Текст книги "Брать живьем! 1919-й (СИ)"

Автор книги: Сергей Юров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 10

Скрутив Дроздова, мы освободили беднягу и вернулись на Коммунальую площадь. Любитель охоты раскаялся в содеянном еще в пути, слезно просил о снисхождении, вспомнил о том, как поставлял дичь к столу больного председателя совнархоза.

– Лучше вспомни, как ты держал на цепи купца Милованова! – cтрого сказал Светловский. – Ревтрибунал решит твою участь!

Отправив паршивца за решетку, мы поднялись в кабинет. Светловский посадил Шкета на стул и взлохматил его песочного цвета волосы.

– Ну, что, брат, досталось тебе?.. Как же ты попался им в лапы?

– На базаре взяли, – шмыгнув носом, сказал пацан. – Одного Рябым кличут, другого Кувалдой. Я попытался удрать, да куда там. Затащили в пролетку, вставили кляп в рот, завязали глаза и отвезли в какой-то сарай. Теперь ясно, что на Скатную.

– Не били?

– Вдарили пару раз. Сказали, что пристукнули бы прямо в пролетке, да у Белого на меня планы.

– Cкажи спасибо Даниле, ему пришла в голову мысль обратиться к сведущему человеку… А оставаться тебе в городе нельзя. Ты крепко насолил бандитам, они этого тебе не спустят.

– Спасибо! – Мальчик по-доброму взглянул на меня и протянул худенькую руку. Я пожал ее и похлопал его по плечу. Он тоскливо улыбнулся. – Куда ж мне теперь, товарищ Светловский?

– В одном селе уезда детский дом открывается, туда тебя и направим. Выучишься там, станешь человеком.

– Понятно, – выдавил из себя Шкет и добавил со злостью: – А Белому я не прощу!

Начальник Угро снова потрепал юнца по волосам и улыбнулся.

– Ладно, мститель, пошли к начальнику милиции. Ему виднее, куда определить тебя до отправки в детский дом.

Он вернулся минут через пятнадцать, но не один, а с высоким средних лет человеком в коричневом костюме-тройке, светлых брюках и черных лакированных штиблетах. Увидев нахмуренные брови начальника, я понял, что спутник чем-то серьезно озадачил его.

– Данила, возьми ручку, – сказал он, направляясь к шкафу. Достав из него чистую папку, положил ее передо мной и сел за свой стол. – Пиши на обложке: дело № 301, «О хищении художественных ценностей помещика Заградского»… Вы не стойте столбом, – обратился он к высокому человеку. – Присядьте и расскажите все по порядку, кто вы, что произошло, чему вы стали свидетелем?

– Служащий народного музея, оценщик художественных ценностей Иванов Илья Ильич.

Я взял из стопки лист бумаги и записал информацию убористым почерком.

– Два дня назад в своем имении ушел в мир иной 80-летний коллежский асессор Заградский, – продолжил музейный служащий, поправив очки. – Еще год назад реквизиции подверглись все имения в уезде, Заградскому же в этом смысле повезло. Его усадебный дом указом Совдепа был признан объектом культурного значения. Самому помещику, лояльному к новой власти, завещавшему все ценности трудовому народу, позволили доживать свой век в родовом имении. Ему, его камердинеру, повару, садовнику отвели часть комнат во втором этаже. Дом охраняет вооруженный сторож из красноармейцев. По пятницам особняк открыт для посетителей, желающих приобщиться к прекрасному.

– И много ли было прекрасного в усадебном доме? – спросил Светловский.

– Достаточно… Около полугода назад по согласованию с Совдепом меня отправили в имение для описи ценных вещей. Заградский всю жизнь собирал произведения искусства. Стены дома украшали картины итальянских, голландских и старых русских художников, с потолка свисала серебряная люстра с хрустальными подвесками, на каминной полке стояли большие золотые часы с набором красивых статуэток… Как только в Петродаре узнали о смерти помещика, меня вызвали в Комиссариат, дали три подводы с наспех сбитыми ящиками, трех милиционеров и приказали доставить ценные предметы в казначейство. Тронулись мы из Петродара третьего дня утром и прибыли в имение около семи часов вечера. Переночевав в усадебном доме, принялись с утра за погрузку.

– Приняли ценности по описи и погрузили ящики на подводы при свидетелях?

– Так и было.

– В котором часу покинули имение?

– В начале первого.

– Где-нибудь останавливались?

– На ночь на постоялом дворе у Александровки. Приказ был двигаться шагом, дабы свести возможность повреждения ценностей к минимуму, и только в дневное время. Без присмотра ночью подводы не оставались.

– Возобновили движение, подъехали сегодня к казначейcкому складу и выяснилось, что…

– Что в трех ящиках, где должны были лежать картины, люстра и часы со статуэтками, оказались сломанные подковы, ржавые куски железа, болты!

Я записал за музейщиком и громко хмыкнул.

– Представляю выражение вашего лица в тот момент!

– Да у меня дар речи пропал! – выпучил глаза Иванов, прикладывая к затылку носовой платок. – В жизни не был так обескуражен! Ведь кроме драгоценностей, пропали картины Тропинина, Боровиковского, «малых» голландцев – Яна Вермеера, Питера де Хоха, Герхарда Тербоха!

– Да уж… Cколько всего было ящиков? – cпросил Светловский, закуривая папиросу.

– Девять, по три ящика на подводу.

– Еще где-нибудь останавливались?

– На короткое время возле постоялого двора при въезде в город. Этот двор мы бы проехали без остановки, да поломка случилась.

– Что произошло?

– Колесо соскочило с одной из телег. Чека куда-то подевалась. Сходили на постоялый двор, взяли новую чеку на ось, заодно чаю выпили. Шутка ли, столько верст в дороге!

«Вот какой обоз притормозил на дороге, когда я вышел от Кузовлева», – подумал я и вслух сказал:

– Видел я этот обоз у постоялого двора, товарищ Светловский. Из-за поломки остановились, слышал.

Как? – Начальник с непониманием взглянул на меня. – А-а, ну, да! – Он снова повернулся к музейщику. – При грузе кто-нибудь остался?

– Конечно, как можно?!

– Фамилии милиционеров?

– Батейкин, Снегирев и Кругликов.

Светловский прошелся по кабинету, посмотрел на карту Петродарского уезда, висевшую на стене, и повернулся ко мне.

– Данила, город тебе хорошо знаком, это точно. А к юго-востоку от него тебе случайно бывать не приходилось?

Я про себя усмехнулся. В поисках хорошей рыбалки мы с батей всю округу объездили. Нераз разбивали лагерь и в районе старой дворянской усадьбы.

– Александровка, Софьино, Троицкое, – подойдя к карте, стал читать я знакомые названия. – Помню, бывал я в тех местах с отцом…

– Вижу, память к тебе понемногу возвращается. Ну, и прекрасно! – Дымя папиросой, он ткнул пальцем в юго-восточный угол уезда. – Вот тут находится дворянское гнездо. Хорошенько присмотрись к карте, к дорогам. Возьмешь пролетку, поедешь в имение и расспросишь слуг покойного помещика. Загляни на постоялые дворы, побеседуй с содержателями, работниками, в общем, думай там. Вернешься сюда, вместе снимем показания с милиционеров, сопровождавших обоз. Картина ясна?.. Действуй!.. А у меня два важных совещания. Погоди! – Он склонился к моему уху. – В столовую на Советской я сегодня сам попробую заглянуть в переодетом виде. Приметы Алекса мне известны, может, и получится проследить за ним этим вечером.

* * *

Оповестив Лидию о своем отъезде, я взял тот же самый «оперативный» четырехколесный экипаж, в котором гнался за Меченым. Гнедой конь не подвел и на этот раз, проявив необходимую на дальних расстояниях выносливость. Покрыв средней рысью сорок с лишним миль, преодолев броды и овраги, он через четыре с половиной часа доставил меня к цели путешествия: дворянской усадьбе, расположившейся на взгорке по-над мелкой и извилистой речкой. Миновав въездные ворота и проехав по главной аллее, усыпанной крупным песочком, я оказался перед старинным помещичьим двухэтажным домом. На пороге меня встретил молодой красноармеец в длинной шинели, разбитых сапогах и с винтовкой на плече.

– Кто такой? – грозно вопросил он, взявшись за ремень винтовки. – По каким надобностям?

Я развернул удостоверение.

– Расследую дело о хищении ценностей покойного помещика Заградского.

– Какое такое хищение?..

Я вкратце объяснил ситуацию и со строгостью в голосе спросил:

– Фамилия?

– Красноармеец Митрофанов!.. Вот тебе раз! Сам помогал укладывать в ящики все эти картины и прочее!.. Ну и ну!

– Кто еще остается в доме?

– Камердинер Потап и повар Свирид… Ждем, когда из особняка увезут книги, ковры и посуду.

– Заградского похоронили?

– Незадолго до вашего приезда на приходском кладбище.

– Родные-то у него были?

– Сын, говорят, на дуэли погиб, а замужняя дочка, с которой он не знался, в Париж укатила.

Он проводил меня в гостиную, заставленную мебелью красного дерева с кадками фикуса по углам. Я сел за стол, достал из портфеля чистые листы бумаги, ручку со стальным пером и медную переносную чернильницу.

– Тебя, Митрофанов, я опрошу позже, – пояснил я. – Вызовешь сюда камердинера, напои коня и дай ему корму!

– Будет сделано!

Пока красноармеец ходил за слугой, я заглянул в усадебную библиотеку, примыкавшую к хозяйскому кабинету. Библиотечные шкафы из разных древесных пород со стеклянными дверцами фирмы мастера Гамбса хранили на своих фанерных полках книги самых разных жанров. Рядом с «Робинзоном Крузо» и «Айвенго» стояли «Семейная хроника» Аксакова и «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона соседствовал с книгами о садоводстве и разведении комнатных растений, собрание сочинений Конан Дойла – с дешевыми выпусками похождений сыщика Ната Пинкертона. Я полистал первые издания Пушкина и Лермонтова, взглянул на подробный план поместья, сдул пыль с толстого фолианта об искусстве времен Возрождения.

Когда я вернулся в гостиную, там меня уже поджидал высокий старик с абсолютно седой шевелюрой в черном сюртуке и узких панталонах. Одернув одежду, он с прищуром поглядел на меня.

– Присядьте, – сказал я, указав на венский стул. – Назовите фамилию, имя, отчество.

– Cеливерстов Потап Лукич.

– Так, Потап Лукич, вчера здесь состоялась погрузка ценностей на подводы. Вы видели, как все происходило?

– Ну, всего-то я не видел, а как складывали в ящики картины, люстру, часы cо статуэтками, всякие золотые и серебряные вещицы, довелось наблюдать. Покойный барин все это очень ценил.

– Аккуратно работали милиционеры?

– Бережно, надо отдать должное. Все бумагой переложили, крышки ящиков плотно забили гвоздями…

– Ящики с картинами, люстрой и часами погрузили на одну подводу?

– На одну, на одну.

– И обоз тронулся в путь?

Cтарик кивнул со вздохом.

– Тронулся, как не тронуться.

– С «ценной» подводой во главе?

– Нет, ту подводу оценщик в середку определил и сам на ней разместился.

Я надеялся, что повар, садовник и красноармеец сообщат что-нибудь любопытное, но те дали схожие показания. Положив исписанные листы с ручкой и чернильницей в портфель, я к вечеру отбыл из имения в сторону Александровки. Однако и там мне пришлось выслушать безынтересные сведения. Содержатель постоялого двора и его работники вcе, как один, заявили, что минувшая ночь прошла без приключений, хотя жители окрестных сел и проведали об обозе с ценностями из имения Заградского. Понимали, что при подводах всю ночь будут дежурить вооруженные милиционеры, у которых был приказ стрелять, в случае чего, на поражение.

– Где расположился обоз на ночь? – cпросил я у содержателя, пожилого мужчины, рыжие волосы которого были разделены на прямой пробор.

– Вон там, под навесом.

– Ночью какие-нибудь повозки сюда заезжали?

– Заехал один мужик из Александровки, и посейчас здесь торчит. Запил!..

– Говорите, ничего примечательного тут не случилось?

– Ни Боже мой! По ночам мне не спится, то по двору пройдусь, то в окошко гляну. А здесь вдруг целый обоз с ценным грузом! Всю ночь как на иголках, глаз с повозок не спускал!

– Когда обозники выехали с постоялого двора?

– Раненько, часов в шесть. Испили чайку, и в путь-дорогу! Я трижды перекрестился!.. А хищение все ж таки произошло. И где теперь эти ящики с помещичьим добром, Бог весть?!

Переночевав в одной из комнат, я позавтракал и отправился в Петродар. При въезде в город остановился на постоялом дворе, где тоже задал надлежащие вопросы. Да, ответили мне, останавливался обоз из трех повозок возле постоялого двора. Заходил оценщик с двумя милиционерами, попросили гвоздь взамен потерявшейся чеки, выпили чаю, ну, и поехали дальше. Больше – ничего.

Мне оставалось только сесть в пролетку и ехать к зданию милиции. Привязав гнедого к коновязи и благодарно похлопав его по шее, я поднялся в кабинет Угро. Светловский был на месте, составляя какую-то докладную записку.

– Привет, Данила! – Он встал и пожал мне руку. – Ну, показывай, что там у тебя?

Я достал из портфеля исписанные листы и положил ему на стол. Он бегло ознакомился с показаниями, хмыкая и потирая подбородок.

– Так, нам остается расспросить милиционеров из обоза… Батейкина, Снегирева и Кругликова.

В течение часа все трое обозников были нами допрошены. Выяснилось, что повозкой, в которой лежали самые ценные вещи, управлял Кругликов, Снегирев весь путь ехал следом, Батейкин же был в обозе замыкающим. Колесо слетело именно с его телеги, а обоз сторожил, пока другие ходили на постоялый двор за новой чекой, Кругликов. Что-то в последнем, низкорослом жилистом парне, показалось знакомым. А, вот что, я так и не разобрал.

– Что скажешь? – спросил меня начальник после допроса.

– Хищение вполне могло произойти на александровском постоялом дворе, хоть содержатель и уверяет, что глаз с обоза не спускал. А вдруг он мне соврал? Вдруг сам был участником преступления?.. Теперь эта остановка у въезда в город из-за пропавшей чеки. Подозрения, само собой, падают на Батейкина. Телега его ехала последней, он спокойно мог спрыгнуть с нее и вынуть из оси чеку. Теперь Кругликов… Когда он остался охранять имущество, к обозу, видимо, подъехала подвода с подставными ящиками, которые благополучно заняли место ящиков с ценностями… Кругликов мог добровольно участвовать в преступной схеме, но не исключено и то, что его заставили смириться с хищением под дулом пистолетов. Так или иначе, ловкачи провернули дело быстро. Никто не видел, как они перегрузили подводы… Товарищ Светловский, что из себя представляют эти милиционеры?

Начальник встал из-за стола, закурил папиросу и стал мерить кабинет шагами.

– Батейкин честный парень из трудовой семьи, его характеризуют с самой положительной стороны. С Кругликовым сложнее, до революции баловался мелким воровством. Потом покаялся, с прошлым, вроде бы, завязал… Полагаешь, к обозу пристала подвода с подставными ящиками?.. Возможно, все так и было, но это, к сожалению, лишь догадки… Преступление совершено с целью наживы, не иначе. Поэтому, перво-наперво, надо проконтролировать базар, вдруг на нем всплывут похищенные картины, золотые часы, статуэтки. А за Батейкиным и Кругликовым Маркин непременно организует слежку. Я иду к нему с докладом, ты же отправляйся домой. Отдохни, а вечером – в столовую. Узколицый Алекс вчера не соизволил появиться, но, возможно, я сплоховал, не смог распознать его по приметам.

Выйдя наружу и постояв в раздумье у перекрестка, решил нанести визит Кузовлеву. Не далее как вчера бывший сыщик из дворян помог нам разгадать серьезную загадку, а вдруг снабдит нужной информацией и в этом случае?

Бывший сыщик искренно обрадовался моему приходу, вежливо усадил за стол и приготовил горячий чай.

– Что там с вашим мальчиком-заложником, Данила? – первым делом спросил он, угощая меня кусочком сливового пирога.

– Вам спасибо, Харитон Петрович! В том самом амбаре мы и обнаружили мальчика!

– Рад, весьма рад, что помог выручить его из беды.

– А я опять к вам за советом…

– Хм-м, насчет похищенных ценностей Заградского?

– Вы уже знаете?

– Город полнится слухами, молодой человек.

– Я расследую хищение, Харитон Петрович. Побывал в имении Заградского, снял показания на двух постоялых дворах, вместе с начальником Угро опросил милиционеров-обозников. Подмена ящиков с ценностями произошла, скорее всего, у въезда в город. Было в вашей практике что-либо подобное? Что теперь будут делать мошенники с похищенным добром?

Дворянин пригубил чая, поразмыслил немного.

– В прежние годы в городе было несколько скупщиков дорогого антиквариата. Не гнушались они прибирать к рукам и заведомо краденое. Сейчас их здесь уже нет…

– Жаль, – опечалился я.

– Хотя погодите, одного, некоего Святослава Нелидовского, я вчера встретил в подворотне на углу Стрелецкой и бывшей Церковной в шестьдесят третьем квартале. Выглядит теперь по-другому: худой, бородка клинышком, усы, короткие волосы, пенсне. Шмыгнул мимо меня, сделал вид, что не узнал… Поговаривали, что в пору погромов имений летом и осенью 1917 года, он по дешевке скупил массу старинных вещей. Тогда ведь каждый день в город сыпались телеграммы: просим прислать двадцать солдат в имение Головнина, которое грабят жители соседних сел; в ночь на такое-то число разгромлено имение Шатилова; грабят имение Пономарева, погромщики – жители Козловского уезда. И так далее. Часть награбленного, благодаря усилиям военных, вернули владельцам, а сколько ценностей было утрачено навсегда?.. Как, каким образом сбывал все это добро Нелидовский, не совсем понятно. В здешней округе пропавшие ценности не всплывали. Не исключено, что у него имелись связи со столичными перекупщиками.

Я допил чай, поблагодарил Кузовлева и отправился к себе домой, чтобы малость вздремнуть. А потом, как и намечалось, пошел в столовую. Ел в ней макароны с подливкой, пил пиво, слушал проникновенные романсы, но Алекса так и не дождался.

Вечером гулял с Лидией по «Невскому проспекту». Она была весела, непосредственна, много рассказывала о Смольном институте и Петербурге. Упомянула также о том, что Тальский вчера получил от нее вежливое уведомление о невозможности дальнейших встреч.

Глава 11

Утром я немного проспал, досматривая сны. В них я видел и мать, и отца, и брата. Все выглядело так, как будто со мной ничего не приключилось. Мать c утра по-доброму щуняла меня за поздний приход, отец планировал совместную поездку на рыбалку, брат цедил кофе, по привычке пялился в экран смартфона и не обращал на меня никакого внимания.

Вскочив с постели, я протер кулаком глаза, натянул на себя галифе с гимнастеркой и рванул на планерку. Сдерживая дыхание, вошел в кабинет, пожал руки сотрудникам и сел на свое место.

– Так, – начал Светловский, оторвавшись от бумаг и окинув всех взглядом. – Вижу, все в сборе. Радует, то, что нет новостей о самочинках и новых деяниях «затейников». Но нет и свежих сведений о бандитских притонах, малинах… Мы как слепые котята, тычемся мордой во все стороны, куда бредем, сами не знаем. Осведомители молчат, ни хрена не знают! Новых нужно заводить, что б отдача мало-мальская была… Ладно, хотелось бы сначала узнать о положении дел на станции… Рассказывай, Константин Терентьич!

– Рассказывать особо нечего, – сказал Гудилин. – Мошенники притаились, если и сбывают товары, то надежным людям, наверняка. Куда уж мы не ходили, где только не задавали наводящие вопросы, но ничего путного не добились.

– Понятно. Спиридон Прокофьевич, какие у тебя новости?

Дюжий матрос, смоля цигарку и прикрывая глаз от едкого дыма, покачал головой.

– Никаких… Ходил в Нижний парк, чтобы расспросить о том парне с ножом, который хвастал, что он из банды «затейников». Работница парка описала мне его приметы: небольшого роста, вихрастый, кареглазый, в сером костюме, косоворотке, хромовых сапогах.

– Ну, хоть что-нибудь… Константин Терентьич, поезжай на станцию, будем надеяться, что аферисты клюнут на наживку… Спиридон Прокофьевич, продолжай заниматься делом «затейников». Антон с Леонидом сегодня будут прогуливаться по базару в поисках ценностей из имения Заградского. Глядишь, картины всплывут. Трясанем сбытчиков, а там и выйдем на след похитителей! Вот вам подробный список похищенного.

– Можно взглянуть? – попросил я.

– Пожалуйста, – сказал Светловский.

Кроме уже известных мне вещей в списке под порядковыми номерами были отмечены следующие предметы: наручные золотые мужские и дамские часы, орден Станислава, нитка жемчуга, золотые кольца, перстни, броши, запонки, брелоки, серебряные ложки, тарелки, сливочники, мыльницы, все с гербом Заградских. Здесь также был отдельный список статуэток из золота и слоновой кости: «Сова. Символ мудрости», «Филин на книгах», «Пегас», «Cтепной орел», «Рог изобилия», «Лев готовится к прыжку», «Рычащая пантера», «Породистый скакун» и тому подобное.

Я передал список Карпину.

– Все, можете идти! – проговорил Светловский, поглядев на сотрудников. – Стажер Нечаев остается.

После их ухода он закурил папиросу и посмотрел на меня сквозь пелену дыма.

– Был в столовой?

– Алекс вчера в ней так и не появился.

– Надеяться на встречу с ним в иных местах нет смысла, поэтому каждый вечер ты должен быть в столовой. Ясно?

– Ясно, товарищ Светловский!

Он потрогал пальцами подбородок и снова пыхнул папиросой.

– Маркин организовал наблюдение за тремя милиционерами-обозниками… Будем надеяться, что это нам что-нибудь даст… А я вот что подумал, не сходить ли тебе, Данила, к Кузовлеву? Сдается мне, сыщик в прошлом знал местных скупщиков краденного. Я уже осмотрел ящик в шкафу с надписью «Скупщики», но, увы, на каждой карточке отметки: выбыл в неизвестном направлении, не проживает!.. А если кто-нибудь из них все же остался здесь после революции? Либо вернулся под другой личиной?.. Такие серьезные ценности, как старинные картины, люстра, золотые часы со статуэтками из золота и серебра, может сбыть только опытный в этом деле человек. И сбыть серьезному покупателю, живущему, скорее всего, не здесь, а в самой Москве!

– Я уже разговаривал с сыщиком по этому поводу, – сказал я, пряча улыбку.

– Когда ты успел? – воскликнул начальник.

– Вчера, до того, как пойти в столовую.

– Ох, и умница, стажер!.. Ничего не скажешь! Ну, и что присоветовал Кузовлев?

– Сказал, что один из скупщиков по-прежнему проживает в городе…

– Кто такой?

– Нелидовский.

– Нелидовский, значит, – повторил Светловский, подойдя к картотеке и выдвинув нужный ящичек. – Так, Святослав Серафимович Нелидовский, за пятьдесят, жил на Вокзальной в собственном доме, выбыл в неизвестном направлении… Приметы: рост – 1 метр 88 сант., телосложение – крупное, объемный живот, волосы – темные, длинные до плеч, густые, безусый, цвет лица – белый, выражение лица – смиренное, глаза – карие, нос – прямой, подбородок – скошенный, руки – длинные, привычка держать их за спиной. Сутуловат, походка – торопливо семенящая. Особенности в жестикуляции, мимике и т. п. – лицо живое, подвижное…

– Теперь он худ, с бородкой и усами, волосы коротко подстрижены.

– И где проживает?

– Неизвестно. Кузовлев вчера столкнулся с ним нос к носу в подворотне на углу Стрелецкой и бывшей Церковной.

– Хм-м… Может, он там живет, а может, и заходил к кому-то по делам. Мы поступим следующим образом… Где-то тут у меня лежит холст, который я реквизировал у одного барыги, да так и не удосужился отнести в народный музей. – Светловский встал на стул и пошарил руками по крышке шкафа. – Вот он!

На холсте был изображен человек лет пятидесяти пяти с посеребренной сединой бородой в красной рубашке и черной жилетке. На обороте я прочитал: «Портрет купца». Что за торговец сидел за покрытым белой скатертью столом, какой художник рисовал его, было не понятно.

– Не Бог весть какая живопись, – cказал Светловский, – но большего нам и не надо… Сейчас сверну холст в трубочку и перевяжу его. Твоя задача, Данила, сходить с этим холстом на угол Стрелецкой и бывшей Церковной, ныне Толстова, и поинтересоваться у местных жителей о Нелидовском. Мол, нужны деньги, деваться некуда, продаю картину… Нам бы только адресок узнать, тогда мы бы быстренько составили план действий!

Через полчаса, переодевшись, я уже был на месте. Прохаживаясь с холстом в руках по выщербленному тротуару, спрашивал у прохожих, не знает ли кто, где можно получить денежку за художественное полотно. Одни ничего не понимали и, отмахиваясь, шли дальше. Другие останавливались, глазели на запечатленное лицо купца и пытались давать советы. «Снеси на рынок, – говорила бойкая старушка, подвязывая платок, – там чего только не предлагают. Я авчер туды санки без полозьев притащила – взяли!» «Ты, милок, лохонщика поймай, – советовал старик в лаптях и длинной посконной рубахе. – Он к себе в телегу всякую дребедень тянет».

Ага, а взамен получу шарик со свистулькой или китайский веер!

Наконец, у ближайшей подворотни я приметил кряжистую фигуру дворника в длинном фартуке. Тот стоял, опершись на метлу, и о чем-то толковал со знакомым мужчиной. Смешно размахивал руками, кивал лысой головой, громко сморкался, вытирая красные руки о фартук. Дождавшись конца беседы, я подошел к нему и весело сказал:

– Здорово, дядя! Метем?

Лысый мужик, которому было около пятидесяти, снова оперся на метлу и поднял на меня свои припухшие глаза. Они вкупе с красноватым носом ясно говорили о том, что от выпивки он никогда не отказывается.

– Будь здрав и ты, мил человек! Работа моя такая – мести. Чего-нибудь нужно?

– Нужно. Вишь, картина при мне. – Я развернул перед ним холст. – Сказали, где-то здесь живет гражданин, который покупает подобные вещи. Такой, знаешь, с бородкой, усатый, в пенсне.

Дворник вгляделся в бородатое лицо купца на портрете, почесал затылок и наклонился к моему уху.

– Выпить будет?

– Да хоть сейчас! Куда сходить за самогоном?

На дворе девятнадцатый год, «сухому закону» лет пять, поэтому я и не упомянул про водочку. Бывшие дворяне и офицеры, и те пробавлялись самогоном в эти дни.

– Тебе не дадут, сам сбегаю! – заявил дворник.

Он взял деньги, приставил метлу к стене дома и скрылся в подворотне. Не успел я, как следует, осмотреться, как он вернулся и, взяв метлу, проговорил:

– Пошли!

Проведя меня во двор, указал на стену кирпичного дома.

– Вон те два крайних окна на втором этаже, видишь?

– Вижу.

– Вот и ладно. Ай-да в дворницкую!

Мы спустились в полуподвал и зашли в небольшую каморку, заставленную шкафчиком, столом, двумя лавками и железной кроватью. В нос ударили запахи пива, махорки, какой-то залежалой ветоши. Дворник поставил бутылку на стол, снял с полки две оловянные кружки и достал из деревянной хлебницы краюху хлеба.

– Садись, как тебя?

– Данила.

– А меня Лаврентием зовут. Сколько тебе плеснуть?

– Не много.

– Ну, не много, так не много, а я себя не обижу.

Нацедив мне грамм сто, а себе полкружки, дворник выпил, приложил рукав к носу и стал жевать кусочек хлеба. Довольство разлилось по всему его широкому рябому лицу.

– Как звать-то его, дядя Лаврентий? – спросил я, морщась после выпитого.

– Кого это?.. Постояльца-то?.. Краснов Павел Федорыч, как есть. Приезжий, третьего дня встал на постой у бывшего купца Муравьева. Я, кажись, его раньше встречал в Петродаре, а вот где, хоть убей, не могу вспомнить! То ли на базаре, то ли в Дубовой роще, то ли в магазине каком, черт его знает!..

– И откуда же он прибыл?

– Говорит, из Москвы. Дела у него какие-то здесь.

– А заодно и картины приобретает?

Дворник придвинулся ко мне ближе и зашептал, обдавая сивушными парами:

– Слушай, вчера днем позвал он меня кресло чинить. Ну, работаю себе, перетягиваю помаленьку, глядь, к нему парень заходит…

– C картинами?

– Ну, да, с ними.

– Какой из себя парень-то?

– Высокий, темноволосый, твоих лет будет. Достал из сумки две картины, да еще лошадиную фигурку выпростал. Блестела, как золотая!

– Автор полотен известен?

– Чего? – выпучил зеленоватые глаза дворник.

– Кто рисовал картины? Что за художник?

– А, ты вон о чем!.. Да, да, Краснов называл его фамилию? Дай Бог памяти!.. В прошлом веке жил…

– Тропинин? Боровиковский? Кипренский?

– Вот-вот, Кипренский!

– Ну, и что со сделкой? Cостоялась?

– Не могу знать, Краснов выставил меня из квартиры, дескать, разговор у них серьезный… Потом они вместе вышли на улицу и наладились куда-то… А не откушать ли нам, Данила, еще самогончику?

Мы снова выпили и закусили черствым хлебом.

– Постоялец-то ходит куда-нибудь? – спросил я между делом.

– Да на базар разок сходил, в баньке попарился, на телеграф заглянул… Вчера вечером пошел я отбить дочери телеграмму, она у меня замужем в Усмани, ну, и он там оказался… Сейчас постоялец у себя. Пойдешь?

Я покачал головой. Не торопись, Данила. Ходить к Краснову пока не резон, не время!

– Передумал я, дядя Лаврентий. Повременю с продажей картины.

– Дело твое… А ты мне понравился, парень, заходи, ежели что.

Я пожал руку дворнику, вышел наружу и еще раз взглянул на окна постояльца. Затем поймал извозчика и поехал прямиком к телеграфу. В кабинете начальника смены показал свое удостоверение. Седенький старичок в больших роговых очках засуетился, вспотел, зачем-то стал вытирать руки о жилетку, наконец, пришел в себя.

– Покажите мне телеграфистку, отправившую вчера вечером послание гражданина Краснова, – сухо потребовал я.

– Хорошо, хорошо, – выдохнул старик, хлопая глазами – Это можно. Идемте.

Он подвел меня к молоденькой девушке, о чем-то спорившей с клиентом. Толстый гражданин в очках и бабочке в горошек был нахрапистым, и уступать телеграфистке не собирался.

– Я буду жаловаться! – грозил он, пытаясь выглядеть солидно. – Вы у меня по струнке будете ходить! Распустились здесь! Никакого порядка? Подать сюда начальника смены! Немедленно!

– Гражданин, успокойтесь! – проговорил старичок, принимая осанистый вид. – Я начальник смены.

– А, вот вы где!.. Это форменное безобразие! Я прошу вашу подчиненную подсказать мне порядок оформления срочной телеграммы, а она мне грубить, недотепой обзывать. Я этого не потерплю, я в Комиссариат пожалуюсь!..

– Гражданин, – пытался унять клиента старый телеграфист. – Порядок оформления всех видов телеграмм на стенде над столом. Попрошу вас пройти туда!

– Да вы издеваетесь надо мной! Я уже два бланка загубил, разбираясь с вашими правилами! Нет, я этого так не оставлю!..

Мне до смерти надоел дешевый спектакль. Вынув удостоверение, я сунул его под нос разошедшемуся толстяку.

– Вы мешаете уголовному розыску проводить важное расследование!

Клиента как подменили. Он стащил с головы шляпу, заулыбался и, кланяясь, попятился от стойки. Усевшись за стол, он больше не произнес ни слова. Начальник смены с благодарностью посмотрел на меня и обратился к своей подчиненной:

– Люсенька, милочка, не к тебе ли вчера обратился гражданин…

– Краснов, – напомнил я. – Павел Федорович.

– Да, да, Краснов.

– Мой клиент, – пожала плечами девица, – а что?

Я сдвинул брови, чтобы выглядеть серьезнее. И старался дышать в сторону, чувствуя, что пары от принятого внутрь самогона просачиваются наружу.

– Как вы поняли, вас беспокоит Угро!.. Cкажите, куда была отправлена телеграмма?

– В Москву, до востребования.