробки прибыли несколько дней спустя. Я совсем упустил это из виду, но Джуди не забыла, потому что я не предупредил ее, что беру чужие вещи на хранение, и она узнала об этом, когда к нашему дому подъехала женщина, которая привезла еще три коробки. Джуди позвонила мне в офис проверить, все ли в порядке, вдруг женщина что-то выдумывает.
– Женщина?
– Вот именно.
– Работающая в доставке?
– Нет, Джуди считает, что это не была официальная доставка, а Джуди в таких делах разбирается. Хотя с тех пор прошел год, она заметила все детали. Отличная память. Женщина приехала в обычном автомобиле, не в фургоне. О самой женщине она ничего сказать не может, та почти ничего не говорила. Джуди подумала, это соседка или коллега.
– И она привезла три коробки?
– Да, три.
То есть как раз эти коробки с марблс. Выходит, так? Я снова подумала о причинах, по которым мама предпочитала молчать, даже не хотела, чтобы я наткнулась на эти три коробки.
– Одна маленькая деталь, – поспешно добавил он. Эта маленькая деталь чем-то его смущала. – Джуди сказала, это была блондинка.
Моя мама отнюдь не блондинка. Я прикинула, как выглядят жены моих дядей, но тут же отказалась от этой попытки: я их сто лет не видела, у них теперь могут быть лиловые волосы или в прошлом году светлые, а сейчас вообще никаких. Я бы хотела многое уточнить у Микки, но у него иссякли ответы.
– Удачи, Сабрина, – сказал Микки. – Надеюсь, вы найдете шарики. В том числе и ради моего спокойствия.
14
Стальной биток
Комми, простецкие, для небогатых мальчишек. Самый древний вид марблс – глиняные, неровные, неидеально круглые, зато дешевые, их полным-полно, в Первую мировую ребята на улицах только их и катали. Потом появились эгги, а еще фарфоровые и стеклянные, самые красивые, среди них не бывает двух одинаковых. Больше всего я люблю стеклянные. Но еще есть металлические, их я тоже собрал несколько штук. Они сделаны из цельного металла, покрытого хромом, словно рыцари в доспехах, лучшие битки, какие только могут быть. Тяжелые, стремительные, мгновенно вышибают все шарики противников из круга. Сегодня и я сам такой биток. Вокруг меня стекло, фарфор и даже глина, а я – сталь. Мне двадцать четыре года, сегодня моя свадьба, я вышиб всех прочих парней из круга Джины.
Торжество происходит в приходской церкви Айоны. В этой местной церкви Джина была крещена, впервые исповедалась и причастилась, маленькая невеста в белом платьице, прошла конфирмацию и теперь выходит замуж. Тот же священник, который совершал все первые торжественные обряды, теперь нас венчает и поглядывает на меня все так же, как и при первой нашей с ним встрече.
Он ненавидит меня.
Что за семья выберет себе в ближайшие друзья священника? Вот такая семья у Джины. Он хоронил ее отца, утешал ее мать долгими вечерами, бесплатно попивая ее виски и бесплатно давая ей советы, а теперь смотрит на меня как на ублюдка, что будет до утра трахать его девочку. Еще бы, непременно буду. Он смотрит на меня так, словно я отбираю у него законное место в семье. Я сказал об этом Джине. Сказал, что священник странно поглядывает на меня. Она ответила, это потому, что он знает ее с самого рождения, он заботится о ней, он ей как отец. Я спорить не стал, но, по мне, папашу с таким взглядом следует запереть и вздуть хорошенько.
Джина говорит, у меня паранойя, мне все кажется, будто я не полюбился ее друзьям. Может, и паранойя, но мне кажется, они тоже странно поглядывают на меня. Или это потому, что они такие вежливые, и я не могу вычислить, что у каждого на уме. Они не орут на меня за столом, не прижимают к стене, чтобы высказать свое мнение в лицо, а для меня это странно и подозрительно. В моей семье вежливость не в чести, обходимся без прикрас. Что дома, что в школе, что на улице. Я всегда знаю, что промеж нас происходит. Вот священник ненавидит меня, и я это знаю – по тому, как он на меня смотрит, когда Джина отвернется. Два мужика, два оленя в гоне, в любой момент готовы сплестись рогами, оторвать сопернику на хрен башку. Я-то радовался, что Джина наполовину сирота, думал, не придется иметь дело с этим тупым дерьмом, мужским собственничеством, нелюбовью к тому, кто дочку «украл», так на тебе, в этой роли у них священник.
А еще семейный врач.
Господи, и он тоже.
Много вы знаете семей со «своим доктором»? Вот такая у Джины семья.
У моей мамы имелись свои средства, чтобы поставить нас на ноги. Обгорели – сода с водой, от кашля помогало масло с сахаром, от запора – кипяток с коричневым сахаром. Помню, как-то у меня появилась шишка на колене, и Мэтти спрыснул ее кипятком и стукнул книгой – раз, и нет шишки. Волдырь у Хэмиша на носу вскрыли ножницами и прижгли жидкостью для бриться. Порезы смазывали йодом. Больное горло полоскали соленой водой. Антибиотики шли в ход очень редко. С врачом мы общались слишком редко, чтобы подружиться, как Джина и ее мать подружились со своим терапевтом. У меня не было семейного врача, тем более такого, который стал бы переживать, на ком я женюсь. Но у Джины семья такая. И что еще хуже – или лучше, не пойму, – я теперь часть этой семьи. Прямо-таки слышу смех Хэмиша. Слышу его, повязывая в туалете галстук и готовясь к приему, который оплачивает дед Джины.
– Лучший день жизни? – насмешливо замечает Энгюс и пристраивается рядом пописать. Сбил меня с мысли.
– Ага.
Я попросил его быть моим шафером. Жаль, что Хэмиша нет, хотя с ним, конечно, было бы в тысячу раз рискованнее, и все эти семейные доктора и попы бегом бы бежали с приема от его дерзких речей. Хотя нет, Хэмиш был человек умный. Он не как все прочие, он умел наблюдать, знал, где стоит надавить, оценивал ситуацию и только потом действовал. Это не значит, что он бы не допустил промаха, но по крайней мере он сперва думал, а не выпаливал первое, что в голову придет, как все прочие. Пять лет прошло, а для меня он все еще жив. Но Энгюс ближе всего после Хэмиша, а если я вообще не приглашу родичей участвовать в свадьбе, они меня убьют, на фиг. Будь у меня возможность выбирать, я бы позвал в шаферы своего дружка Джимми, но тут все сложно. Жаль, правда, потому что с ним мне приятнее всего поболтать.
Я с ним разговариваю чаще, чем с кем-либо другим. Мы все время что-нибудь обсуждаем, хотя по сути и ничего особенного. Я могу с ним день напролет так болтать. Мы одногодки, и он тоже без ума от шариков, на этом мы и свели знакомство и теперь играем несколько раз в неделю. Единственный взрослый человек, кого я знаю, чтобы играл в шарики, но он говорит, что знает еще нескольких, и мы шутим: соберем команду, сыграем в международном турнире. Ну, не знаю. Может быть, и правда когда-нибудь.
Странно было не сказать Джимми про сегодняшние планы. Ведь для того и друзья вроде бы. Но у нас с ним по-другому. Он тоже не слишком-то откровенничает про свои дела, кое-что я порой вычисляю, но кое в чем он до жути скрытный. Меня это вполне устраивает. Почему? Этот вопрос я многократно себе задавал. Мне нравится держать свое при себе. Контролировать, кто что про меня будет знать. Сначала мы большой оравой прибыли в Ирландию из Шотландии, предмет для всеобщих разговоров, и целый год спали вповалку на полу, и опять разговоры, переехали к Мэтти после скоропалительной свадьбы, и об этом опять-таки все судачили с полным на то основанием, ведь Томми у мамы родился «рано», а потом мы подросли, дикая банда, а еще позже, когда Хэмиш умер, все принялись обсуждать, чего он натворил и чего не делал. Каждый пытался одной фразой вынести ему приговор или даже одним словом, одним взглядом, как будто кто-нибудь его знал – но никто не знал и знать не мог. Не знали его так, как я. Думаю, даже остальные братья не знали его, как я. И я хотел уйти от всего этого. От слухов и пересудов. Я хотел быть тем, кем захочу, потому что захочу. Без объяснений, без болтовни. Хэмишу это удалось, но он уехал из страны, а я не уверен, что готов на это.
Убраться от них, но не слишком далеко. Они сводят меня с ума, но и без них я не могу. Хочу присматривать за ними хотя бы издали, знать, что все живы-здоровы.
Если бы я вздумал жениться на той девочке, что щупал в четырнадцать лет, я бы остался дома, но я этого не сделал. А в двадцать три года, созрев для женитьбы, самое правильное было покинуть родные места и поискать таких девушек, как Джина. Не то чтобы я особо далеко перебрался. Пятнадцать минут пешком, не более того. Зато другое соседство. Да ведь и мы не вовсе голь. До пяти лет я жил на ферме в Шотландии, потому что там мама познакомилась с папой, приехав в Шотландию работать няней, а после года на полу у тети Шейлы мы переехали в славный домик, в один из одинаковых коттеджей в Сент-Бенедикт-гарденс, прямо за углом от нашего лежбища на Дорсет-стрит. Семейный дом Мэтти, он унаследовал его, когда родители сыграли в ящик. Мэтти неплохо зарабатывал в мясной лавке, и все мы там подвизались, отдавая маме каждый пенс, покуда не женимся. Но вопрос не в том, где ты рос, а в том, как воспитывался. Мама Джины воспитывала дочку совсем не так, как мама растила нас. Мужчину воспитывать – дело особое, говорила мама миссис Линч, обсуждая ее девочек.
Мне нужен был кто-то лучше, чем я сам. Гораздо позже я понял, что искал невесту лучше себя, потому что сам хотел стать лучше. Как будто ее хорошесть могла перейти ко мне. Не деньги Джины были мне важны, но ее обходительность, охренительная искренность, с какой она внимала чуши любого придурка. Мы оба рано потеряли отцов, так что не скажешь, чтобы у нее было безмятежное детство, любому ребенку лучше бы без такой утраты, но, с другой стороны, вся ее жизнь умещалась в три квартала вокруг дома. И ее и друзей. Тут и школа, и магазины, и работа. Ее отец заведовал пуговичной фабрикой, они жили в одном из этих больших особняков в Айоне, места хватило бы для дюжины детей, но детьми ее мама не успела толком обзавестись, потому что папа умер от инфаркта. Мама превратила большой дом в пансион, благо Кроукер[2]2
Стадион имени архиепископа Томаса Кроука (Дублин).
[Закрыть] рядом, в дни матчей народу полно, и Джина помогала матери. Идеальные хозяйки. Любезные. Приветливые. Где бы мы с ними ни встречались, мне всегда казалось, будто они стоят за стойкой в своей семейной гостинице.
Я знал, что у Джины рано умер отец, и воспользовался этой темой, чтобы ее разговорить. Использовал своего покойного отца, чтобы подобраться к ней, всю эту чушь про то, как я по нему тоскую, чувствую, будто он все еще где-то поблизости или смотрит на меня с небес и так далее. Женщины такое охотно слушают. И мне самому было приятно, что я такой парень, который может вот так разговаривать, хотя никакого присутствия отца я не ощущал, по правде говоря. Никогда. Ни разу. Даже когда он бывал мне нужен. Я на это не обижался, папа умер, умершие умерли, и кто умер, тому, пожалуй, охота уже спокойно полежать в могиле, а не переживать об оставленных на земле. Переживать – это для живых.
Но вот Хэмиш… Не знаю, с ним у меня порой это бывает – как будто он рядом. Когда я собираюсь что-то сделать, чего не стоило бы, я слышу его, этот прокуренный кашель, каким он захлебывался уже в шестнадцать лет, или же слышу, как он остерегает меня, проталкивает мое имя сквозь плотно стиснутые зубы, даже чувствую, как он тычет меня кулаком в ребра, пытаясь остановить. Но ведь это всего лишь воспоминания, не более того? Это не он сам вмешивается, хлопочет обо мне, является мне призраком.
Я мог бы рассказать Джине про Хэмиша, но не стал. Предпочел рассказывать о папе. Проще выдумывать. Из этого ведь не следует, что я лжец, плохой человек. Не я первый охмурял девушку, говоря то, что ей хотелось слышать. Энгюс, чтобы заполучить Кэролайн, полтора месяца прикидывался, будто у него нога сломана – когда она наехала на него на своем велосипеде. Она что ни день забегала его навестить, чувствовала себя виноватой, а он каждый раз прибегал из проулка, где гонял в мяч, и только-только успевал плюхнуться на кровать и задрать ногу на подушки. Нам всем пришлось подыгрывать. Маме, похоже, это казалось забавным, хоть она и не улыбалась. Но и не запрещала Энгюсу его забавы. По-моему, ей нравились эти визиты. Она часто болтала с Кэролайн. Наверное, ма нравилось, что в доме появилась девушка. И так Энгюс в конце концов ее заполучил. Или Дункан – он целый год притворялся, будто любит «Абба». Они с Мэри даже станцевали на свадьбе первый танец под их музыку, но в тот же вечер, напившись, он сказал ей, что терпеть эту группу не может и чтоб никогда больше ее при нем не включали. Она убежала рыдать в туалет, и понадобились четыре подружки и куча макияжа, чтобы ее оттуда извлечь.
На первом нашем официальном свидании я повел Джину в итальянский ресторан на Капел-стрит. Решил, что ей понравится экзотическая еда, хотя сам я пасту не очень уважаю. Тогда же я рассказал ей про марблс, а она засмеялась, подумав, что я дурачусь.
– Полно, Фергюс, расскажи, во что ты играешь на самом деле? В футбол?
Так и вышло. Я не стал рассказывать дальше. По нескольким причинам: меня смутил ее смех, в ресторане мне было не по себе, я стеснялся официантов, они следили за мной так, словно я пришел вилки воровать. Цены в меню оказались выше, чем я рассчитывал, а Джина заказала и закуску, и основное блюдо. Надо было срочно что-то выдумать, пока она не добралась до десерта. И когда она засмеялась, я подумал, ну да, может, она права, может, это глупо, может, я скоро перестану играть. А потом подумал, что могу и дальше играть, и ее заполучить, и так оно и пошло, вроде бы ничего особенного, просто разделить эти две жизни и так и держать по отдельности, я же не обманывал ее – то есть кое в чем другом уже обманул, и не раз. Пока я ждал свою девственную невесту, приходилось порой искать облегчения у Фионы Мерфи. Присягнуть готов, она сразу поняла, до какой черты я дошел, едва меня увидела. Джину в свой квартал я не водил, из-за Фионы Мерфи и из-за всех прочих девочек, с которыми прежде гулял. Фиона держала меня в руках – вполне буквально. Ее отец работал на фабрике чипсов «Тейто», и от нее вечно пахло сыром и луком. Мы с ней никогда не целовались, сколько припомню. И теперь, собираясь жениться, я всему этому решил положить конец. Обет есть обет.
Я ухаживал за Джиной целый год, но с моими родственниками она встречалась очень мало – ровно столько, чтобы никто не был смертельно обижен, но далеко не достаточно. Редкие визиты, короткие визиты. Забежать на полчасика домой, заскочить на вечеринку. Я не хотел знакомить ее со своими, потому что, узнав их, она узнала бы и меня, вернее, подумала бы, что я такой. Я хотел, чтобы она узнала меня от меня самого, когда будет со мной.
– Там одна из подружек невесты сцену закатила, – говорит Энгюс. – Та, с буферами.
Я рассмеялся:
– Мишель?
– Говорит, ее дружок вдруг поднялся и вышел из церкви, она видела, как он выходил перед тем, как она вошла при всем параде.
Я скривился:
– Жестоко.
– Все девчонки в туалете, пытаются привести в порядок ее макияж.
Я снова скривился. Но Энгюса слушал не слишком внимательно, больше перебирал в уме, что собирался сказать. Правильные слова в правильном месте.
– Энгюс, ты речь не забыл?
– Ага, она при мне. – Он вытащил из кармана несколько листков, больше, чем я рад был бы видеть, гордо помахал у меня перед носом. – Все лето сочинял. Поговорил кое с кем из твоих школьных дружков. Помнишь Лэмпи? Он рассказал мне пару историй.
Тут-то я понял, почему Лэмпи после церковной службы вздумал передо мной извиняться.
Энгюс засунул бумаги обратно в карман и похлопал сверху, проверяя, все ли на месте.
– Ну ладно… только учти, что… это… семья Джины и ее друзья… они, ну… они не такие, как мы.
Это были не те слова – я понял сразу, как только они вылетели у меня изо рта. Понял по выражению лица Энгюса. Это и так било в нос, что они не как мы. Это мы весь день могли наблюдать. Вели себя тише, чем мы. Не перемежали слова бранью. Вообще какими-то другими словами объяснялись.
Я попытался отыграть:
– В смысле, не совсем такие, как мы. Понимаешь? Юмор у них другой. Мы, Боггсы и Дойлы, шутим по-своему. Вот и я хотел тебя попросить: ты со своей речью полегче. Понимаешь меня? Бабушка с дедушкой у Джины уже старенькие. Очень верующие, на хрен, понимаешь?
Он понял. Он смотрел на меня с глубочайшим презрением. В прошлый раз, когда он так на меня глянул, за этим последовал удар головой.
– Разумеется, – преспокойно сказал он. Оглядел меня с ног до головы, будто впервые видел, будто перед ним не родной брат стоит в лужице мочи. – Удачи, Фергюс. – С тем он вышел из туалета, предоставив мне чувствовать себя полным дерьмом.
Речь он произнес наискучнейшую. Самую убийственно скучную речь за всю историю свадеб. Ни одной шуточки, все строго формально. Он так и не сунул руку в карман за той речью, за теми написанными от руки страницами, над которыми, я знаю, корпел не одну неделю и, должно быть, репетировал по ночам. Вместо этого формальная, нудная речь. Без чувств. Без любви. С тем же успехом я мог бы пригласить любого парня с улицы. И это, наверное, Энгюс и хотел мне показать: чужой человек, который меня вовсе не знает, устроил бы меня больше.
Мать Джины, семейный доктор и семейный священник были в полном восторге от этой речи.
Мама надела тот самый наряд, в котором была на свадьбе Энгюса. Что-то другое надевала на свадьбу Дункана несколько месяцев тому назад, а ради меня снова надела то платье – зеленое как горошина, цельнокроеное платье, накидка, туфли на низком каблуке. Яркая заколка в волосах. Нарядная брошь – ее папа подарил, я помню. Брошка из Тары, с зелеными камнями. Она «сделала себе лицо» – пудра, от которой она кажется слишком бледной, красная помада испачкала зубы. Танцевать она не стала. На свадьбе Энгюса она танцевала всю ночь напролет. Они с Мэтти выдали настоящий джайв, впервые в жизни я видел, чтобы они тискались. Со свадьбы Дункана нам ее пришлось нести на руках. А тут она сидит, спина напряжена, нетронутый стаканчик бренди перед ней – хотел бы я знать, что Энгюс ей сказал. Мэтти смотрит, как танцуют молодые женщины, и облизывается, словно выбирая блюдо в меню. Мама с Мэтти одни остались за круглым столом. Братья вместе с женами ушли рано, Энгюс первым. Видимо, он рассказал им, о чем я его попросил. Попросил не быть Боггсом, притвориться другим. Ведь именно это я ему сказал, это имел в виду, не отвертишься.
Ну и ладно. Без них мне спокойнее. Никто не бросится через всю комнату и не сметет со стола посуду оттого лишь, что ему померещился пренебрежительный взгляд или угрожающий тон.
Я подошел к маме, сел рядом с ней, заговорил. И вдруг посреди разговора она с размаху ударила меня по щеке.
– Мама… за что? – Я схватился за горящую щеку, огляделся по сторонам – кто это видел? Слишком много кто.
– Ты не он.
– Что? – Сердце застучало. – О чем ты?
Она снова ударила меня. По той же щеке.
– Ты не он, – повторила она.
И так странно посмотрела на меня.
– Пошли. – Она бросила свою сумочку Мэтти, и он тут же вскочил, отвел глаза от девушек, втянул язык обратно в рот. – Мы уходим.
Вся моя семья ушла еще до полуночи.
– Им далеко добираться, – сказала мне теща из вежливости, чтобы я не огорчался, но не очень помогло.
Я говорил себе: наплевать, зато можно сколько угодно танцевать, можно болтать с людьми, можно расслабиться, когда их тут нет. Я крепкий парень, непобедимый, неразбиваемый стальной биток.
