Текст книги "Карнавал"
Автор книги: Сергей Герасимов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
13
В свободе сущность человека – ведь человек, лишенный свободы, ведет себя как животное. А если же нет, это значит, что никакая сила не способна лишить его свободы.
Среди дня собрали экстренное совещание. Уровень травматизма в лечебнице возрастал с каждой неделей, воспитательными мерами этот рост сдержать не удавалось. Дело в том, что все больные содержались в огромных палатах, на 50-70 человек каждая. Изо дня в день одни и те же люди собирались вместе. В палатах создавалась особая иерархия. Применяя термины доктора Листа, можно было сказать, что каждая палата превращалась в многоклеточное существо. В каждой палате был свой лидер или группа лидеров – люди, наиболее жестокие из всех. Следующей ступенью были люди слабые, но разумные, способные предлагать выгодные решения и улаживать сложные дела. Первые две ступени иерархии пользовались большими преимуществами. Несколько ниже стояли тупоголовые боевики, способные исполнить любой приказ. Таких в каждой палате было полтора или два десятка. Остальные же касты были низшими, предназначенными исключительно для физических и моральных издевательств. Такие несчастные составляли большинство. Обычно они привыкали к моральным издевательствам, а издевательства физические как раз давали тот самый уровень травматизма. Немногие умные люди из высших каст посвящали свое время изобретению все новых и новых издевательств. Некоторые из них могли бы посрамить даже известного маркиза. Если же кто-то из низших каст начинал бунтовать, его делали козлом отпущения и даже самые несчастные вымещали на таком свою накопившуюся злобу. Количество травм неизменно росло.
Самыми тревожными были изменения в психологии этих людей, которые проявлялись все яснее. Большинство из тех, кто относился к низшим кастам, начинали воспринимать такой порядок как должное и безропотно сносили все унижения. Психология мучителей тоже менялась: если вначале они издевались над людьми только потому, что их собирали вместе, а ничего более интересного они придумать не могли, то теперь высшие касты с удовольствием шли в лечебницу именно для того, чтобы развлечься избиениями и унижениями беззащитных. Ни разъяснительные беседы, ни строгие наказания не давали результатов, да и не могли дать: человек, лишенный свободы, либо сохраняет свободу духа, либо перестает быть человеком. Последнее значительно чаще. Пока еще не случалось травм со смертельным исходом, но близость к этой красной черте была очевидна.
Сегодня произошло ЧП: одна из неподчинившихся террору жертв нашла спасение в зале заседаний. Здесь этот человек мог передохнуть – до поры до времени. Никто не знал, что делать с ним дальше. Когда непонятно что делать, нужно собирать собрание – любая проблема растворится в общей неразберихе.
Человек, спасающийся от преследования, был в лечебнице новеньким, но на его лице уже красовался свежий шрам – результат знакомства с местными обычаями. Человека со шрамом выставили у президиума (чтобы лучше был виден) и начали разбирательство. Однако толпа в несколько сот человек предусмотрительно собралась на площадке перед залом заседаний и нетерпеливо ожидала выдачи жертвы – решение было предопределено. Добрая старушка, почти буколической наружности, открыла собрание. Никто из руководства на собрание не явился. Хороший садовник вначале позволяет людям протоптать дорожки и уже после этого планирует разбивку сада; хороший руководитель вначале позволяет событиям выбрать русло и уже после этого идет впереди потока.
– Скажите мне, пожалуйста, молодой человек, – спросила добрая старушка, – почему вы им так нужны?
– Я отказался застилать постель, – ответил человек со шрамом.
– Не понимаю, – сказала старушка, – почему из-за такой мелочи собралась такая толпа.
– А вы помните, с каких мелочей начинались мировые войны? Для убийств не нужны причины, достаточно поводов.
– Но вы совершенно не правы, – сказала добрая старушка, – застилать постели нас обязывает распорядок дня. Я сама застилала свою постель, когда мне было всего три года.
И старушка обвела аудиторию гордым взглядом.
– Вы застилали свою постель, а меня заставляли застилать шестьдесят четыре чужих и засекали при этом время. Если я не укладывался во время, то меня били, если чья-то постель была застелена плохо, меня били тоже. Если все было хорошо, то меня били для профилактики.
– И часто вас били?
– Только один раз – я новенький. С моим предшественником обращались так же, пока он не попал в реанимацию. Я попробовал однажды и больше пробовать не собираюсь.
В этот момент открылась дверь и несколько десятков человек вошли в проходы. Их намерения были недвусмысленны.
– Но мы же не можем отдать его этим зверям, – сказала Одноклеточная своей соседке, – они его тоже отправят в реанимацию!
– Ничего, вылечим, – ответила соседка, – а потом переведем в другую палату. И вообще, это их дрязги, пусть бы сами и разбирались. А у меня вот часы стали отставать – жаль, купила недавно.
Одноклеточная подошла к задней стеклянной стенке. Она смотрела на толпу сверху вниз. Толпа действительно напоминала многоклеточное существо, лишенное кожи: в отдалении расположилась голова, которая буйно советовалась сама с собой; от головы передавались приказы и были видны линии, по которым эти приказы шли – мыслительный процесс и нервные пути. Мускулистые конечности, состоящие исключительно из тупых и сильных, были вдвинуты в зал и преграждали все выходы.
– Давайте спросим и другую сторону, – сказала буколическая старушка, – так будет справедливо.
«Справедливость» – магическое слово; оно позволяет оправдать любую несправедливость.
Конечности восприняли сигнал, нервы передали его в мозг, мозг нашел решение и передал его обратно:
– Мы хотели только поиграть. Сегодня его очередь убегать, а наша догонять. Мы ничего плохого не хотели. Это просто игра – физические упражнения. Физические упражнения полезны для здоровья. Здоровье человека – общенародное достояние.
Одноклеточная заметила, что конечности вооружены стрекательными клетками – разными видами холодного оружия.
Мозг передал новый приказ, конечности втянулись и освободили проходы.
– Вот видите, – сказала добрая старушка, когда человек со шрамом вышел из зала, – не стоило ему паниковать. Ведь это была всего лишь игра.
– Все равно пришлось бы выйти, – сказала соседка Одноклеточной, – мы бы его здесь не удержали.
Собрание еще вяло шевелилось, решая вдруг возникшие мелкие вопросы, хотя уже начинало разваливаться на глазах. Одноклеточная подождала минут десять и вышла. Произошедшее в зале смутило ее чрезвычайно. Она, конечно, и раньше догадывалась о том, что происходило в палатах, но впервые убедилась в реальности этого ужаса. Оказывается, свои законы в этом здании диктовала толпа – и никто не был защищен от ее нападения.
Высокий лифт начинался только от четвертого этажа. На самом деле лифтов было два, но в первый набивалось слишком много людей, а Одноклеточная не любила тесноты. «Я не люблю тесноты», – так она говорила сама себе, на самом же деле она просто не умела работать локтями и никогда не попадала в лифт быстрее, чем за двадцать минут. Чтобы добраться до второго лифта, она должна была пройти длинный и пустой коридор, повернуть налево, направо, пройти еще один коридор. В этом крыле располагались лаборатории, которые временно не работали из-за недостатка средств. Двери некоторых лабораторий были взломаны скучающими больными, другие двери пока держались. Вскрытые лаборатории вначале опустошались, затем превращались в комнаты свиданий, в мини-казино или просто в уборные. Здание лечебницы было построено квадратом, так, что внутренний двор был огромным колодцем, полным тысячекратного эха – особенно во время ночных дежурств, когда случайные кошки случайно переворачивали случайные консервные банки. Одноклеточная шла, глядя в окна – в окнах мелькала широкая светлая стена здания, противоположная стена, вся исчерченная стеклянными полосками. Сквозь стекло просвечивалось человеческое оживление – видимо, в том крыле заканчивалась охота на человека. Краем сознания Одноклеточная отметила звук шагов за ее спиной; там же, на краю, вспыхнула маленькая искорка мысли – почему шаги не приближаются и не отстают? – искра сразу же погасла, залитая холодным дождем нелегких размышлений.
– Осторожно, не испорти лицо, – услышала она грубый голос.
Кто-то схватил ее сзади и толкнул лицом в стену. Она как раз вошла в последний, самый безлюдный и самый короткий отрезок коридора.
Кто-то дважды очень умело ударил ее в спину; она почувствовала, что не может дышать; ударили еще раз; все вокруг завращалось и поплыло с легким прозрачным звоном; окружающий мир стал искажен и нереален, как голограмма; она упала и осталась лежать с открытыми глазами, которые ничего не видели. Какая странная слепота, подумала она совершенно спокойно, мое сознание ясно, и мои глаза различают все детали, но ничего видеть я не могу, потому что мои глаза живут отдельно от сознания. Она совершенно спокойно продолжала думать о том, что лучше лежать неподвижно, притворившись потерявший сознание (хотя на самом деле сознание потеряло ее), тогда так сильно бить не будут, и очень хорошо, что эти люди не хотели испортить лицо, значит, они не станут ее убивать. Ее ударили ногой, и она почувствовала не боль, а лишь сотрясение собственного тела. Кто-то нагнулся к ней и стал обыскивать.
– Ничего нет, – сказало огромное нависающее лицо, – …, у нее же была сегодня золотая цепочка, …
Один из голосов начал говорить; пока он говорил, Одноклеточная приходила в сознание и уже начинала различать черты говорящего – голова овальная, как яйцо, утолщается книзу из-за ширины костей, волос на голове почти нет. Говорит и жует жвачку, говорит и делает паузы после каждой короткой фразы из-за полной неспособности связать более трех слов. В паузах он смеется – беззвучно и мразно, без тени веселья, а только с удовольствием от сознания собственного превосходства. Так говорят и так смеются люди тяжелые, предельно тупые, злопамятные и мстительные, постоянно застревающие на одной идее или детали (которая не заслуживает внимания), тяжеловесно-угрюмо-злобные до дисфорий.
«Ты, наверно, глупый, да?»
«Я тебя не трогал».
«Какой тебе палец».
«Палец у меня в штанах».
Каждую фразу он начинал с красной строки.
Другие двое явно смеялись над своим товарищем, но он этого не замечал.
– Наверное, спрятала, – сказал голос четвертого, невидимого человека, – сейчас мы ее спросим.
Ее подняли и поставили лицом к стене. Ноги были как ватные, но постепенно становились тверже. Одноклеточная впервые переживала подобное; она не чувствовала ни страха, ни боли – только удивление.
– Где цепочка? – спросил голос.
– Отдала.
– Кому отдала?
– Плата за операцию.
– Врешь, врачу за операцию не платят. В следующий раз принесешь цепочку. Будем бить, пока не принесешь. Если не принесешь завтра, включаем счетчик – будешь должна больше. А тех, кто не платит долги, мы убиваем. Завтра, поняла?
– Поняла.
– И без фокусов. Будем бить, пока не принесешь. Поняла?
– Поняла.
– Тогда стой еще минуту и не оборачивайся.
Ей не нужно было оборачиваться, чтобы вспомнить лица этих людей. Их лица не похожи на крысиные морды, подумала она, значит, они не из той банды, это совсем другие.
Шаги стали удаляться. Ноги снова стали ватными и подогнулись. Одноклеточная упала и лежала, глядя в потолок. Лежать было очень приятно, не было ни желаний, ни стремлений, ни горестей, ни радостей.
Когда тело снова почувствовало боль, она встала. Слава Богу, что они не тронули мое лицо, подумала она и посмотрела в зеркальце. Начинали жутко болеть почки и ребра. Она побрела к лифту.
Она пришла к Листу, чтобы просить об увольнении. Еще несколько дней назад она была неспособна на подобную смелость, но почему-то сейчас это было единственно правильным решением. Наверное, сегодняшний день перевернул многое. Сейчас она чувствовала себя клеточной, не соответствующей общему организму, и даже гордилась этим.
Она начала издалека.
– Конечно, знаю, – сказал доктор Лист, – да вы садитесь, на вас лица нет.
Он уже открыл рот, чтобы ввернуть одну из своих медицинских шуточек, но передумал.
– Вы действительно выглядите плохо, – сказал он.
– А что случилось с тем человеком, знаете? – спросила Одноклеточная.
– С которым?
– С тем, кто не хотел застилать постели.
– А, ему пришлось плохо. Ему отбили почки и сломали ноги в коленях. Теперь он навсегда будет калекой.
– Ничего нельзя было сделать?
– Ему оказали первую помощь. И виновные будут наказаны; такое, конечно, нельзя терпеть постоянно – куда ни шло, иногда. Но в этой ситуации он сам был виноват.
– Неужели?
– Он не сумел войти в коллектив, а у коллектива свои законы. Он был новеньким, а новеньких всегда проверяют. Когда вливаешься в коллектив, нужно выполнять все его законы. Впрочем, есть три стадии; на первой ты подчиняешься коллективу полностью и изучаешь его законы; на второй ты находишь свое место в коллективе, не вмешиваясь в его жизнь; на третьей – начинаешь влиять на коллектив в меру своих сил и способностей.
– Ему следовало подчиниться?
– Конечно. Если бы он не подходил для такой роли, это бы скоро стало понятно всем. Но он не захотел вести себя по общим правилам.
– А если он тоже был одноклеточным?
– Что вы сказали? – удивился Лист. – Ах, да, наш с вами разговор. Да, существуют люди, которые вообще неспособны войти в коллектив. Действительно одноклеточные. Они не могут быть частью ткани, состоящей из таких же клеток, и не могут быть частью органа, выполняющего общую функцию. Они отторгаются и погибают.
– Вот по этой причине я и пришла к вам, – сказала Одноклеточная.
– По какой?
– Я неспособна быть частью этого организма. Я прошу об увольнении.
– Глупости, вы прекрасный работник, я никуда вас не отпущу.
– Нет, я плохой работник, потому что я позволяю себе иметь свое мнение.
– Как вы думаете, – сказал Лист, – почему мы с вами работаем вместе? Вы ведь действительно позволяете себе иметь мнение, к счастью, иногда.
– Не знаю.
– Может быть, мне нравятся ваши красивые глаза или ваш наивный стиль поведения, или ваши скромные умения в области хирургии?
– Навряд ли.
– Тогда зачем?
– Вам было нужно, чтобы я ухаживала за Мафусаилом. Но тот эксперимент не удался. Теперь все кончилось.
Лист прошелся по кабинету, потом сел в кресло и откровенно зевнул.
– Слушайте, Одноклеточная, я привлек вас к работе потому, что вы из тех людей, которым можно доверять. Это не комплимент и не похвала. Вы можете понимать мои слова даже как оскорбление. Вы ничего не умеете – вы не умеете обманывать, вы сразу краснеете, бледнеете или зеленеете. У вас нет родственников, подруг или любовника, чтобы поверять свои тайны. Поэтому я могу быть с вами откровенным. Вы никуда не уйдете, потому что я втрое умнее вас и все равно вас уговорю. У вас не хватит характера, чтобы мне сопротивляться. А теперь о главном: эксперимент с Мафусаилом удался прекрасно. Если бы его не угробила Охрана Порядка, мы бы смогли узнать намного больше. Жаль, что они отказались выдать мне его мозг для исследований. Но даже сейчас ничего не кончилось.
– Нет?
– Нет. Как вы думаете, для чего я затеял этот опасный эксперимент на человеке?
– Чтобы спасти больных?
– Нет.
– Чтобы быть первым?
– Нет.
– Чтобы набить себе цену и заработать побольше валюты?
– Я думал об этом, но отверг предложение, помните? Я занялся этим, чтобы провести операцию на себе. И вы обязательно мне в этом поможете.
14
Карьера – лестница без ступенек, каждую следующую ступеньку приходится пристраивать самому, поднимаясь выше. Для этого недостаточно трудолюбия и терпения, нужно еще уметь не бояться пропасти, которая всегда впереди.
Если бы ход наших судеб был записан в некоторой книге, то, открыв эту книгу, можно было бы убедиться, что судьба доктора Листа всегда стремилась к единственной вершине, будто египетская пирамида. И, подобно египетской пирамиде, его судьба должна была закончиться, достигнув вершины. Первыми камнями в основание этой пирамиды легли книги, которые доктор Лист читал в детстве, – это были книги по медицине. Только такой род книг признавали его родители-медики. Первой его книгой для раскрашивания был анатомический атлас. Первыми его словами после «мама», «дай» и «скальпель» были названия болезней, часто по-латыни. Эти склонности маленького вундеркинда были вовремя замечены и оценены окружающими; судьба предоставила маленькому Листу понимающих учителей, восхищавшихся друзей и другие редкие блага. Одаренный ребенок закончил школу за восемь лет (о чем появилась статья в районной газетке) и, благодаря статье и умелым родителям, легко поступил в мединститут. Здесь ему также повезло с наставниками. Та пропасть, которая всегда впереди, еще не была заметна молодому Листу.
Если со стороны его карьера казалась направленной к цели, как стрела, выпущенная из лука мастером спорта, то сам Лист часто замечал в своей судьбе неожиданные отклонения, которые сам же и поощрял. Однажды он пошел с друзьями в горы, считая, что альпинизм, как спорт мужественных людей, более всего к лицу хирургу. Полагаясь только на судьбу и совсем мало заботясь о своей безопасности, он ухитрился сорваться со скалы и получить девять переломов костей, и ни один из них не был переломом руки. Судьба берегла его руки. За восемь месяцев нетрудоспособности Лист прочитал огромное количество книг и, главное, именно тогда ему пришла в голову идея о возможности регенерации нервной ткани. Судьба не зря позвала его в горы, судьба настойчиво проводила в жизнь собственный коварный план. Как и многие молодые люди своей эпохи, он считал, что предназначение человека в служении обществу, а «девушки – потом». Иногда, впрочем, он начинал сомневаться в обязательности аскетизма и делал случайные резкие рывки в разные стороны. Судьба вела его, как разумный хозяин собачку, она ослабляла в такие моменты поводок, но только для того, чтобы позже сильнее натянуть его. Лист рано заметил эту политику судьбы и даже пробовал бунтовать: однажды одна из его первых пациенток, уже вполне здоровая, откровенно потянулась и вызевнула: «ааа-Любви хочу, любви-а». При этом под ее кофточкой так соблазнительно округлилась грудь, что доктор Лист, придя домой, устроил умственную голодовку – он пообещал своей судьбе, что перестанет читать медицинскую литературу, пока судьба не предоставит ему любви. Судьба вначале не верила в серьезность голодовки, потом начала присылать своих представителей в лице уговаривающих авторитетов, потом стала присылать очень аппетитные книги, которые так хотелось открыть, но в конце концов сдалась. Конец концов наступил скоро – через две недели интеллектуальной голодовки судьба прислала доктору Листу именно ту пациентку, которая зевала о любви. Тогда Лист понял, что может выбить у судьбы любое благо.
Когда хозяйка откармливает гусыню к Рождеству, она заботится о несчастной птице, ограждает ее от опасностей, по мере возможностей уберегает от болезней и, конечно же, не жалеет корма. Может быть, глупая гусыня воспринимает хозяйские руки как руки судьбы? Если бы птица обладала некоторым разумом, она могла бы заметить, что никакие блага не даются просто так, и слегка позавидовать вольным птицам, которые черными силуэтами скользят над вечерним горизонтом. Возможно, что человеческая судьба и не так жестока, как судьба гусыни, но, без сомнения, она действует в своих собственных интересах. Те люди, которых ведет судьба (а она ведет не всех), это знают или узнают со временем.
Та же судьба с помощью непередаваемого хитросплетения случайностей избавила Листа от военной службы, она же устроила его в один из лучших хирургических центров. Тут, кажется, и сам Лист понял, что именно хотела от него судьба – он начал работать над своей лабораторией, как весенняя горлица над устройством гнездышка. Все перемены и катаклизмы, происходившие в стране, проносились над его головой, не шевеля на ней ни одного волоска. В последнее время Листу особенно везло – как гусыне за две недели до Рождества – это значило, что судьба вывела его на финишную прямую. А что же дальше? – подумал доктор Лист и впервые заметил, какая пропасть лежит у него под ногами. Ему оставалось либо сделать последний решающий прыжок, либо отступить. Но отступления судьба не могла позволить.
Перед последним прыжком Лист несколько колебался. Судьба заметила его колебания и подсунула ему одновременно и кнут и пряник: в роли пряника был неожиданно появившийся донор, а в роли подгоняющего кнута – группа ветреных, но очень платежеспособных молодых людей, которые не любили шутить. Молодые люди требовали сделать операцию некоторой неизвестной особе, якобы неизлечимо больной. Таким образом, у Листа было две возможности: первая – сделать гением самого себя, вторая – сотворить гения преступного мира, нового профессора Мориарти, возведенного в энную степень. Конечно, из двух возможностей Лист выбрал первую.
Одна из трудностей была в том, что сам он провести операцию не мог. Не мог он и поделиться секретом, ибо, когда по-дружески делишь секрет (тебе половина – и мне половина), оказывается, что обе половины съедает кто-то третий. Поэтому он выбрал особенный путь: во-первых, он до предела автоматизировал операцию – так, чтобы ее мог выполнить непрофессионал под руководством профессионала; а во-вторых, нашел такого добросовестного непрофессионала. Операция представляла, в сущности, обычный стереотаксис, если не считать предварительных процедур, связанных с подготовкой донорской ткани; операции контролировалась томографом, целым компьютерным центром и, главное, светлым умом самого Листа. Все время операции пациент находился в сознании. Непрофессионалу, т е. Одноклеточной оставалось только нажимать кнопки и слушать мудрые указания.
В случае успеха (а неуспех, очевидно, не был запланирован судьбой) доктор Лист рассчитывал на многое. Конечно, это был прыжок без возврата – маленький шаг, предпринятый одним человеком, и огромный скачок вперед всего человечества. Но человечество – потом, сначала огромный скачок самого доктора Листа. Ему было страшно, и он даже признавался себе в этом, он изучал этот страх как симптом. Точно так же боялась его беременная жена Лиза (та самая, которая зевала о любви), она собиралась всего лишь родить ребенка, но это все умеют, а вот доктор Лист собирался заново родить самого себя. Поэтому он несерьезно относился к страхам Лизы и серьезно – к своим.
Итак.
– Я занялся этим, чтобы провести операцию на себе, – сказал доктор Лист, – и вы обязательно мне в этом поможете.
– Зачем вам это нужно? – удивилась Одноклеточная.
– Вам соврать или сказать правду?
– Соврите.
– Я ставлю эксперимент на себе, чтобы принести пользу человечеству.
– Понятно, вы хотите только личной выгоды.
– Это не совсем так. Мы с вами знаем, что подобные операции не должны получить распространения. Мы можем замедлить старение, вылечить безнадежного больного, спасти человека после травмы. Но для этого должен погибнуть ребенок. Если об экспериментах станет известно, то ими займется мафия. Кроме наркотиков, игорных домов, рэкета и проституции, у мафии появится еще одна возможность порезвиться. Но сейчас мы имеем право на одну попытку. Если все пройдет удачно, то я получу большие преимущества – у меня возрастет и физическая сила, и интеллект – скажем, до четырехсот или пятисот единиц. Как вам это нравится?
– Дарвин имел примерно сто сорок.
– Вот в этом-то и дело. Я скажу откровенно – когда я был ребенком, я все время мечтал. Я мечтал о том, что буду знать все языки, играть на всех музыкальных инструментах, превзойду всех в силе и ловкости.
– Кажется, вы и сейчас ребенок, – печально произнесла Одноклеточная, удивляясь собственной женской интуиции, – вы же продолжаете мечтать?
– Сейчас это не мечты, а планы. Раньше я мечтал неконкретно. Я мечтал, что изобрету что-нибудь такое, что прославит меня на века. Но мне никогда ничего не удавалось.
– Это вам-то?
– Да, мне. Я знаю три языка, но я потратил на них уйму времени, и знаю я их плохо. Я не знаю математики или истории, я не умею рисовать. Не потому, что я не хотел этого, а потому, что, занимаясь чем угодно, кроме медицины, я обязательно наталкивался на барьер. И барьер меня останавливал. Вам знакомо это?
– Нет.
– Вначале все идет хорошо и все удивляются твоим способностям, и ты сам удивляешься, но вдруг твое продвижение замедляется и останавливается. Ты не веришь, что это произойдет, но знаешь, что это произойдет обязательно. Вера странная вещь – можно, например, верить в Бога, зная прекрасно, что его нет. Если бы только в Бога. Во что вы верите?
– В любовь. Но я тоже знаю, что ее нет, я уже прожила лучшую треть жизни. Вы говорили о барьере.
– Да. Ты останавливаешься и видишь, что сумел уйти дальше большинства людей, но не смог добиться ничего настоящего. Настоящего – именно так. А какой-то недоучка творит настоящее, играя. Чтобы создать настоящее, не обязательны воля и упорство, нужны врожденные способности. Мои способности позволили мне создать единственную настоящую вещь – вот этот самый эксперимент. Но он антигуманен, он чудовищен и мерзок, как гигантская сколопендра. Каждую ночь мне снится, что после операции я превращаюсь в ядовитую многоножку. Я так привык, что даже не просыпаюсь в холодном поту. Этот эксперимент нужно разрушить, раздавить ядовитую гадину. Вы думаете, я не понимаю этого. Но только у меня есть шанс – шанс взять самому те способности, которые мне не дала природа. И тогда я смогу сделать еще много настоящего. Вот тогда можно будет думать о пользе для человечества. Я прав?
– Да, – сказала Одноклеточная, – а крысы?
– Что крысы, – не понял доктор Лист.
– Самые добрые и спокойные из них после операции становились убийцами. Вы тоже хотите стать гениальным убийцей?
– Но человек – не крыса.
– Смотря какой, – сказала Одноклеточная, – я видела шестерых бандитов, из тех, что собираются вам заплатить. Они все на одно лицо – у них крысиные физиономии. Будто кто-то подбирал их по одному образцу. Потом я снова встретила одного из них, в одиночку они не так похожи на крыс. Они становятся крысами только когда ходят кучками.
– Это только насмешка природы, – возразил Лист.
– А как же Мафусаил, который убил двоих, причем одному сломал все пальцы уже после смерти – он получал от этого удовольствие, – как же Мафусаил, который откусил мне мочку уха? Вы же читали лабораторный журнал, вы помните, чего ему хотелось. До операции он был смирным.
– Я помню, он хотел сварить из вас суп, а из меня сделать чучело. Еще ему хотелось содрать с вас кожу живьем. Это был всего лишь бред больного. Я думаю, что на него напали, и он защищался. Потом он раскаялся. Вспомните, он не защищался, не пытался бежать, когда в него стреляли.
– А если не так?
– А если не так, – Лист вдруг почувствовал раздражение, – а если не так, то ничего страшного. Прогресс эволюция жестокости – вы слышали об этом? И социальный, и биологический прогресс. Сравните войны прошлого и нынешнего веков. Сравните последние региональные конфликты с войнами прошлого – с каждым годом люди становятся все более изобретательны в жестокости, все более ленивы или порывисты в милосердии.
– Вы знаете такое слово?
– Я знаю, что это всего лишь слово.
– Хорошо, тогда скоро мы уничтожим друг друга?
– Нет, мы просто живем в переломную эпоху. В эпоху перехода от личности к организации. В эпоху пролога к настоящему человечеству. Пока еще человечества нет, есть лишь среднее арифметическое пяти миллиардов особей. Но все меняется на глазах. Люди объединяются плотнее и плотнее, я имею в виду информационное объединение. Сейчас начинается эпоха симбиоза человека и машины. Машина – та соединительная ткань, которая спаивает вместе миллионы человеческой организмиков. Вы не имеете права убить машину, но машина может убить вас. Машина лишь выполняет функцию, функцию важнее индивидуальной жизни – функцию объединения. Громадным скачком в эволюции было появление многоклеточности. Сейчас мы на пороге нового скачка – возникает единое, многоклеточное человечество. И жестокость есть на самом деле целесообразность. Все ненужное должно быть уничтожено. Кто не наш, тот против нас. Нация превыше всего. Мы единственные и качественно новые. Мы – очередной Рейх. Мы – очередной Рим. Уже не модно говорить: «Я». Вы помните Ницше?
– Как раз он был одиночкой.
– Но его идеология была использована партией – первым многоклеточным организмом. То же произошло с Дарвином, Марксом и другими. Бойтесь слов – даже самые добрые из них могут оформиться в голодную вселенскую идею. Но жестокость организации есть только жестокость лейкоцитов, которые убивают инородные клетки.
– А как же организации, которые уничтожают собственных членов?
– Это просто больные организмы.
– Больной организм, уничтожающий миллионы?
– Уничтожающий всего лишь сам себя. Скорее всего, он заражен микробами или вирусами, то есть одноклеточными. Мы живем в протерозое.
– Где?
– Не где, а когда. В тот период, когда на планете стали возникать первые многоклеточные. Наверняка они были так же несовершенны, как и мы сейчас. Тогда еще не было биосферы, была лишь голая горячая земля, совсем без кислорода. Посмотрите, что мы имеем спустя миллиард лет.
– Мы имеем близкую перспективу гибели биосферы, перспективу голой горячей земли, возможно без кислорода.
– Вы преувеличиваете.
– Совсем немного. Но что вы хотите для себя?
– Я хочу стать клеткой мозга, а не кости или, скажем, анального отверстия. Каждый должен выполнять свою функцию – ту, к которой он наиболее способен. Мне нужны способности.
– А если он не хочет выполнять функцию?
– Тогда он погибнет. Я же говорю вам, что это не жестокость, а целесообразность. В эту сторону направлена эволюция, а эволюцию не остановить.
– Что вы хотите от меня? – спросила Одноклеточная.
– Я хочу, чтобы вы помогли мне провести операцию.
– Я не смогу этого сделать.
– Я вас научу.
– Я не буду учиться. Потому что, если вы правы, то для меня в этой жизни не остается места. Я всегда была и буду одноклеточной. За мной уже охотились – и мафия, и государство, и просто маленькое человеческое стадо, которое собиралось отнять у меня золотую цепочку. Похоже, вы правы, одноклеточные уничтожаются. Поэтому я не стану вам помогать.
– Это не изменит положения вещей.
– Пускай не изменит. Зато я буду делать то, что хочу. Я не могу быть клеточкой ткани. И еще одно я вам скажу – не забывайте, что именно многоклеточные изобрели смерть – и также страх смерти. Бойтесь страха смерти, его не знают только такие, как я. Одноклеточные были бессмертны и могли прожить хоть миллион лет. Кроме того, самые прекрасные существа на земле это не динозавры или киты, а одноклеточные радиолярии. Эволюция больше не смогла создать подобной красоты, хотя старалась целый миллиард лет.
