Текст книги "Когда приходит Андж"

Автор книги: Сергей Саканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Часть вторая. Соловьи

1

Андрей импровизировал грубые, воинственные пейзажи, их агрессивные линии теснили друг друга, создавая движения даже самых монументальных фигур, поэтому его деревья и здания, его фантастические мосты – дрожали и жили на бумаге, и всегда в его небе летел ветер, сдувая с размашистых начертаний угольную пыль. Андрей рисовал, подгоняя линии звуком, скрипя зубами и щелкая языком, линия, разваливая ровную академическую штриховку, шла с собственным шорохом и свистом, поэтому картины, свои и чужие, были явлением как слуха, так и зрения – взгляд, двигаясь по плоскости полотна, подобно адаптеру, снимал музыку и шумы.

Синий кобальт гудел глухим тоном большой органной трубы, ультрамарин был звонким, как и небо, его породившее, сажа давала гулкое туннельное эхо. Смешиваясь, краски составляли полнозвучные музыкальные пьесы, синтез пространства и времени, сложную зримую музыку.

Он стал художником однажды: она сидела за столиком напротив и, поставив чашку донышком вверх, хмуро ожидала, пока гуща стечет и образует рисунок, затем встрепенулась, вспомнив о яблоке, достала его из сумочки, обдула и обтерла о рукав, злобно куснула, выпустив струю зеленого запаха, как осьминог чернила, капля сока брызнула Андрею на щеку, он снял ее мизинцем и положил на язык, но не почуял вкуса, она посмотрела на часики, шлепнула себя по лбу и быстро выбежала из кофейни, забыв разгадать свою чашку… Андрей бережно взял ее и увидел рыбу и черепаху – символы близкой смерти. Она ни разу не взглянула на него, даже бегло, дабы полюбопытствовать, с кем разделила три минуты своей жизни…

(– Скоро? – спросил один из завсегдатаев кофейни, с рыжей бородой и в больших квадратных очках, зачем-то посмотрев в потолок.

– Через час, серьезно ответил другой, чернобородый, заглянув себе в манжету…)

Некоторое время он двигался по ее следам: малиновая прядинка от длинного шарфа, зацепившаяся за медную ручку двери, антоновский огрызок, медленно ржавевший на решетке водостока, а за углом, чуть выше по Фундуклевской, на тротуаре откусанный ноготь, да сгусток крепкого маслянистого запаха, засевший в низкой каштановой лапе, словно в расческе клочок волос, и дальше ничего – она растворилась в звуках и запахах города, в этом облачном небе, в этом, я бы сказал, холодном осеннем ветре.

Андрей ушел из города и долго гулял по Труханову острову, по пустынным пескам, волоча ноги и обнимая деревья, было душно, вдруг стало темнеть, так стремительно, будто кто-то прикручивал Солнце, незримое за облаками, Андрей огляделся: свет уходил неправдоподобно быстро – в том месте, где должно было быть светило, разлилось по исподу облаков обширное кровавое пятно, Андрей побежал, спотыкаясь и падая, ветки ив хлестали лицо, в считанные секунды стало совсем темно, сердце больно колотилось от ужаса, он выбежал на пляж и увидел город в ночных огнях, а по висячему мосту, с зажженными фарами, как ни в чем ни бывало, ползли автомобили. Андрей закричал. Люди, стоявшие на мосту, смеясь, оглянулись на него. Вдруг столь же быстро стало светать, и наступил тот же палящий душный день… Андрей вернулся в город. Пассажиры автобуса вяло обсуждали феномен, который из-за сильной облачности не удалось хорошо рассмотреть. Вот так живешь, ждешь чего-то всю жизнь, и Господь обманывает тебя. Это было 29 октября 1978 года, на Украине помнят этот день – первое со времен князя Игоря полное солнечное затмение…

Андрей зашел в канцтовары на Червоноармейской и купил за последнюю трешку наборчик масляных красок, бутылочку растворителя, кисть, он действовал, как сомнамбула, не понимая, зачем ему это надо, пришел домой, на картонке из-под обуви написал небольшой ее портрет – это и была первая в его жизни работа маслом.

Интересно, подыми она тогда глаза от стола с кофе – узнала бы она его? Увидела бы в этом стандартном долговязом подростке с взбитыми волосами, в узкой голубой рубашке, застегнутой наглухо, светлосерых свободных брюках о больших карманах, – того самого мальчика, которого обманула да чуть не убила десять лет назад? Вероятно, нет, потому что такие как она вообще не видят других, это люди Юпитера, люди силы и власти, они живут, повелевая, они могут оскорбить, унизить и тотчас забыть об этом, они видят в тебе лишь средство, и вряд ли они вполне уверены в том, что ты существуешь, а не представляешь собой какую-то полезную галлюцинацию. Таких как она ты любишь всю жизнь, из-за них ты готов прострелить свою или чужую голову, из-за них ты лезешь наверх, пытаясь приобщиться к классу избранных, богатых и власть имущих, ты совершаешь подвиги, географические открытия, пишешь картины и романы – с единственной целью объяснить ей этот мир, доказать ей, что ты действительно существуешь, бедный, ты никогда не достигнешь цели, она никогда не ответит на твою любовь, слышишь?

Он стал часто приходить в кофейню на Кресте и тянуть двойную половинку десятки минут, наблюдая, как бородатые в длинных шарфах умно беседуют или почитывают книги, или что-то записывают в дешевые блокноты. Он мечтал о старших друзьях с веселыми внимательными глазами, они могли сказать ему нечто очень важное, то, что надо было запомнить на всю жизнь – где вы теперь, умерли?

Он бродил по городу часами, главным было, конечно, проскочить незамеченным через двор, где резвились и играли другие, да и на улицах надо было делать вид, что ты не гуляешь, а идешь,поэтому он двигался скоро, помахивая показной пустой сумкой (я вовсе не ищу уединения, ни о чем не думаю, я такой же, как все…)

На выходе он еще не знал, куда направится, спускался, скажем, по Енгельса, сидел на аллеях, среди гулящих девиц и сутенеров, ел мороженое, затем пересекал Хрещатик, шел по Прорезной, Володимирской, затем, на поворотах раскачиваясь, Андреевским спуском (мимо дома, где родился отец, но Андрей не знал об этом) падал на Подол, там, в опасных трущобах, ходил с поднятым воротником, затем по Александровской, тогда улице Жданова, автобусом возвращался домой, но не было ее нигде…

Так прошла зима, оставив в его комнате снег в различных формах – искристый масляный, пушистый гуашевый, талый акварельный. Он пробовал новые, странные материалы: писал зубным порошком и гуталином, черным байховым чаем, зеленкой и синькой, перо вспарывало бумагу, часто, не удержавшись, он бросал кисть и работал пальцами, натирая мозоли… Ее не было нигде.

Теперь Андрей уже не просто жил, как все, питаясь и заливая мозги случайными впечатлениями – он рисовал,и все внутри и вне его стало лишь средством этой единственной цели, словно внезапно был найден единственно верный угол зрения, при котором невидимая в траве стекляшка обращается в дивный сполох солнечного серебра… В этих лучах мерещилась ему жизнь, полная чудес и значительных встреч, неведомые города и страны, удача как плата за талант. Он зачитывался Буниным, любуясь его живым объемным миром, мысленно экранизируя строки, ощущая цвет, запах и звук, словно дрожащую галлюцинацию… В ту зиму он не сошел с ума.

– Ишь! И не стыдно ему! – шипела бабуля, покручивая в ладонях палку, будто бы добывая огонь. – Ну и на что это похоже? Гавно да и только, как есть гавно. Ты гавном-то еще не пробовал малевать?

– Бабуленька, это современная живопись, – кротко заявлял Андрей.

– Это не живопись, это выжопись и вжопись, гавно, сучий ты сын!

– Тогда, может быть и это, – он искоса, как торговец на барахолке, показывал ей репродукцию своего любимого художника, – гавно?

– Гавно, гавно!

– Сама ты гавно! – внук отбегал на безопасное расстояние от мрачных фигур, творимых в воздухе вертящейся палкой, внутренне ликуя: недостойными устами его скромные опыты были поставлены рядом с великим именем…

– Что ты изрек, ребенок? – бабуля приподымалась на руках над креслом, зловеще покачиваясь. – Это ты гавно и мать твоя – гавно.

И так далее. Бабуля была старой коммунисткой, потому и злоупотребляла любимым словечком Владимира Ильича и, как все картавые, сильно акала, преобразуя морфологию слова, что и вынуждает записывать его через «а». Андрей тогда еще не мог, из-за недостатка информации, проследить этой безотчетной мистической связи. Он жутко, протяжно ненавидел старуху и желал ей мучительной смерти, когда она загоняла его в угол комнаты и, рисуя палкой коричневые конуса, резиновым набалдашником тыкала его в грудь, приговаривая:

– Ты! Ты! Ты!

Он ненавидел ее за многочисленные темные юбки, за привычку кряхтеть в уборной, за то, что она всю жизнь считала его ребенком, а не человеком, за то, что у других бабушка была явлением второго порядка, смертным, за то, что у других были родители, братья и сестры, а у него была она одна.

– Твой дед был великим человеком, – говаривала бабуля в лучшие свои минуты, нежно штрихуя ковер кончиком палки. – Он управлял семью лагерями, – мечтательно продолжала она. – Через его руки прошли десятки, сотни тысяч людей.

Андрей ненавидел и покойного деда – не за то, что тот убивал людей партиями (Андрей тогда еще не думал о подобных вещах) – а за то, что он был мужем этой женщины. Как-то раз, возвратившись из школы, он увидел, что несколько его пейзажей разорваны в мелкие клочья, и у порога его комнаты хозяйственно покоятся веник и совок: убери.

(Он сымпровизировал уже более десятка ее портретов, она всегда получалась разная, то с золотыми, то с зелеными волосами, иногда она поражала его восточным разрезом глаз или округлостью японской улыбки, и пахла она всегда по-разному – острым развратным маслом, сизой талой акварелью, древесным углем из костра, однажды оказалось, что она поразительно похожа на маму, на ту ее фотографию, где она держит двумя пальцами длинную папиросу вблизи лица и настороженно косится на уголек – мизинец зацепил нижнюю губу, ноздри раздуты, принюхиваясь…)

2

Видишь ли, ее звали Майя, она была на три года старше, она приходила к нему на веранду, которую дедушка оградил первым в его жизни забором, устроив одноместный детский концлагерь. Она шла между пионов (он гораздо позже узнал, как называются эти гигантские цветы) и ее красный, а может быть, белый бант покачивался среди краснобелых душистых цветов.

Она приходила, потому что у него были необыкновенные, дорогие игрушки – вездеполз, который тыкался в предметы, уверенно путешествуя по полу, пока не забивался в угол, трофейная кукла, которая могла говорить на непонятном языке и даже бегать, бабочка, которая умела порхать – или это была настоящая бабочка, пролетавшая между ними, и они, дико вскрикнув, поймали друг друга за руки и на несколько секунд, со временем ставших вечностью, замерли, странно глядя друг другу в глаза?

Его восьмилетняя любовница казалась ему неимоверно сильной, она часто шлепала его, как маленького, и он беспрекословно подчинялся ей. Он воровал в доме сладости для нее – видимо, на том и держалась их матриархальная семья: она ела быстро и шумно, облизывая пальцы, она была похожа на какое-то голодное животное, а он истекал слюной и завидовал ее наслаждению и, может быть, в эти минуты не так у ее и любил. (Тогда они жили за городом, в поселке НКВД, два десятка хороших каменных домов с палисадниками, своя котельная, своя водокачка, на каждую семью полагался сарай, все это, конечно, окружено забором, поколение дедушек – бывшие прославленные НКВДисты, палачи и мучители, тихо отправленные на заслуженный отдых, все прочие – их дети и внуки, вот кому раздолье, радость – столько на свете страшных, таинственных мест, та же Водокачка, окруженная яблоневым садом, та же Котельная с огромной кучей угля…

Родившись, он истошно кричал, заходясь страхом и ненавистью, он кричал все те часы, когда бодрствовал, замолкая лишь на время еды, мать вскормила его грудью и кое-как успокоила, назвала Андреем в честь погибшего отца, научила ходить, разговаривать, во время проситься на горшок, и однажды ее нашли на железнодорожных путях близ станции Курташино, разорванной на куски.

Лицо матери слилось с внимательным бабулиным лицом, у мальчика были серьезные основания полагать, что он не такой как другие, у которых были родители, правда, долгое время он ничем не выделялся среди сверстников и был столь же бездарен, как они, поэтому его странная, вызывающая привычка к одиночеству, весьма приятная в вундеркиндах, лишь раздражала взрослых. Андрей мог часами сидеть неподвижно, сложив руки между колен в двойной кулак, глядя в окно или в стену, как-то раз бабуля, махнув перед его глазами ладонью, поняла, что он всего лишь симулирует взгляд, да спит с открытыми глазами, словно кролик.)

Дедушка сидел, открыв рот, Андрей с волнением заглядывал в эту беззубую щель, тщетно пытаясь увидеть его язык. Иногда дедушка кричал, корчась на кровати, и бабуля тихо ругалась, варила шприц, делала дедушке укол, тогда он начинал плакать и плакал долго, пока не засыпал.

Однажды Майя попросила попить, Андрей со всех ног кинулся на кухню, нашел чашку, уже полную воды, принес, она отхлебнула, сморщилась и начала бить его и щипать за уши, потому что на дне чашки оказалась тусклая, с клочками пищи между зубов, дедушкина вставная челюсть… Все знали, что он скоро умрет.

Раз вечером Андрей услышал внизу в овраге странные, на музыку похожие звуки. Этот глубокий овраг разделял поселок надвое, там, внизу текла быстрая журчавая речка Шумка, которую мог перепрыгнуть только взрослый человек, там росли большие и малые деревья, виднелись красные черепичные крыши, это была дивная, загадочная страна, в сумерках ее скрывал медленный клубящийся туман.

Звуки текли и переливались, взлетали и прыгали, казалось, будто из темных лиственных крон выпархивают золотые и розовые искры.

– Что это, кто это, дедушка, дедушка! – теребил Андрей его рукав, и дедушка посмотрел на него с грустным сожалением и произнес удивительное слово:

– Соловьи.

И заплакал и, утирая кулаком слезы, сквозь слезы повторил:

– Соловьи.

Утром, когда один из пионов ожил и стал приближаться, Андрей радостно забился, расшатывая штакетины своего забора и высоко подпрыгивая:

– Майя, Майя! Соловьи!

Майя задумчиво обернулась и долго посмотрела вниз, в темнозеленую, еще не освещенную яму оврага, Андрей опять, уже во второй раз в жизни увидел ее крупную родинку за ухом, которую так хотелось поцеловать.

– Да, – сказала Майя. – Соловьи.

Они построили железную дорогу с мостом и туннелем, станцию с уютными двухэтажными домиками, посадили мультипликационные деревья, поезд тронулся, жужжа, проехал круг, гулом отметил мост над рекой, остановился, пассажиры высыпали на перрон, но вдруг из-под кресла, из-под черного дедушкиного кресла, вышла заводная кукла, шепча проклятия и размахивая руками, она схватила паровоз, сунула под юбку и убежала в сад, где устроила страшный суд над паровозом, пытая его, выламывая ему колеса, но Майя поймала и отшлепала злодейку. Так они играли до обеда, затем бабуля накормила обоих вкусным оранжевым борщом и отпустила погулять во двор.

– Туда! Туда! – указывал Андрей вниз, к берегам Шумки…

Как он любил ее – эти худые ноги и стремительные волевые движения, уничтожающие смысл платья. Он любил ее высокий звучный голос, каким, вероятно, поют сказочные морские сирены, ее жест частого пощелкивания пальцев, с которым она командовала над столом: дай мне вон-то, вон-это, будто разбрызгивая на скатерть огненную соль…

Они спустились по крутой деревянной лестнице, прошли под мостиком, связывавшим запад и восток поселка, и попали на большую зеленую поляну, где лежали в траве бревна, и в воздухе кувыркались золотые жуки, но главное – на высоких деревьях, тут и там, на ветвях сидели, размахивая ногами, и свистели во все свои легкие – соловьи.

Увидев Андрея и Майю, они неторопливо спустились, подошли и окружили их. То были взрослые мальчики, старшие друзья Майи – Джон, Вит, Тед и Пайл.

– Он… – тихо сказала Майя, наклонившись к Джону, и Джон медленно кивнул.

– Соловьи, – сказал Андрей.

– Сколько тебе лет? – спросил Пайл, и Андрей с достоинством показал ему полную раскрытую ладонь. Недавно перейдя пятилетний рубеж, он почувствовал себя взрослым – и потому, что уже не надо было унизительно поджимать большой палец, и потому, что тянучее, как бы растущее «четыре года» превратилось в состоятельное «пять лет». Загадочные числа старших казались недоступными, тонально звучали ниже: восемь Майи, десять, двенадцать, и даже совсем непостижимое четырнадцать – мальчиков, которых Андрей сразу принял и полюбил.

Все они жили на другом берегу реки и казались бы еще недоступнее, если бы Андрей знал, что там, на удачной солнечной стороне, расположились не старые жилища дряхлых умирающих НКВДистов, а процветающие загородные дачи современных КГБешников, румяных, гладких, пиджачных людей, которые летними вечерами, возвращаясь с электрички, бодро громыхали по мосту.

Были среди них отцы и дедушки его новых друзей, был среди них и отец Майи, которого Андрей боялся больше, чем других…

Человек, проходивший по мосту, несмотря на всю свою кажущуюся реальность, связанную с зудом электрички и каким-то конкретным домом на том берегу, из небытия появлялся и в небытие исчезал, будто весь смысл его существования заключался в том, чтобы громко протопать по доскам, посмотреть в сторону и поприветствовать поднятым портфелем.

Дом, где жила Майя, стоял прямо на берегу реки, вода бежала под самым карнизом, и можно было купаться, прыгая из окна, Андрей любил в Майе и эту ее удивительную черту – весь как бы вырезанный из одного куска камня, окруженный галереями и лестницами дом.

Иногда кто-то из мальчиков уезжал на несколько дней в город и возвращался другим, полным захватывающих рассказов из жизни городских дворов. Андрей любил мальчиков еще и за то, что они чудесно и неповторимо назывались, в то время как у него было обычное, часто звучащее имя: неведомого, геройски погибшего в стычке с бандитами милиционера-отца, также звали Андрей, и в соседнем доме, чуть ниже по деревянной лестнице, в доме с розовым вертлявым петушком на крыше, жил маленький, неуверенно на растопыренных ногах идущий – Андрей.

Впрочем, отцы, проходившие по мосту, кричали мальчикам их имена, и всего лишь – Женька, Витька, Толик и Павлик,но это были ненастоящие, придуманные взрослыми клички, а имя, свое неповторимое имя, человек выбирает себе сам.

Андж– так стал называться Андрей вскоре после знакомства с мальчиками. Андж, Андж, с замиранием сердца повторял он про себя…

Они играли в новые, удивительные игры, их увлекательные сюжеты были самыми изощренными образцами детского творчества, они использовали лучшие достижения детской мифологии и смело развивали ее.

Обычная игра в Муху была модернизирована в сложную многодневную мистерию, в ней принимала участие не одна, а несколько сотен мух. Первый день был полностью посвящен ловитве и подготовке мух к игре, друзья отправлялись на Выгребную Яму, это было долгое и трудное путешествие на восток, мимо Правления, где в окне покачивался строгий профиль Коменданта, и на крыльце стучали в домино глазастые чернокожие рабочие в кепках, мимо Водокачки, над всем миром нависавшей темносиней башни, где водокач дядя Вова, также между прочим в кепке, точил что-то в огромных железных тисках, мимо Старой Мельницы с разрушенной плотиной, где царствовали жабы и тритоны, которых так весело было надувать и класть на рельсы… Выгребная Яма, то есть, большая поселковая помойка, окруженная каменным забором, поставляла мух в любом количестве, их ловили кепками, майками, длинным розовым сачком Пайла, мухи разделялись на две категории, золотистозеленые и черные, им отрывали крылья и складывали в две стеклянные банки. В игре принимали участие также жуки, бабочки, гусеницы, черви – с одной стороны, жабы и тритоны – с другой.

После обеда готовилась обширная площадка, песчаная поляна на дне оврага, на излучине Шумки, с трех сторон окруженная водой, с четвертой – перегороженная относительно высоким забором. Они строили государство с городами и крепостями, железными дорогами и каналами, всю ночь эта чудесная страна стояла пустой, освещенная жутким лунным светом, и народ ее томился в банках, в ожидании игры.

Игра велась по нескольким вариантам, это могла быть война, когда черные вторгались в страну золотистозеленых, или революция, когда черные в подавляющем большинстве брали дворец, повисая на раскрытых чугунных воротах, или нападение инопланетян, когда жабы и тритоны поедали тех и других. В ходе игры происходили мелкие, попутные события: ограбление поезда (черные в полумасках разбирают рельсы) казнь невинного (золотистозеленые накалывают неуклюжего жука, в поисках нервного центра, жертва упирается всеми шестью лапами в иглу, тщетно пытаясь вытащить ее из себя) свадьба Принцессы, избиение евреев, демонстрация, инквизиция и т. д.

Однажды они смоделировали свою родину, поселок НКВД, со всеми его домами и достопримечательностями, населили поименными насекомыми, роль дедушки Анджа, например, исполняла крупная глянцевая жужелица, бабули – бабочка-махаон с обтруханными крыльями, чтоб не улетела, неумолимые поедатели вторглись в поселок с севера, громя дачную фешенебельную часть, ящеры прыгающие и ползучие, грозные летающие ящеры, они форсировали Шумку, разгромили Правление, склевали коменданта и рабочих в кепках, не пощадив даже ни в чем не повинные костяшки домино, они сорвали крышу с Магазина, полного деликатесов и съели все, что там было, вместе с продавщицей и заведующей, добродушными толстыми тетей Оксаной и тетей Олесей, вздрогнула и поползла, распадаясь на кирпичи, темнокрасная труба Котельной, бабуля убегала зигзагами, качая маятник, беззвучно крича раскрытым ртом, словно стрекоза, ящер перекусил ее, дедушка, бешено вращая колеса кресла, подпрыгивая, катился по лестнице, но гигантский Птиц, спикировав, склевал его вместе с креслом на изгибе дуги, моментально исчезнув в низких облаках… Анджа, Майю и мальчиков ящеры взяли в плен, заточили в дедушкином домашнем концлагере, отобрали игрушки, в том числе, и построенный ими поселок НКВД, тем самым как бы замкнув и прекратив игру…

А какой интересной была игра в Короля, когда в поселок через главные западные ворота вошел Король, приехавший из Киева на электричке, с секретной миссией от правительства Украины, он спокойно запер за собой ворота, направился вдоль оврага на восток и запер ворота восточные, затем, не обращая внимания на встречных, которые пытались поймать его взгляды и раболепно поприветствовать, широкой дубовой аллеей прошел к выгребной яме и запер черный выход. Убедившись в том, что жители в полном его распоряжении, он начал поедать их, неторопливо обходя дома: тех, кто встречал его сопротивлением, пытаясь выстрелить из ржавых именных пистолетов, он хватал за руку, раскручивал и бросал в пасть, тех, кто на коленях умолял его о пощаде, каясь во всех своих грехах, он накрывал ртом сверху, сглатывая вместе с землей и травой, тех, кто, убоявшись, заползали в чуланы, уборные и под кровати, он выковыривал двумя пальцами и, истошно орущих, засовывал в пасть… Эта игра длилась три дня, жители знали, в каком месте находится медлительный Король и куда он следует с маниакальной неотвратимостью, они собирались группами, пили липовый чай и с грустью обсуждали свою участь, и никто не пытался бежать из поселка, поскольку именно это и было условием игры.

Когда все жители были съедены и остались только Андж, Майя и мальчики, Андж предложил надуть Короля через соломинку и положить его на рельсы, но Джон вдруг ударил Анджа по голове, а Пайл схватил его за грудь и больно встряхнул, потом Вит взял его за ноги и ударил головой о дерево… Андж даже не в силах был разреветься – таким неожиданным оказалось столь суровое обращение добрых и ласковых мальчиков. Он поглядел на Майю, но та отвернулась на него. Все встали.

– Запомни, – жестко сказал Пайл. – Это Король. Короля нельзя надувать и класть на рельсы, потому что он – Король. Короля надо не надувать и класть на рельсы, а слушаться его, всегда выполнять его волю.

Короля отпустили в речку и, сытый, он весело запрыгал по песку, оставляя туманные следы.

Андж уже знал, что существует большой, настоящий Король, о нем говорили вполголоса, с серьезными кивками и многоточиями… Король приносил мальчикам плоды Волшебного Дерева, и мальчики приносили ему за это деньги. Король прибывал по вечерам на электричке, вероятно, уезжая в город утром, но Андж просыпался поздно и не видел этого, и Король, такой огромный и серый, всегда двигавшийся по мосту в одну и ту же сторону, на север, как бы совершал ежедневные гигантские круги.

Для отвода глаз Король носил милицейскую форму и служил сержантом в городе, никто не знал, что он владеет обширным, могущественным королевством детей, и раз в год, золотой порой листопада, он отправляется в далекую страну, по горам и ущельям, где, спрятанное от посторонних глаз высокими снежными хребтами, недоступное за многочисленными скалами и водопадами, растет Волшебное Дерево, такое большое, что по его ветвям можно разгуливать, как по аллеям, на нем созревают ягоды, от которых вкусно и тягуче во рту, но главное – они дают силу и могущество, способность властвовать, доставать любые игрушки, даже летать…

Мальчики жгли костер и готовили из ягод терпкое варенье, они ели его, облизывая пальцы, и тотчас становились волшебниками.

Много прошло времени – была съедена вся черешня, затем абрикосы и сливы, уже поедались виноград и арбузы, Андж заметно вырос, окреп, научился лазать по деревьям, и лишь только тогда мальчики позволили ему вступить в тайную королевскую гвардию и отведать волшебных ягод.

(Андж не знал, что через много времени, поскольку мир трагически тесен, судьба снова сведет его с Королем. В то далекое лето сержант Приходько собирал справки, характеристики и в сентябре навсегда покинул Киев, поступил в Москве в школу КГБ, женился, дорос до начальника первого отдела Московского Института РЕУ, и через двенадцать лет именно он был тем человеком, которые помог Стаканскому поступить в институт с одними тройками, и если обратно, на шесть лет от того зыбкого момента, – именно он, Митрофан Приходько, был тем волшебником, который свел его отца и его мать, плясал на их свадьбе в серых клетчатых брюках, был как бы самим прародителем Анджа, но все это за скобками действительности, об этом не знал ни Андж, ни отец его, ни сам Приходько, мнительный, отравленный гашишем человек, который допрашивал обоих Стаканских, оглядываясь на Белую Голову, что стояла за его спиной, словно незаметный, но истинный хозяин кабинета… Все это так себе, все это почти не имеет значения…)

Андж любил создавать маленьких, пузатых человечков, он забрасывал их силой взгляда на ветки деревьев, на крыши домов, на облака, труднее, однако, было с предметами материальными, конфетами и пирожными, Андж пока не умел появлять их, как это делали Майя и мальчики – необычайно яркие, красивые вкусности возникали в их ладонях и они угощали Анджа, с наслаждением ели сами… Вит, например, мог сделать так, чтобы с далекой бахчи за станцией прикатились к ним отборные, спелые арбузы и дыни, прилетел в клюве услужливого аиста прозрачный виноград… Зато Андж легко научился раздваиваться, исторгать из себя нового, нематериального Анджа, не всегда видимого другими. Мальчик невинно сидел среди друзей, делая вид, что прислушивается к их разговору, смеется и фантазирует вместе с ними, а на самом деле его бесплотный двойник выходил, оглядывался и, опершись о воздух, взмывал в небо, делая длинные опасные виражи над поселком, распрямлялся, вытянув руки по швам, и свечой взлетал в зенит, вообще покидая Землю, облетая стеклянные, голубые и розовые пятиконечные звезды, которые висели в темноте, звеня. Он мог незаметно подойти к Майе и поцеловать ее в губы или в золотистую родинку, как это делали мальчики, он мог также пойти за Майей в кусты и увидеть, как она подбирает платье и садится, обнажая свое женское устройство, он мог также вызвать из спящей девочки ее невесомый призрак прямо к себе в кроватку и делать с ней то же, что делал с ней сам Король. Майе это не очень нравилось, но таково было условие игры: помимо тех вещей и денег, которые мальчики должны были добывать у родителей, Король повелевал, чтобы Майя в назначенный час являлась на Водокачку, где водокач дядя Вова, на самом деле – Первый Министр – тайно, дабы не видели враги, впускал их в темное помещение с цементным полом, они подымались на самый верх по узкой писклявой лестнице, медленно закручиваясь против часовой стрелки и считая ступени, и там, на открытой площадке, очень близко к облакам и птицам – совсем немножко, ничуть не больно, только потом остаются на животе или на спине какие-то белые липкие сопли…

Андж мог читать человеческие мысли, представляя их в виде красочных истечений и взрывов света, ликующих розовых мультфильмов, мог он также вызывать у кого-то, например, у бабули, нужное ему решение – заставить ее спать, не звать его на обед, не шипеть на него, он мог видеть в мельчайших деталях весь мир, его краски и формы, его тайное строение, проникая взглядом в самую глубину вещества… Андж умел уже многое, хотя, конечно, по сравнению с мальчиками, не был волшебником, а как тот телевизионный принц – «Я еще только учусь…»

Но что взять с него, пятилетнего, если даже сам Король не был всемогущим, если даже у самого Короля существовали враги?

Одним из них был дедушка Анджа, он сам владел тайной Волшебного Дерева и строил всяческие козни Королю и Королевству. Майя рассказала, что вещество дедушкиных ампул содержит сильный целебный настой волшебных ягод, его приготовляет врачиха амбулатории, вечно пьяная, костлявая ведьма с серым лицом, они замыслили погубить Короля и разрушить Королевство, словом, надо найти и утащить эти вредоносные ампулы. Майя несколько раз показывала Анджу пустую коробку, чтобы он запомнил, как она выглядит, Андж уже несколько дней знал, где они лежат – в бабулиной комнате, в комоде под бельем, там же хранился и чудесный стеклянный шприц, который также надо было утащить, но Андж не решался это сделать, не потому только, что боялся – ему казалось, что это слишком важно для дедушки, что вещества связаны с самой дедушкиной жизнью, ведь последнее время, присматриваясь в темноте к дедушкиным мыслям, он мультиплицировал лишь одно: сияющую ампулу, остро блестящий шприц…

Однажды, придя с Майей на Соловьиную поляну, Андж увидел, что мальчики не сидят, как обычно, в вольных позах на деревьях, а валяются в траве: Джон схватился за живот, Вит – за голову, Пайл – за шею, а Тед – за пятки. Мальчики стонали, раскачиваясь из стороны в сторону.