Текст книги "Иван Царевич и Серый Волк"
Автор книги: Сергей Шведов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
На колдовской холм, дабы не обнаружили раньше времени враги, взбирались по правому обросшему кустарником склону. Нельзя сказать, что склон был уж очень крут, но кусты оказались колючими и цепляли то и дело за штаны отважных разведчиков. В довершение всех бед Царевич поцарапал руку, что никак не улучшило его и без того скверное настроение. От громкого мата его удерживало только присутствие нечистой силы на вершине холма. Ведьмы, упыри и вурдалаки вели себя развязно и орали так, что слышно их было, наверное, даже в Кабанихином замке. До сих пор Иван считал полёты на метле представительниц слабого пола не более чем легендой, не имеющей под собой конкретной основы, но сейчас он мог собственными глазами убедиться, что не всё в этом мире летает в соответствии с законами аэродинамики. Ведьмы пикировали на колдовской холм и парами и в одиночку. Упыри, похоже, шли пеши, во всяком случае, диверсанты, добравшиеся, наконец, до вершины и схоронившиеся среди кустов, обнаружили их здесь не менее сотни. Среди костров толклись не только упыри, здесь же сновали сомнительного вида образины, то ли бесы, то ли сатиры, жутко волосатые и с изящными рожками на головах. Ведьмы солидно кучковались в стороне. Судя по всему, в иерархии нечистой силы они занимали место повыше, чем упыри и бесы, а потому и не хотели общением с ними уронить собственное достоинство.
Среди ведьм были и совсем молоденькие, и старые, но подавляющее большинство составляли особы средних лет, единственной одеждой и украшением которых были собственные волосы, распущенные по плечам и спине. Как ни приглядывался Царевич, но ни богини Иштар, ни царицы Семирамиды, ни ведьмы Милы он среди ведьм пока не обнаружил. Рядовой состав нечистой силы находился в возбуждённом состоянии. Не знай Царевич совершенно точно, что упыри не употребляют спиртного, он счёл бы их просто пьяными. Оставалось предположить, что они просто объелись молодильных яблок. Особенно усердствовал здоровущий вурдалак, то и дело задиравший упырей и мелких бесов. А надо сказать, что разница между вурдалаком и упырём примерно такая же, как между сержантом-дембелем и рядовым новобранцем. Высшую ступеньку в кровососущей иерархии занимают собственно вампиры, можно даже сказать вампиры с большой буквы, для которых профессия это не удовлетворение голода, а искусство. Вампиров, к слову, на холме пока не было. А потому вурдалаки могли демонстрировать своё превосходство без всякой боязни получить кулаком в рыло от офицерского состава. В развязном вурдалаке Царевич не сразу, но признал Сеню Шишова, который в голом виде смотрелся отвратно, так же как, впрочем, и вся остальная бесовская рать. Такого солидного сборища гнуснейших рож Царевичу видеть ещё не доводилось. Однако среди ведьм попадались весьма и весьма симпатичные, это Иван вынужден был признать с лицемерным сокрушением в сердце. Вурдалак Сеня, прискучив хамскими нападками на упырей и бесов, неосторожно, как вскоре выяснилось, ущипнул молоденькую ведьмочку. Ответ последовал сокрушительный, в том смысле, что после удара черенком метлы в область лица, точнее наглой морды, на лбу и носу вурдалака вскочили сразу два рога. Тот, что на носу, поменьше, тот, что на лбу, побольше. Приключившаяся с Сеней незадача жутко развеселила нечистую публику. Упыри и бесы не отказали себе в удовольствии похихикать над попавшим в беду вурдалаком. Взвывший от обиды Сеня кинулся было на молодую ведьмочку с кулаками, но был остановлен её товарками и отброшен прочь в совершенно нелепом и потрёпанном виде. Шишки и рога росли теперь не только на его голове, но и по всему телу. Очень может быть, что злоключения Сени, обидевшего ведьм, продолжились бы и дальше, но в этот момент зазвучала совершенно отвратительная гнусавая музыка и ещё менее стройное пение. Нечто подобное Царевичу уже приходилось слышать в гробнице фараона, правда, там действо обошлось без музыкального сопровождения. По визгливому голосу Иван опознал Ираиду Полесскую даже раньше, чем увидел её в толпе голых мужчин и женщин, поднявшихся с песнопениями на холм. По левую руку от богини Иштар шла её распутная дочь, в сопровождении пяти мужчин, основной приметой которых были шляпы на головах и тёмные очки. Зачем этим придуркам понадобились шляпы и очки, если на них не было даже штанов, Царевич, захваченный невиданным зрелищем, так и не понял, да, честно говоря, и не старался понять. По правую руку от богини вышагивала ленивой разжиревшей утицей ведьма Мила, которую сопровождали волосатые гоблины или «баклажаны», как окрестил их мстительный Кляев. И надо признать, что гоблины у ведьмы Милы были покрупнее гоблинов ведьмы Вероники, хотя, не исключено, что на них благотворно, в смысле увеличения объемов тела, действует волшебный воздух Берендеева царства, как это случилось с Вепрем. Во всяком случае, гоблины не уступали клыкастому чудищу габаритами.
Царевич искал глазами в свите богини Иштар нимфу Лесси, которая то ли успела стать вакханкой, то ли не успела, но, к собственному облегчению, так её и не обнаружил. Зато углядел Мишку Самоедова, который гордо шествовал следом за богиней и рука об руку с Костенко-Киндеряем и ещё каким-то странным суховатым субъектом, которого Иван поначалу принял было за Шараева, но очень скоро убедился, что это не Сан Саныч, а совершенно не известный ему господин.
А уж за этой несвятой троицей шли, причем на задних копытах, козел и баран, шокируя если не упыриную рать, то, во всяком случае, сторонних наблюдателей, в лице Царевича, Кляева и Бердова. Причем, как и гоблины, они здорово прибавили в объёме в Берендеевом царстве, и баран Роман тянул уже не меньше как на средних размеров быка, а козёл Синебрюхов, если брать размеры, вполне мог требовать повышение своего статуса да ослиного.
Богиня Иштар остановилась в центре выложенной из горящего хвороста пентаграммы и воздела руки к ночному небу. Жест был значительным и где-то даже благородным, однако, он много потерял оттого, что сама Иштар выглядела не ахти как. Собственно, так и должна выглядеть немолодая женщина, которой за пятьдесят, но ведь Ираида Полесская претендовала на нечто большее. Иван, смущенный чужой наготой, пришёл к выводу, что подобная богиня вряд ли будет иметь успех в широких кругах. Во всяком случае, сам Царевич твёрдо решил ходить и дальше в атеистах.
Справедливости ради следует отметить, что жест стареющей искусствоведши не остался без ответа. Откуда-то сверху, возможно даже с Луны, на её голову, так, во всяком случае, показалось Ивану, свалилось жутковатого вида существо с перепончатыми как у летучей мыши крыльями и трёхголовое вдобавок. По этим существенным деталям Царевич опознал в ночном госте дракона, никогда прежде им воочию невиданного. Дракон, в опровержение пренебрежительного мнения о нём Кабанихи, выглядел куда как внушительно. Нет, по сравнению с «Боингом» или «Русланом» он смотрелся довольно хило, но рядом с «кукурузником» мог бы показаться солидным летающим крокодилом. Сам Царевич с языческими богами дела не имел, а потому не мог себе представить даже в общих чертах их мощи, но из своих знакомых он никому бы не посоветовал связываться с драконом ни в одиночку, ни даже сплоченной спиртным компанией. Васька Кляев, лежащий в кустах рядом с Царевичем, то ли от испуга, то ли по пьяной лихости хотел было стрельнуть в дракона из маузера, но Иван успел перехватить его руку. Валерка Бердов, замеревший было с появлением дракона, разочарованно вздохнул, когда выяснилось, что летающее чудо-юдо побрезговало его тёщей, и живехонькая Ираида Полесская по прежнему, как ни в чём не бывало, стоит в центре пентаграммы и буквально в пяти-шести шагах от смущённого всеобщим вниманием дракона.
– Готов ли ты, о чешуйчатый хозяин неба, к деяниям великим и страшным? – с жуткими завываниями произнесла Иштар.
Дракон почесал огромной лапой, похожей на куриную, затылок левой головы, пыхнул в небо аж тремя языками пламени и произнёс неожиданно писклявым голосом: – Готов.
Вся нечистая рать встретила ответ готовящегося на заклание глупого животного радостными воплями. Царевич, в общем, догадывался, что сейчас будет происходить, хотя сам механизм чудесной метаморфозы был для него далеко не ясен. Каким образом можно, пусть и с помощью колдовских средств, превратить заштатного Берендеевского «кукурузника» в грозу неба, истребителя богов «Су», он не знал, но очень бы хотел увидеть.
Из скукожившейся толпы нечистых был без всякого почтения вытолкнут Мишка Самоедов. Художник приближаться к дракону, однако, не спешил, и его поторопили ударом ноги по отвисшему заду. После чего Мишка проделал остаток пути в ускоренном режиме и оказался в центре пентаграммы, рядом с входящей в раж Полесской. Её вой подхватила вся почтенная публика. Пение было такого рода, от которого если не лысёют, то навсегда теряют слух. Самоедов, стараясь не смотреть на сидящее в нескольких шагах от него жутко дикое животное, развернул на траве большой лист бумаги. Все шесть глаз дракона уставились на рисунок.
– Это что же, опять извращенцы камасутрить собираются? – зло прошептал на ухо Ивану Кляев.
Царевич предостерегающе приставил палец ко рту, хотя особой необходимости в этом жесте не было, поскольку Кляевский шёпот буквально тонул в нарастающем визге. Предчувствия у Ивана были нехорошие, он сильно сомневался, что собравшаяся здесь публика ограничится Камасутрой. Смущали писателя козёл Синебрюхов и баран Роман, приведённые сюда с неизвестной пока что ему целью. Уж, не в жертву ли собрались приносить этих несчастных? И не их ли мозги должны стать вместилищем разума дракона-богоборца? С Ираиды, пожалуй, станется, а о Костенко-Киндеряе и говорить нечего. Конечно, будь Синебрюхов с Романом просто козлом и бараном, Иван не стал бы, пожалуй, вмешиваться в колдовской процесс, но допустить, чтобы на его глазах баба, свихнувшаяся на восточных культах, и мафиози, очумевший от легких денег, принесли в жертву неведомым силам людей, Царевич, разумеется, не мог.
Десять гоблинов, пыхтя от усердия, вкатили в центр пентаграммы огромный камень, судя по всему, жертвенный. Вокруг этого камня и засуетился присоединившейся к Ираиде буквально минуту назад незнакомец, которого Царевич едва не перепутал с Шараевым.
– Да это фараон, – прошипел на ухо Ивану Васька. – Точно он. Я его успел увидеть краем глаза во время вакханалии.
Воскрешённый вакханками Тутанхамон, он же Вакх-Осирис, прикрыв волосатые ноги передником, расписанным иероглифами, деловито готовился к разделочному процессу. Ножи в руках фараона так и мелькали, похоже, он старательно точил их о жертвенный камень. Ираида-Иштар визжала теперь на одной паскудно-высокой ноте. Этот визг подействовал на в принципе миролюбивого Царевича раздражающе, так же как и на Ваську Кляева, который, едва сдерживая ярость, угрожающе рычал рядом.
Ведьма Мила и Наташка-Семирамида вошли в огненный многоугольник с двумя глиняными кувшинами в руках. Милка опрокинула свой кувшин на взвизгнувшего Самоедова и его плакат, а второй кувшин Наташка вылила на закипевшего обиженным гусаком дракона. Фараон Тутанхамон взмахнул руками, и пентаграмма поднялась в воздух, расчертив пространство над холмом замысловатыми линиями. У Царевича в голове помутилось от дикого визга, но он всё-таки увидел, как упыри во главе с вурдалаком Сеней тащат к жертвенному камню упирающегося барана Романа. Дракон из зелёного стал розовым, а потом и вовсе красным, как вареный рак. У Царевича на загривке шерсть встала дыбом. – Крови, – завыла Иштар Полесская.
– Крови, – подхватила её вой нечистая рать.
Этот жуткий вой перешёл в дикий визг, когда покрасневший до полного безобразия дракон стал на глазах увеличиваться в размерах. Метаморфоза началась. Но началась она не только с драконом. Иштар Полесская и её новый муж фараон Тутанхамон тоже стали увеличиваться в размерах с устрашающей быстротой. Оба они как полоумные размахивали руками, вооруженными жертвенными ножами и выкрикивали заклинания над несчастным бараном. С Царевичем тоже творилось что-то неладное, ярость его перешла все мыслимые границы, из горла вырвался звериный рык, какая-та неведомая сила выбросила его из кустов прямо на сменившего в очередной раз цвет дракона. На этот раз дракон, похоже, посинел просто от страха. И было чего пугаться: огромный белый волк, превосходящий втрое своего серого собрата величиной, – вцепился в драконью шею слева от Царевича. Иван видел волка только краем глаза, ибо сам сейчас рвал дракона, урча от ярости и наслаждения. Несчастный «кукурузник», перепуганный внезапной атакой, забил перепончатыми крыльями и в мгновение ока смахнул с вершины холма и богиню Иштар, и фараона Тутанхамона, и ведьм, и вурдалака, и даже чудом уцелевшего барана Романа, вместе с жертвенным камнем.
Посиневший дракон сумел таки вырваться из лап терзающих его плоть белых волков и взмыть в ночное небо, вопя проклятия на очень даже знакомом Царевичу языке. После позорного бегства врага Иван слегка опомнился и, присев на задние лапы, рассерженно завыл на подмигивающую луну. Этот вой с одной стороны окончательно отрезвил Царевича, а с другой, привёл его в ужас. Не приходилось сомневаться, что Иван Царевич, член союза писателей, известный в области человек превратился в самого обыкновенного волка. Ну, пусть не совсем обыкновенного, но всё равно, это же чёрт знает что. Ужас парализовал аналитические способности Царевича, вместо того, чтобы всё спокойно обдумать, он метнулся вниз с холма и с воем помчался по высокой траве, которая, если верить Кляеву, была рожью. Иван бежал долго, не чувствуя усталости – бежал полями, бежал лесами, словно пытался выскочить на бегу из приросшей к плечам шкуры. Потом вместе с усталостью в его голову пришла одна мысль, показавшаяся ему настолько интересной, что он даже остановился. А мысль была проста, как огурец: что если никакой мётаморфозы нет и не было, а Иван сейчас спит в чистом поле. И никакого шабаша на холме тоже не было, ибо упившиеся разведчики до него просто не добрались, заблудившись в высокой ржи. И Васька Кляев, и Валерка Бердов храпят где-то рядом, и чтобы увидеть их, Ивану надо собраться с духом и проснуться. Ведь был же он не так давно жеребцом во сне и даже угодил там в руки своих недоброжелателей, грозивших ему большими неприятностями, и ничего, проснулся утром в собственной постели целым и невредимым, в самом что ни на есть человеческом обличье. Вот и сейчас стоит только закрыть глаза и сказать раз-два-три, вздохнуть поглубже, и он очнется. Царевич проделал эту операцию раз пять, но, увы, без всякого успеха. На чёрном как сажа небосводе всё так же болталась одинокой лодкой луна, а сам Иван, сидя на задних лапах, уныло разглядывал лапы передние, обросшие шерстью до полного безобразия. Выть на луну Царевичу расхотелось, бежать было некуда, кругом простирался лес, пугавший своей непредсказуемостью. Оставалось только сидеть и ждать рассвета, поскольку была надежда, что вместе с первыми лучами солнца рассеется и наваждение, обрёкшее писателя на прозябание в звериной шкуре.
Конечно, во всём виновата старая дура Ираида Полесская, которая вздумала, от большого, видимо, ума соваться в восточную магию. Хотя, надо признать, ей удалось многого добиться. Царевич отчетливо помнил, как фараон и Ираида меняли хилые обличья на более приличествующие богам формы, поражавшие непривычный глаз величиной и величавостью. Да и дракон, между прочим, тоже заимел претензию на внеземное величие и вполне мог превратиться в нечто среднее между «Русланом» и «Боингом» если бы Васька Кляев, тоже поменявший обличье, не вцепился бы в его шею клыками. Интересно, куда Кляев исчез с холма после позорного бегства дракона, неужели рванул за ним следом? С Васьки, пожалуй, станется.
Царевич поднял голову и немного повыл, призывая собрата. Но, увы, вой eгo не был услышан, кругом стояла мёртвая тишина, и только слабый ветерок уныло шелестел листвой.
Вопреки ожиданиям рассвет не принёс Царевичу облегчения – наваждение устояло против ярких солнечных лучей. Зато стала мучить похмельная жажда, и разочарованный Царевич побрёл к ручью, который, если верить звериному инстинкту, протекал где-то поблизости. Надо сказать, что инстинкт его не обманул, и питьевую воду новоявленный оборотень, изнывающий от жажды, нашёл без труда. Вода была холодная и неправдоподобно вкусная. Царевич и дальше бы продолжал приятное занятие, но тут выше по ручью появилась какая-то свинья и стала мутить его питьё. Свинья была самая натуральная, хотя, не исключено, что это был кабанчик. При виде свинских телес у Ивана разыгрался аппетит. Естественно, не сексуальный, а самый что ни на есть желудочный. Радостно хрюкающий кабанчик волка на свою беду не видел и утолял жажду с непосредственностью идиота. В какой-то книге по анималистике Царевич вычитал, что хищники не охотятся на травоядных у водопоя. Но это, так сказать, натуральные хищники, зависимые от природы, а Иван как-никак ещё совсем недавно был её царем, а потому и сомневался, следовать ли ему неписанным правилам или, плюнув на звериный политес, начать вполне по-человечески охоту на кабанчика в удобном для себя месте. Будь у Ивана ружьё, он, пожалуй, выстрелил бы, но, увы, ружья у него не было, а убивать добычу с помощью клыков было неловко и боязно. Вообще-то Царевич из ружья прежде стрелял только по мишеням, а уж свежевать дичину ему и вовсе не приходилось. Мясо он покупал на рынке или в магазине и никогда не думал, что поедает существо, которое тоже хочет жить. Над вегетарианцами Иван попросту смеялся. Однако в эту минуту ему было не до смеха: он никак не мог собраться с духом, чтобы напасть на кабанчика, а травоедением волкам заниматься по статусу не положено. Такая вот вырисовывалась жуткая дилемма. Волк-интеллигент не был предусмотрен природой, которая всё вроде бы учла, за исключением метаморфозы, случившейся нечаянно стараниями безответственных лиц.
Напившийся воды кабанчик, весело похрюкивая, побрёл от ручья, Царевич двинулся за ним следом, мучительно размышляя о превратностях бытия. Есть или не есть, вот в чём вопрос. Ответ, впрочем, тоже был очевиден: если не есть, то сдохнуть от голода и сдохнуть в обличье зверином, так и, не вернув себе человеческого статуса. Как же всё-таки сложна жизнь.
Благородство требовало от Царевича дать кабанчику шанс на выживание, хотя в чём будет заключаться этот шанс, он пока представления не имел. По внешнему виду кабанчик был абсолютно домашней свиньей, по недоразумению угодившей в дикую природу. Сожрет его Царевич или не сожрет, но с таким беспечным поведением кабанчик в лесу долго всё равно не протянет. Этот сделанный после продолжительного наблюдения вывод сильно облегчил совесть Ивана, однако не прибавил ему агрессивности. Идеальным выходом было бы нападение кабанчика на ни в чём не повинного волка, который мог бы, обороняясь, его прикончить, а уж потом съесть. Однако кабанчик, поглощенный красотами окружающего мира, не только не собирался нападать на своего преследователя, а точнее прохожего, идущего по своим делам, но даже не замечал его.
Царевич обогнул беспечного кабанчика по дуге и вывалился прямо перед ним на звериную тропу.
– Закурить не найдётся? – спросил Иван, нагло поигрывая хвостом.
Кабанчик взвизгнул от испуга и присел на разом подломившиеся ноги с раздвоенными копытцами. Ни бежать, ни тем более нападать он был не в силах, от грозного волчьего вида его попросту парализовало.
– У сильного всегда бессильный виноват, – высказал Царевич вслух известную ещё со школьной скамьи мысль дедушки Крылова.
– Сыр выпал, с ним была плутовка такова, – прохрюкал совершенно неуместно кабанчик.
– Ты, вероятно, хотел сказать, что зелен виноград, – благородно поспешил ему на помощь Царевич.
– Именно, – обрадовался кабанчик. – Я именно это и имел в виду. Находясь совсем в юных годах, я глупым своим видом испорчу вам обед. А потом, вас могут обвинить в поедании младенцев, что для гуманной души тяжелейшая ноша.
– Ты мне мозги не пудри, – обиделся Царевич. – Какой ты младенец? Вполне упитанный кабанчик средних лет. – Мясо у меня жёсткое, – прослезился кабанчик. – Кроме того, я пьющий, начисто могу вам нюх отбить проспиртованной печенью.
– Спасибо, что предупредил, – вежливо поблагодарил Царевич. – Печень твою я есть не буду.
– Так, может, вам вообще мною побрезговать, во избежание желудочных проблем? А тут неподалёку есть барашек. Ну, просто чудо как хорош. Среди гурманов баранина всегда ценилась выше свинины.
– Сволочь ты всё-таки, Мишка, – возмутился Царевич. – Как был стукачом, так им и остался.
– Полюбуетесь на него, – завизжал от возмущения художник. – Он меня сожрать хочет, да ещё и сволочью обзывает.
– А вот и сожру, – взъярился Царевич. – Давить надо таких гадов, как ты. – Подавишься, Ванюша, – хрюкнул от удовольствия Самоедов. – Клыки-то твои тю-тю.
Тут только Царевич осознал, что лаются они с Мишкой уже в человеческом обличье, а как случилась обратная метаморфоза ни тот, ни другой не заметили. Похоже, литературно-гастрономическая беседа подействовала на обоих как заклинание, рассеивающее чары. Спасибо дедушке Крылову.
– Ну, значит, просто в морду дам, – радостно прорычал Царевич, разглядывая свои вполне человеческие руки.
Иван, между прочим, был одет в те же камуфляжные штаны и обут в армейские ботинки, волчья шкура тоже осталась лежать на плечах, и даже ремень с кобурой так же как и прежде опоясывал талию. Царевич достал из кобуры пистолет и проверил обойму. Патроны с серебряными пулями были на месте.
– А я тебя сразу узнал, – сказал Мишка. – Хотя там, на холме, ты выглядел раз в пять больше.
– Это Ираидины штучки, – усмехнулся Царевич. – А меня ты не узнал, Самоедов иначе бы не испугался до поросячьего визга.
– А до какого визга, по-твоему, должен бояться волчару, перепоясанного ремнём и с пистолетом на боку, скромный домашний кабан.
Никакого пистолета на боку и никакого ремня на талии Царевич до недавнего времени не замечал. Очень может быть, просто не обращал внимания, расстроенный потерей человеческого обличья:
– Куда делся Васька Кляев, ты не заметил? – Мне показалось, что он на драконе улетел, – понизил голос Мишка. – Вцепился клыками в его шею и не выпустил. Дракон низенько так полетел и всё визжал, словно его режут.
Царевич по-прежнему хотел есть, но Самоедов теперь не разжигал его аппетит, а скорее вызывал удивление и массу вопросов по поводу присутствия в месте, где ему делать абсолютно нечего.
– Как ты попал в Берендеево царство?
– Как все, так и я, – пожал плечами Мишка. – Это из-за Ираиды. Она подбила Костенко на колдовской маразм. Я так и знал, что всё это плохо кончится. Кое-какой опыт у меня в этом деле, как ты знаешь, есть.
Царевич, разумеется, помнил девушку с крокодильей мордой, которая едва не съела безответственного художника-творца, но сочувствовать Мишке не собирался. Больше того вслух выразил сожаление, что не позволил монстрихе утолить аппетит, ибо, по его мнению, Самоедов заслужил участь быть съеденным оголодавшим животным, за свой беспредельный эгоизм и вопиющую подлость, граничащую с изменой Родине и человеческой цивилизации. – Ты мне врага народа не лепи, – возмутился Самоедов. – Я свободный художник, самовыражающийся в предложенном материале. А материал предложил мне ты, Царевич, с тебя и будет спрос. Допустим, я покланяюсь Иштар, но ты-то и вовсе Белый Волк Перуна, то бишь самый натуральный оборотень, к тому же имеющий склонность к людоедству.
– Ты что несёшь! – возмутился Царевич. – Когда это я людоедствовал?! – А меня кто собирался сожрать? Я по твоим глазам видел, как ты на мои окорока нацелился.
– Не на твои, а на свинячьи, – слегка смутился Царевич. – Не моя вина, что свинского в тебе в тот момент было больше чем человеческого.
– Я, между прочим, в этой метаморфозе не виноват. – Приличные люди в жеребцов или волков метаморфизируют, а такие как ты в свиней. Ведь ты, Самоедов, даже до козлиного и бараньего состояния не сподобился дотянуть.
– Свинья животное благородное и очень близкое к человеку по многим биологическим параметрам, – снисходительно пояснил неучу Мишка. – Не хватало ещё, чтобы Самоедов блеял как баран или мекал как козёл!
– Ладно, – махнул рукой Царевич, которому уже надоел дурацкий спор. – Ты мне скажи, каким образом Полесская вновь из коровы превратилась в Ирину Аркадьевну, и почему Синебрюхов с Романом так и остались козлом и бараном?
Царевич не случайно задал этот вопрос, поскольку за время разговора они успели пройти изрядное расстояние и выбрались из зарослей на поляну, где мирно паслись вышеназванные баран с козлом, в который уже раз поразившие Ивана своими размерами.
Самоедов ответил не сразу, а лишь после долгого чесания затылка:
– Тут понимаешь какое дело, Царевич, в данном случае никакой метаморфозы не произошло, то есть Полесская ни там у нас в России, ни здесь в Берендеевом царстве не вернулась к своему естественному состоянию. В России она только мычала и даже не делала попытки заговорить, как, скажем, козёл Синебрюхов. Бились мы с ней бились, Наташка даже заклинания читала. Результат – ноль. Вот тогда Шараев и предложил перевезти весь скотный двор в Берендеево царство. И здесь, точнее, ещё в дороге, и случилось превращение коровы в Ираиду. Мы уже было обрадовались и решили возвращаться назад, да не тут-то было. Только-только отъехали метров сто от места превращения, как наша Ираида вновь метаморфизировала в тощую норову. Тут Наташка сообразила, что её мать стала таки богиней Иштар.
– А фараон откуда взялся? – Наташка с вакханками успели его спрятать от фурий Вероники в замке Киндеряя. Я думаю, что всё дело в желании и яблоках, Иван: Ирина Аркадьевна не хочет быть просто искусствоведом Полесской, она жаждет быть богиней Иштар, но эта богиня в нынешней прагматичной России не более чем корова, не обладающая божественным могуществом, зато здесь в Берендеевом царстве всё может быть по-другому.
– А баран с козлом? По-твоему, Синебрюхову и Роману нравится их новое обличье? – Синебрюхова и Романа заколдовали вакханки с фуриями, и только они могут снять, с них заклятье.
– А почему Шараев не присутствовал на жертвенной церемонии?
Ответить на вопрос Мишка не успел, из зарослей выехала дюжина закованных в железо всадников и окружила плотным кольцом беспечных интеллигентов. Проклиная себя за глупость, Царевич схватился было за пистолет, но, во-первых, стрелять по живым людям он еще не наловчился, а во-вторых, Самоедов как последний псих повис на его руке и заорал:
– Я его держу, хватайте нас.
Царевич успел двинуть Мишке в челюсть, но практически тут же был схвачен железными болванами и связан по рукам и ногам. Свободным у него оставался только язык, и он не замедлил им воспользоваться, поливая отборнейшей бранью предателя и оппортуниста Самоедова. Художник поглаживал заклинившую после удара челюсть и тряс гудевшей набатным колоколом головой. Судя по всему, удар у Царевича получился приличным, и это было единственным положительным моментом в сложившейся абсолютно беспросветной ситуации.
Царевича бросили как тюк на круп коня позади закованного в доспехи всадника и повезли в неизвестность. Поза у Ивана была столь неудобная, что он мог видеть только землю под ногами скачущего неспешным аллюром коня. Из разговора пленивших его железных истуканов понять что либо было трудно, поскольку всадники за всю дорогу не проронили ни слова. Громко и безостановочно хрюкал только художник Самоедов. Хрюканье, разумеется, было по адресу беспомощного Царевича, который, слушая Мишкины оскорбления, поклялся поджарить этого сукина сына на вертеле, безотносительно к тому, в каком обличье встретит он его в следующий раз. По прикидкам Царевича, путешествие его длилось недолго, и буквально минут через двадцать копыта коней застучали по подъёмному мосту разбойничьего замка. Во дворе Царевича сняли с коня, но руки ему развязывать не стали, а потому нечем было врезать по зубам мельтешившему поодаль Мишке Самоедову.
Замок Царевич сразу опознал, поскольку сам же его придумал и описал в романе. А принадлежало это строение Киндеряю, сосланному царевичем Иваном, после жесточайшей битвы и полной победы добра над злом за Синие горы, дремучие леса и всякие там моря-окияны. Киндеряев замок победитель подарил ведьме Веронике, у которой его отобрал мафиози Костенко. Так что у Царевича не было никаких сомнений в том, что он находится в руках злодея Киндеряя, колдуна и мага, поклонника нечистой силы.
Именно пред грозные очи Костенко-Киндеряя представили Ивана железные болваны. Сам Киндеряй метался по огромному залу разъяренным псом, а Иштар Полесская сидела в кресле, похожем на царский трон, рядом со своим новым многотысячелетним мужем фараоном Тутанхамоном. Тутанхамон за прошедшее время (а прошло после жертвоприношения на холме всего навсего десять часов) уже изрядно подсох, и, судя по всему, имел тенденцию к продолжению усыхания и возвращению в свое прежнее состояние мумии. – Нужна живая вода, – прошипела со своего места Иштар Полесская. – Вы же видите, Леонид, у нас почти все получилось, как задумывали. Буквально одна минута, и мы достигли бы своего.
– И, тем не менее, мы проиграли, – огрызнулся Киндеряй. – Всё это скопище нечистой, силы оказалось бессильно перед двумя посланцами Перуна. Ни ты, Иштар, ни я не почувствовали их присутствия, вот что страшно. Матёрый обвёл нас вокруг пальца, а мы даже не знаем, как ему это удалось.
– Я знаю, Леонид Петрович, – вскричал вынырнувший из-за спины Царевича Самоедов. – Это всё он виноват, Ванька. Не было на холме посланцев Перуна.
– Как это не было? – возмутился Киндеряй, останавливаясь напротив Мишки. – Я же собственными глазами их видел.
Надо сказать, что Киндеряй в Берендеевом царстве смотрелся куда более величественно и солидно, чем Костенко в Российской Федерации. А виноват в этом был никто иной, как Царевич, наделивший мафиози не только горделивой осанкой, но и почти беспредельным могуществом. Собственно, сделал он это только для того, чтобы победа его героя царевича Ивана выглядела как можно более внушительно. Кто ж знал тогда, что вымышленный Киндеряй обретёт плоть и кровь реального Костенко и сохранит при атом колдовскую мощь равную почти что мощи самого Кощея Бессмертного. – Это были не посланцы Перуна, а Царевич с Кляевым, – зачастил Самоедов. – Быть того не может, – поднялась со своего трона Иштар Полесская.
– Как не может, коли всего час назад я встретил Царевича в волчьем обличье, и он едва меня не сожрал. И если бы не обратная метаморфоза, то я бы сейчас не перед вами стоял, а переваривался в желудке этого негодяя.
