Текст книги "Помни о микротанцорах"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Но они могут нас заразить, – заметил Лорик. – Значит, они заразили ее и она сама открыла замок. А потом ушла к ним. Логично?

– Она погибнет.

– Нет, – ответил шеф.

– Не надо было этого делать.

– Она ребенок, а муравейник не тронет ребенка.

– Все это ерунда, – сказал Гектор, – извините за выражение, но мне уже не нравится это вонючее дело. Я не хочу иметь дело с сумасшедшими. Я сказал вам, что муравейник напал на ребенка. Напал! Это было совершенно ясно.

Мира лишь чудом не погибла. А теперь вы послали туда свою дочь. Зачем вам это нужно? Она же не вернется оттуда живой. Что вы ей сказали?

– Я сказал, что осталось мало времени и все нужно сделать сегодня ночью. Я сказал, что, если Мира не может идти, должен идти кто-то другой. Я сказал ей, что муравейник не тронет ребенка. Она согласилась. Она взяла клона и пошла. У нее есть вриск, поэтому я вижу все, что там происходит. Сейчас она уже внутри.

Пока все в порядке.

– Пока? Вы послали ее на смерть.

– Она в стелс-костюме. У нее есть оружие и она умеет стрелять. Кроме того, у нее отличные нервы.

– У нее пистолет?

– Нет. Темпоральный шокер.

– Что? У нас был шокер?

– Это нужно закончить, – сказал шеф. – Я посвятил этому всю жизнь. Я много раз пытался это сделать, я потерял друзей, я сидел в тюрьмах, я работал как раб, я сделал столько, что вам не сделать и за три жизни. Я организовал эту лабораторию. Я все это делал ради сегодняшнего дня. Через шесть часов наступает последний срок. Кто-то должен был пойти, иначе было бы слишком поздно. Я не мог послать никого из взрослых, поэтому я послал ее.

– У вас что, двести дочерей? – сказал Гектор, – кажется, этот разговор бесполезен. Вы точно такой же муравей, как и они.

– Как?

– Они обычные люди, лишь доведенные до отупения одним единственным стремлением. Они служат своей муравьихе. Вы так же тупо служите своей идее-фикс. Своей идее-наезднику. Это небольшая разница. С этой минуты я на вас не работаю.

– Скатертью дорога.

– Нет, я останусь здесь и попытаюсь ее спасти. Но я сделаю это по собственной воле, а не по вашему приказу.

– Вы ничего не можете сделать сейчас, – сказал шеф. – Она или вернется или не вернется. В любом случае ждать осталось недолго.

– Это слова чудовища, а не отца.

– Я в своей жизни много видел, – сказал шеф, – много такого, о чем такие как вы даже подумать не могут. То, что я делаю сейчас, правильно. Потому что жертва нескольких человек может спасти тысячи или миллионы. Вы скажете, что люди это не фигурки на шахматной доске, и нельзя обменивать их одна на другую, нельзя делать размен или жертвовать ферзя. Я все это знаю, я думал об этом. Но другого выхода нет, я испробовал все остальные возможности, я потратил на это две трети своей жизни. Либо люди уничтожат муравейник, либо со временем муравейник уничтожит людей. Муравейник это всего лишь болезнь, форма психической болезни, которую вызывает некоторый паразитический червь. Этот червь расползается среди нас. Пока еще эта болезнь не распространилась. Или распространилась только в легкой форме. Но я не знаю, что мы будем делать, если муравейники начнут расти на каждой улице.

То, что шеф называл червем, наверняка выглядело как-то иначе. Неизвестно как. Известно лишь то, что паразит был в небольшом коконе, около сорока сантиметров длиной. Кокон белого цвета, напоминает вытянутое яйцо. Именно это яйцо и нужно было раздобыть.

Пока они были снаружи муравейника, клон плелся сзади и тихонько бубнил что-то. Но как только они зашли за стену, клон начал волноваться. Когда они дошли до первого домика, клон уже волновался очень сильно. Длиннорукая женщина, казалось, не знала, что ей делать. До сих пор она прижимала к себе продолговатый кокон, обернутый в светлую материю. Сейчас она уселась и положила кокон на землю. Катя включила связь.

– Ну, как настроение? – спросил шеф.

– Пока страшновато. Видишь, твоя матка тоже волнуется. Даже положила эту штуку на землю. Что теперь?

– Значит, все отлично. Это на самом деле не матка. Это существо, охраняющее кокон. Ее зовут Нана. Когда-то она была моей подругой.

– Ты хочешь сказать «сексуальным партнером»? Я уже большая девочка, можешь не стесняться.

– Просто подругой. Мы попали в муравейник в тот момент, когда паразит начал размножаться. Паразит не может питать сам себя и заботиться сам о себе, у него нет никаких способов передвижения, нет ни лап, ни хвоста, ни крючков, ни клешней. Он не может добывать себе пищу. Поэтому он делает из человека, из одного человека, питательное и охраняющее устройство. Человек берет его на руки и прижимает к груди. Человек чувствует любовь, искреннюю, очень сильную, большую, чем любовь к своему ребенку, большую, чем любовь к богу. Паразит присасывается к телу человека и питается этим телом так же, как ребенок питается материнским молоком. Может быть, для роли питательного агрегата лучше подходит женщина.

– Ты хочешь сказать, что эта гадость питается молоком ее груди?

– Вполне возможно. Потому что женщина при этом не погибает.

– А если она состарится и молока не будет?

– Каждые тридцать шесть лет он выбрасывает ее и находит кого-нибудь другого. Единственное, что надо этой женщине – это держать у своей груди кокон.

– Да, но посмотри. Клон положил кокон на землю. Она уже не хочет его прижимать.

– Потому что кокон не настоящий, – ответил шеф, – как только она родилась, мы ей подсунули имитацию. Пока муравейник был далеко, имитация годилась. Сейчас этот клон чувствует зов настоящего паразита и кукла ему больше не нужна.

– А мне?

– Тебе нужна. Мы же собираемся сделать подмену.

– Сейчас я подумала, – сказала Катя, – подумала об этой твоей просто подруге, которая до сих пор кормит паразита и любит его больше, чем ребенка или бога. Может быть, она сейчас счастлива. И все это время тоже была счастлива. А ты представляешь, что с ней будет, когда мы оторвем паразита? Она умрет от горя.

– Не надо перекручивать. Тогда можно назвать счастливыми и всех здешних людей.

– Может быть. Людям ведь свойственно собираться в муравейники, отдавать за муравейник жизнь и чувствовать себя при этом счастливыми. Разве не так?

Большерукий клон сидел и мычал. Огромная доза успокоительного делала существо слабым и относительно безопасным. Успокоительное автоматически подавалось в шейную артерию через катетер. Как только пульс, давление и КГР перехлестывали через определенный предел, устройство влючалось и за несколько секунд успокаивало клона.

Катя взяла кокон, отвернула материю и вытащила пробку. Когда воздух вышел, она свернула надувной предмет, разгладила и положила в рюкзак.

– Пошли, – сказала она.

Клон уже понимал некоторые слова.

Серега с Лориком играли в карты.

– Что-то я не пойму, – сказал Лорик. – У нас козырь бубны или черви?

– Не помню, – ответил Серега.

– О, ты смотри, правда? Еще ни разу не было, чтоб мы вдвоем забыли козырь.

Вроде и не пили, только чуть-чуть. Подожди, а это валет или туз?

– Где?

– Вот. Похожий на голую бабу.

– Нет, это король, – ответил Серега. – ты что, с ума сошел? На нем сто кило одежды.

– Темно, я плохо вижу, – ответил Лорик. – Толстый, как баба.

– Эй, – позвал Серега. – Очнись.

– Очнись, – тупо повторил Лорик.

– Э, мне это не нравится. Сколько будет дважды два?

– А что такое «дважды два»?

– Ты притворяешься? Пацан, ты кажется, уже заразился. Этот мертвяк, которого нам подсунули, он наверно, был заразный. Ты заболел, мужик.

– Кто, я?

– Ну не я же. Посиди так аккуратненько, я сейчас прийду.

– Не буду, – ответил Лорик и встал возле выхода из палатки.

– Э, мы же друзья. Не надо буянить. Молодец, хороший мальчик. Дай мне уйти.

– Никто отсюда не уйдет, – ответил Лорик. Мы пойдем вместе.

Он откинул крышку ящика и достал атоматическое охотничье ружье.

– Хорошо, пойдем вместе, – согласился Серега. – Может быть, сначала нам поспать? Ой.

– Что случилось? – спосил Лорик.

– Я забыл, как зовут мою маму.

– Что такое «мама»?

– Это такой человек.

– Полезный?

– Да, очень.

– Тогда надо взять его с собой. Где он?

– Это не мужчина, а женщина.

– Ты уверен? – спросил Лорик.

– Нет, не знаю. Какая разница? Пойдем. Женщина нам точно не нужна.

Они взяли оружие, столько, сколько могли унести, и вышли из палатки. Они пошли в сторону муравейника, который неодолимо тянул их к себе, который звал их, который теперь заменил им все, что было важного в жизни: карты, водку, женщин и родную мать.

За стеной было довольно много домиков, около десятка, все одноэтажные и кирпичные. Несколько домиков уже развалились; у одного провалилась крыша. Везде расли деревья, иногда прямо посреди дорожек, причем дорожки были присыпаны песком. Песок Катя видела, потому что столбы с электрофонарями давали тусклый, но все же достаточный свет. Возле каждого фонаря вились мерцающие шары мошек, каждая размером со снежинку. Катя вспомнила рассказы отца о комарах – нет, это не комары, подумала она, потому что комары уничтожены уже во всех местах планеты. Место выглядело относительно прилично; было даже несколько деревянных столов для игры в настольный теннис и воллейбольная рваная сетка на железных опорах. Клон тянул к самому большому зданию, которое, возможно, было столовой. У столовой, прямо на асфальте, стоял старый стол для бильярда. Над ним нависал черный клен, подстриженный шариком, по моде начала столетия.

В этот момент случилось что-то, чему она не могла найти объяснения. Она будто заснула на ходу. Она закрыла глаза и почувствоввала, что не может их открыть. Чем дольше она стояла, тем глубже проваливалась куда-то: в колодец спокойствия, удовлетворения, расслабления, тишины – понимая при этом, что пришел конец и приветствуя этот конец. Так чувствует себя человек, навсегда засыпающий в снегу. Но она проснулась, проснулась, потому что клон дернул поводок. Во сне она прошла несколько шагов. Сейчас она стояла уже у самых дверей. Она нажала ладонью, ощутив множество покоробившихся слоев старой краски, и дверь открылась.

Но она боялась входить. Она обернулась и посмотрела на полную луну. На фоне лунного диска медленно перемещался светлый наклонный отрезок самолетного следа – и это вдруг успокоило ее. «Мы живем в двадцать первом веке, – сказала она себе, – стыдно боятся темноты.»

Но внутри было не так темно, как она предполагала. Просторный зал действительно оказался столовой. У стойки накренилась гора подносов. Большое окно выдачи освещалось четырьмя свечами, причем две свечи почти догорели. Катя впервые видела столь древний предмет – настоящую свечу. Огонь завораживал бесконечным движением, огонь был непостижим, как любая бесконечность. В такт с качаниями огня по потолку двигались черные тени ребристых стальных опор. Резко пахло чем-то паленым. У окошка стояла женщина-муравей с поварешкой. Женщина спала стоя.

Катя пошла к окну, чтобы поближе разглядеть свечи. Ее нога наткнулась в темноте на что-то громко гремящее, может быть, на поднос, брошенный на пол.

Женщина-муравей открыла глаза. Она не удивилась.

– У вас есть талончик? – спросила она. – С первого числа выдают новые талончики. Особенно на колбасу.

– На улице луна, – ответила Катя.

– Не забудь вытереть за собой столик.

– Вы совсем ничего не понимаете?

– Сейчас утро или вечер? – спросила женщина.

– Не знаю. Больше похоже на ночь.

– Тогда тебе придется подождать, – сказала женщина и ушла от окна.

Катя подождала минутку, но она не вернулась. Включился вриск.

– Ты слышал? – спросила она отца.

– Конечно. Сейчас самое время. Они уже начинают отмирать. Они теряют ориентацию. Но они еще не стали агрессивны. Два или три часа у тебя еще есть.

– Куда мне идти?

– Туда, куда потянет клон. Он будет идти в сторону кокона. Для него нет других направлений.

Катя обернулась на клона, тычущегося в стену.

– Кажется, мой компас сам не знает куда идти. То есть, нет, там, кажется, дверь. Надеваю инфракрасные очки, фонариком пользоваться слишком опасно.

Или хлопотно. Не хочу больше с ними разговаривать.

Она надела очки, закрывающие всю верхнюю половину лица. Очки были связаны с вриском и на маленьком квадратике слева она впродолжала видеть знакомую картинку: отца в кабинете, портреты вегетарианцев за его спиной и рысь, спящую на столике.

Она просидела в этом подвале тридцать шесть лет. Здесь не было света и ее глаза почти разучились видеть. Одной рукой она прижимала к груди младенца, в то время как другая жила своей скучной жизнью: сгребала кучки из пыли, собирала паутину по стенам, выкладывала полосочки из маленьких камешков. Рука отламывала ногтями мелкие щепочки от деревянных предметов, потом разламывала их на еще более мелкие, а потом пыталась разломить снова. За три с половиной десятилетия рука раскрошила всю древесину в радиусе двух метров, а древесные остатки образовали мягкую подстилку. Раз или два в сутки она вставала со своего места, чтобы взять еду, принесенную неизвестно кем. Ее устраивала такая жизнь, она согласилась бы прожить так еще сто тысяч лет, но так ведь не бывает. Все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться. Сейчас она чувствовала, что приближается конец ее счастью. Ее младенец оставался таким же маленьким и плотно запеленанным, но, не смотря на это, он уже стал взрослым. Скоро он уйдет и оставит свою бедную мать одну. Наверное так и должно быть, дети должны взрослеть, а матери должны плакать.

Она сохранила память. Она хорошо помнила свое детство, помнила друзей и родителей, помнила город, в котором когда-то жила. Память об этом оставалась четкой, но какой-то нереальной, как будто воспоминание о странном сне. Она помнила и тот день, когда она встретила своего младенца. Она вошла в подвал и взруг услышала зов. Она пошла на этот зов и увидела лежащего без присмотра прекрасного беленького ребеночка, беленького как простыня. Беленького и кругленького, как надувной шарик. Она взяла его на руки и поняла, что больше ей ничего не надо в жизни. Если бы ей сказали, что с того дня прошло тридцать шесть лет, она бы поверила. Если бы сказали, что прошло тридцать шесть дней или триста шестьдесят лет – поверила бы тоже. Здесь время не шло. Здесь время ничего не значило.

Вдруг она услышала, что кто-то направляется к двери. За долгие годы у нее развился прекрасный и точный слух. Она привыкла вслушиваться в шаги и узнавать по походке не только людей, но даже о их настроении, о том, что они несут в руках, о том, что они собираются сделать. Ее слух различал детали походки так же легко, как слух хорошего музыканта различает ноты. Сейчас она была удивлена.

Это были шаги незнакомца. Точнее, двух незнакомых людей. Один из людей большой и тяжелый, второй маленький. Скорее всего, это женские шаги или шаги ребенка.

Ее вторая рука вытянулась вперед и растопырила длинные пальцы, по двадцать сантиметров каждый, пальцы, которые без труда отковыривали кусочки от дубовой столешницы. Если кто-то чужой войдет сюда, эта рука сумеет защитить младенца.

Потом она увидела человека со странным лицом: нижняя часть лица была женской или детской, зато верхняя казалась стеклянной или пластмассовой. Она зарычала. Это было мало похоже на рык льва, но звучало вполне угрожающе. Она ощущала, как медленно вибрирует звук в глубине ее горла.

– Тише, тише, – сказала стекляннолицая и направила вперед предмет, похожий на пистолет.

7

– Убийствами займется полиция, – сказал Реник, – нас пока интересует создание киборга.

– Это одно и то же, – возразила Барбара.

Еще вчера она вошла в эту комнату гордая, как королева. Она имела слишком много денег и искренне считала, что деньги могут все. По крайней мере, на хорошие деньги можно нанять хорошего адвоката, думала она. Но ни один приличный адвокат не станет защищать человека, построившего киборга. Это серьезнейшее генетическое преступление классифицировалось как преступление против человеческой природы.

– Нет, это не одно и то же, – ответил Реник. За серийные убийства вы получите свои восемь лет, а за генетическое преступление – еще восемь. Вы знаете, что это означает?

– Шестнадцать лет.

– Нет. Никто не станет держать вас в тюрьме целых шестнадцать лет, это слишком дорого обойдется государству. Дольше восьми никто не сидит. Остальные восемь заменят темпоральным шоком. Или все шестнадцать, если вы того захотите.

Темпоральный шок был изобретен учеными довольно давно. Люди всегда стремились продлить свою жизнь. В начале века бытовала теория, согласно которой в каждой клетке нашего тела есть программа, определяющая, сколько раз клетка будет делиться. Как только эта цифра достигнута, клетка перестает делиться и человек умирает. Считалось, что эта программа записана в теломере – особенном молекулярном образовании на конце молекулы ДНК. Многие лаборатории в начале века были заняты этим – пытались переписать программу так, чтобы клетка смогла делиться до бесконечности. В основном, они экспериментировали на животных.

Результат, впрочем, получился обратным: любое изменение программы вызывало не омоложение организма, а его старение.

Вскоре ученые научились старить подопытное животное очень точно – на любое количество дней, месяцев или лет. Но ничто не могло сделать животное моложе. Так был изобретен темпоральный шок – шок, который старил, который отбирал годы жизни. Впрочем, темпоральный шок нашел применение в медицине – он быстро заживлял раны и шрамы.

Закон о темпоральном шоке был принят в большинстве стран. Тюрьмы всегда и везде были переполнены, а содержание в тюрьмах не только унижало человека, но и воспитывало в нем преступные наклонности. Когда человек, отсидевший большой срок, выходил на волю, он обычно становился гораздо опаснее для общества и людей. В тюрьме он заводил преступные связи, вырабатывал преступные привычки, учился жить преступной жизнью. Кроме того, длительное содержание в тюрьме влетало в копеечку. После принятия закона о темпоральном шоке, каждому, получившему больше года, предлагали выбор: тюрьма или темпоральный шок. Восемь лет тюрьмы заменялись шестнадцатью годами темпорального шока. Вместо того, чтобы отсиживать восемь лет, человек мог просто сразу состариться на шестнадцать, отсидеть три «дисциплинарных» месяца и выйти на свободу. Причем выбор всегда был добровольным.

– Сейчас вам сорок один, – продолжал Реник, – после исполнения приговора станет семьдесят три. Или шестьдесят пять, если вы решите все же восемь отсидеть в тюрьме.

– Я не хочу в тюрьму. Я бы могла…

– Если вы мне предложите взятку в сорок миллионов долларов, я все равно ничего не смогу сделать.

– У меня больше никогда не будет мужчины?

– Разве что кто-то соблазнится дряхлой старушкой с сорока миллионами.

Обязательно соблазнится.

– Это не то. Я хочу мужчину сейчас. По-настоящему и в последний раз.

– Вам так нравятся мужчины?

– Я их ненавижу, – сказала Барбара, – я их так ненавижу, что эта ненависть внутри меня как будто расплавленный металл. Мужчины создали это мир для себя, они управляют в нем, а нам всего лишь позволяют здесь жить. Мы всегда были мужскими рабынями, рабынями этого подлого, жестокого и самодовольного зверя – мужчины. Но когда-нибудь все изменится.

– Вот как? – ухмыльнулся Реник. – Изменится?

– Конечно. Я организовала общество свободных женщин – общество ревностных борцов за женское дело. Сейчас членский билет РБЗЖД имеют двести три человека, причем трое из них – мужчины. Но наши мужчины не похожи на вас. Это общество растет. Новые женщины звонят нам каждый день. Но мы не берем кого попало. Мы хотим, чтобы каждая доказала свою верность делом.

– Вы зарегестрированы? – спросил Реник.

– Нет пока.

– Тогда это имеет не больше значения, чем девичья вечеринка.

Реник сидел на скамейке в сквере. Современные психологи доказали, что продуктивно думать наш мозг может только на лоне природы. Хорошо отдыхать – тоже. Поэтому современные города наполовину состояли из парков, скверов и садов. Университетские городки – вообще на три четверти. Обучение старались вести на свежем воздухе. Деловые люди заключали сделки не в барах, ресторанах или отвратительно ненатуральных офисах, а в парках, под аккомпанимент тихого шелеста листьев. Для этого ставились специальные столики, обычно в окружении зонтичных рябин, согнутых под тяжестью огромных гроздьев. Итак, Реник сидел в сквере.

По аллейке шла демонстрация детей с зелеными флажками. Детки были совсем маленькими, трех или четырехлетними. Они шли с серьезными лицами, подняв флажки над головой. Девочки махали флажками, изображая танец. Очередная детская демонстрация в поддержку экологии. Воспитатели, одетые в зеленую форму, несут плакат: «Нет вырубке лесов Амазонии! Смерть поджигателям леса!»

А быстро же они откликнулись, – подумал Реник. – детские сады всегда первыми исполняют просьбы государства, порой еще до того, как эти просьбы прозвучат. Только три дня назад в Амазонии ликвидировали банду, которая делала вырубки, продавала натуральную древесину, и маскировала оставшиеся поляны с помощью огня. В современном мире это дикое преступление. И детки уже это понимают. Молодцы.

Реник пришел в сквер, чтобы подумать о танцующих людях. Большой город уже полон слухами. Город просыпается, город теряет покой. Каждый день ловят одного или двух танцующих. Но почему «ловят»? – находят. Сейчас их уже не доставляют в генетическую полицию – их везут прямым ходом в четырнадцатую больницу, в закрытое отделение, передназначенное для жертв генетических терактов. Больше недели танцующие не живут. Их конечности продолжают дергаться до последних минут. И уже в эти последние минуты сквозь кожу их тел начинают пробиваться первые ростки растения-убийцы. Сколько из нас заражено? Каждый сотый? Каждый десятый? Каждый? Никто не знает ответа.

Но заражен не только город. Новой болезнью заражены все города и все страны. Одного танцующего обнаружили в антарктических поселениях и двух – на лунной станции «Селениус-4». В каждом большом городе, на каждом континенте, каждый день появляются танцующие люди. Если эпидемия будет идти с такой скоростью, то через несколько лет вымрут все. И что особенно странно и ужасно – болезнь охватила человечество РАВНОМЕРНО – значит, источник болезни есть в любом месте планеты. Значит, спрятаться негде.

Пока эта информация держится в секрете. Но прийдет время – и она просочится. Тогда начнется паника. Впрочем, служба психологического контроля наверняка изобретет простую и понятную дезинформацию, чтобы успокоить население.

Скорее всего, до включения МПК дело не дойдет.

Излучатели МПК – массовой психологической коррекции – стояли во всех больших городах. Такие же излучатели имелись на некоторых стационарных спутниках первого кольца. МПК позволяли предотвращать революции, бунты и стихийные народные движения типа паники. При включении МПК люди мгновенно успокаивались, начинали зевать и расходились по домам. За последнее десятилетие МПК применялись всего четыре раза, в Азии.

Реник вспомнил первую жертву растения-убийцы. Тело того человека уже увезли для серьезного исследования. В последний день стебли, растущие из тела, были более чем метровой длины. Большинство стеблей засохли, оставшиеся имели попарно чередующиеся маленькие листья в форме сердца. Мясистые глянцевые листья, светлые с нижней стороны. Если это действительно растение, то оно вскоре зацветет и принесет плоды.

Вдруг Реник услышал гул. Гул был таким низким, что был слышим не ушами, а ощущался всем телом. Гул перешел в вибрацию. Реник увидел, как полотно дороги за полосой деревьев вспучивается, покрывается трещинами – так, будто кто-то надувает землю изнутри. Рефлексы сработали мгновенно: в ту же секунду Реник лежал под скамейкой, прикрывая голову руками. За его спиной прогремел взрыв и что-то очень тяжелое пролетело над его головой. За этим последовал дождь из камней и земли.

После двух недель безуспешных стараний Анна поняла, что выдохлась. Все идеи были исчерпаны, сил вообще не осталось. Она почти не спала и ей уже начинало казаться, что ее голову накачали воздухом, как мяч. Она ничего не могла поделать с микротанцорами. У нее не было ключа.

Она срезала и распечатала свежую ягоду королевского мандариниса. Дольки мандариниса хватило на завтрак. Мандаринис был удобным комнатным цитрусом, который давал плоды величиной с большой арбуз. При этом размеры самого дерева не превышали полуметра; плоды обычно лежали на земле. Позавтракав, она посмотрела диск Мохо-Мари. Она все еще не решилась. Когда диск закончился, она покормила домашных зверушек: двоякодышащих рыбок, двух микрокошек, каждая по пять сантиметров в холке, ласкового двухголового крокодильчика, микрообезьянку Чиру, с системой мэджик-грип на ладошках. Обезьянка могла бегать по любым поверхностям, не падая. Потом она полила движущуюся лиану, которая всегда поворачивала листья к теплу ее ладоней.

Тогда она приняла решение. Если она не может справиться сама, то придется связаться с Шандором Бофором, тем самым биоинженером из Венгрии, который изобрел эту пакость, микротанцоров. Возможно, он не откажется с ней поговорить, особенно, если она гарантирует секретность переговоров. Но для этого потребуется войти в главную сеть.

Современный мир пользовался несколькими информационными сетями. Во-первых, имелись небольшие локальные сети и интернет, оставшиеся еще с прошлого столетия.

Эти сети, в принципе, почти не изменились, только стали удобнее и шире. К ним можно было подключиться в любой момент через вриск, компьютер или, если достаточно звукового общения, просто подняв телефонную трубку. Во-вторых, была большая сеть, имеющая громадные, трудно вообразимые информационные или вычислительные ресурсы. Эти ресурсы позволяли делать почти все. Например, вы могли задать большой сети вопрос: «Любила ли Жанна Д'Арк сдобные булочки? – и сеть мгновенно выдавала вам увлекательный и совершенно достоверный рассказ на эту тему, показывала фильм, писала статью, предоставляла доказательства или даже распечатывала роман, в котором любовь великой девы к булочкам была главной пружиной сюжета. Роман писался за доли секунды. В принципе, сеть могла написать и оперу – ей было все равно. Большая сеть могла и многое другое. Ее ресурсы, на самом деле, в сотни раз превосходили потребности нормального человека.

Но, кроме этого, была еще и главная сеть.

Главная сеть располагалась глубоко под землей; все городские терминалы находились значительно глубже станций метрополитена. Главная сеть не требовала обслуживания, человеческого обслуживания – она обслуживала сама себя. Никто не знал, чем она занималась и для чего строилась, расширяясь с каждым годом.

Главная сеть имела собственные пути и цели, уже давно недоступные человеческому уму. Иногда в вашей комнате звонил телефон и, подняв трубку, вы слышали голос главной сети. Она вас просила сделать то-то и то-то. Если вы делали это, на вас счет поступала неплохая сумма, если не делали – ничего не происходило. Ее просьбы были нелогичны и, зачастую, просто смешны. Всегда легко выполнимы.

Анна спустилась на эскалаторе на нижнюю платформу. В принципе, это место мало чем отличалось от обычной станции метро – разве что платформа была совсем узкой, метра четыре, и будто обрезанной с одного конца. Серый, будто цементный свет, льющийся с потолка, действовал на нервы. Было в этом свете нечто нечеловеческое, даже не-потусторонее, противоположное всякой природе света.

Посадочная площадка для тех, кому нужен терминал. Все здесь уже контролировалось главной сетью.

Главная сеть не задавала вопросов; она все знала заранее. Кроме Анны на платформе стояли человек шесть. Вскоре подошел поезд из двух коротеньких вагонов на магнитной или еще какой-нибудь подушке. Вагоны плавно подкатили и открыли широкие двери – и внутри них был все тот же цементный свет.

Двухминутное путешествие – и Анна оказалась в сводчатом зале третьего терминала.

Пустой столик с экраном уже ждал ее. Несколько десятков человеческих тел, подключенных к сети, лежали, погруженные в мягкие кресла.

Как только она села, включился экран. Сеть сама вызвала Шандора Бофора, хотя Анна и словом не обмолвилась о цели своего визита. Инженер оказался довольно молод, выглядел прохвостом и носил козлиную бородку. Кажется, он сидел в кафе и глядел на дождь.

– Я хочу поговорить о микротанцорах, – сказала Анна.

– О чем же еще? Надеюсь, дело важное.

– Иначе бы сеть не стала вас вызывать.

– Логично, – согласился Шандор.

Несмотря на то, что в кафе было еще человек десять, сеть все равно гарантировала секретность переговоров. Шандор мог говорить и слушать все, что угодно, его никто не слышал.

– Я заражена, – сказала она.

– Гриппом? Или поинтереснее?

– Микротанцорами. Я знаю, что это не ягода.

– Вы хотите жить? Глупый вопрос.

– Конечно.

– Не надо мне дерзить, – Шандор повернулся лицом к экрану и Анна увидела, какие у него темные, наглые, сумасшедшие глаза.

– Прошу прощения.

– Миллион двести тысяч. – сказал Шандор, – хотя я обычно прошу миллион. Ты меня рассердила, детка.

– Если у меня нет таких денег?

– Тогда я разрешаю тебе умереть.

Вдруг по экрану пошли полосы. Это продолжалось всего лишь долю секунды, но было так больно, будто ее ударили по глазам. Шандор тоже прижал веки кончиками пальцев. Что это было?

– Хе-хе, – сказал Шандор, – сбой в главной сети. Смешно, но так не бывает.

Конечно, он говорил на своем языке, но сеть успевала переводить и изменять мимику изображения.

– Сколько мне осталось?

– Ответ на этот вопрос стоит сто двадцать тысяч. Цена устраивает?

– Нет.

– Тогда до следующей встречи.

Экран выключился. Анна встала. Слева и справа от нее мягко подергивались тела, подключенные к главной сети. Эти люди могли не отключаться годами. Сеть умудрялась даже кормить их и удовлетворять естественные нужды. Эти тела давно стали придатками сети, которая использовала их мозг, давая взамен электронное наслаждение, не похожее ни на какое другое из наслаждений мира. Каждый подключенный был волен уйти, но никто не хотел уходить. Главная сеть, на самом деле, была одним громадным киборгом, объединившим миллионы человеческих сознаний, сливших их в одно нечеловеческое несознание. Киборгом, против которого бессильна вся полиция планеты.

Она вернулась домой. После общения с главной сетью всегда немного побаливает голова. Известное дело: сеть ничего не делает даром, каждый раз она пользуется нашим сознанием, каждый раз что-то берет и что-то добавляет в него.

Что именно – известно только ей самой.

Анна взяла спичечный коробок, достала спичку и тут же с ужасом отбосила ее. Спичка извивалась, как пиявка. Она продолжала извиваться и на полу. Анна присела на корточки, присматриваясь к этой штуке. С виду совсем обыкновенная.