Текст книги "Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда"

Автор книги: Сергей Самаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В семнадцать лет Торольф, тогда еще имеющий оба глаза и все хорошо видевший, вступил в схватку с четырьмя взрослыми воинами. Он вынужден был вступить в ту схватку, хотя и видел сложность своего положения. Думал, что шансов на победу не имеет. Но тогда пальцы у него не дрожали. Тогда он был спокоен и сумел победить…

Дрожь в пальцах – это плохая примета, решил ярл…

* * *

Гунналуг лежал на полу своей комнаты в черной башне на медвежьей шкуре. Медвежья шкура, пусть и плохо выделанная, пусть и слегка хрустящая, все равно грела лучше любой одежды. Грела даже тогда, когда ничем сверху не укрываешься. Но ему и укрываться не хотелось. Ему не хотелось даже греться, и было бы безразлично, если бы он замерз. Полностью замерз. В хрупкую хрустящую ледышку превратился. Ему все было безразлично…

Состояние, когда жить не хочется, когда жить не интересно, когда, попросту говоря, тошно жить, впервые посетило его.

Неудачи, случалось, бывали у колдуна и прежде, особенно в молодости, когда только начал самостоятельно, без контроля и помощи учителя, которого он после ссоры просто изгнал из своего дома, заниматься своим делом. Но после каждой неудачи, как он знал, требуется только укрыться в уединенном месте, затаиться и начать накапливать силы, чтобы потом восстать из пепла, когда уже никто не ждет этого. И одним этим удивить и утвердить свое могущество, которое тогда только приобреталось и накапливалось. Период накопления силы бывал, как правило, непродолжительным. Самое большее, что прежде требовалось Гунналугу на подпитку – это сутки, и через сутки он становился уже сильнее прежнего. И потому потеря магической энергетики никогда его раньше не беспокоила.

Сейчас все шло иначе, если не сказать, что не шло, а попросту катилось под гору кувырком, без выбора пути. Так катилось, что голова шла кругом и собирала от ударов обо все встречное множество болезненных шишек. Сейчас Гунналуг метался мыслями, бросался из одной крайности в другую, секундная радость сменялась длительным отчаянием, и эти перепады его самого изматывали и доводили до еще большего отчаяния. А самое неприятное состояло в том, что он подпитаться не мог, как ни старался. Это тоже утомляло, раздражало и лишало уверенного спокойствия, так необходимого для самого процесса подпитки. Он уже дважды или даже трижды, сам запутался в счете, выходил на крышу черной башни. И в ночное время пробовал и читал отдельное заклинание Владычице Луне и в дневное время с заклинанием, обращенным к Божественному Солнцу, – ничего не помогало, и магические силы не желали входить в его тело, словно невидимый колпак накрыл плотно и ограждал его от неба и не давал возможности сделать самое для себя необходимое. Создание последнего шторма истощило его до изнеможения. Хотя временами Гунналугу казалось, что все получается и расставленные чашечками ладони начинает покалывать сильно. Значит, энергия вокруг него была, она шла, но потом оказывалось, что силы проходят сквозь ладонь, а не стекают с них через руки в тело. Так бывает у обычных людей, не обученных управлению внешними энергиями. И колдуну никак не удавалось сосредоточиться на получении этой энергии. А сосредоточение всегда являлось важным элементом подпитки. Без сосредоточения нельзя закрыть каналы в ногах и, заполняя их, упускаешь энергию в землю. Может быть, энергия через тело и проходила, как она проходит всегда через тела всех обыкновенных людей, не занимающихся колдовством. Она через них проходит и мало что оставляет в теле. И только закрытые каналы в ногах позволяли заставить энергию наполнять тело магической силой, как вода наполняет флягу, до тех пор, пока она не начнет перетекать через голову из «колодца», находящегося в темени. Каналы утечки закрываются сосредоточением. А у Гунналуга это никак не получалось. Мысли истерично метались и путались. Когда следовало ощупать единственную мысль в голове и держать только ее одну, не допуская проникновения посторонних мыслей, не допуская столпотворения, толкотни и беспорядка, что обычно творится в головах простых людей, Гунналугу что-то мешало. И мешало не извне, а изнутри, мешали другие мысли, с которыми он боролся, пытаясь отдалить их от себя, но победить не мог, и они находили множественные щели в его защите и проникали в голову.

И от этого, от своего бессилия, ему попросту не хотелось жить, потому что жизнь уже теряла всякий смысл. А зачем жить, если в жизни смысла нет? Не умел Гунналуг так жить.

Опять, как больные зубы, донимала мысль о неизвестном сильном колдуне, что преследует его, лишая возможности пополнить запас сил. Если этот колдун пытается добыть седьмую гиперборейскую скрижаль, то дела его плохи, наверное, более плохи, чем у самого Гунналуга, хотя тот и сумел его обессилить. Вороны со стальными клювами и такими же когтями не зря были гордостью своего создателя. Сослужили они свою службу и в этот раз, и сослужили хорошо. Жалко, конечно, что вороны не сумели принести маленького уродца Извечу, чтобы Гунналуг сначала слегка поджарил его над очагом, а потом допросил бы и добился подтверждения того, что и сам уже, кажется, понял. Но они принесли главное – его мешок. Тогда Гунналуг в нетерпении вытряхнул все содержимое на крышу башни, где встретил воронов. Он ожидал увидеть среди содержимого точно такую же, как остальные скрижали, книгу в половину размера фолианта, но ничего подобного на глаза не попалось, и первоначально это было сильным и несправедливым ударом. Гунналуг считал, что ошибиться он не мог. Он точно чувствовал нити, связывающие уродца Извечу с седьмой скрижалью. И подтверждением тому послужила короткая искра испуга в глазах Всеведы. Гунналуг специально эту искру вызывал и ждал ее появления. И она промелькнула, и ошибки в этом не было. Что это могло значить? Это могло значить только одно – Всеведа дала спрятать книгу маленькому уродцу. И книга была в мешке. И Извеча берег ее по велению Всеведы. Тогда почему гиперборейской скрижали там не оказалось? А почему, собственно, не оказалось? Кто будет так утверждать? Всеведа, пусть и не обладает умением Гунналуга, все же тоже на что-то способна. Она вполне могла наложить заклинание на седьмую скрижаль и дать ей совсем иной внешний вид. Это делается достаточно просто, и сам Гунналуг такое тоже умеет. По большому счету это то же самое, что оборотничество. А что Всеведа умеет делать из людей зверей и, конечно, владеет обратным процессом, колдун уже убедился, когда на его глазах старшая дочь славянской ведуньи стала молодой волчицей. То же самое Всеведа могла сделать и с книгой, зная, ради чего приплыл колдун к высокому берегу, на котором стоял Куделькин острог. А знать это она могла. Могла просто почувствовать. И приняла естественную с ее стороны меру предосторожности.

Если дело обстоит именно так, то Гунналугу следовало просто разобраться со всем содержимым мешка Извечи и вычислить скрижаль среди всего остального. А если дело обстояло не так, зачем было маленькому глупому уродцу так беречь свой мешок, словно он наполнен серебром. Не было там внешне дорогих вещей, которые следовало бы беречь…

Гунналуг тщательно осмотрел все содержимое принесенного воронами мешка. И интерес вызвала только одна деревянная дощечка, по форме и по размеру как раз подходящая. Колдун с этой дощечкой даже спустился в свою комнату, чтобы сравнить. И убедился, что размеры дощечки совпадают с размерами каждой из шести гиперборейских скрижалей. Правда, она была в два раза толще самой толстой из книг, но ведь в седьмой скрижали собрана мудрость всех шести предыдущих, и в дополнение даны завершающие наставления, без которых многие из ранее оговоренных процессов остаются незавершенными или неустойчивыми. Седьмая скрижаль и должна быть намного толще каждой из шести первых. Это и магический огненный треугольник показывал, когда Гунналуг видел в нем Извечу читающим скрижаль.

Колдун принес с крыши все содержимое мешка и перебрал в руках еще раз. Больше там не было ничего, что напоминало бы книгу. Кроме того, каждая из вещей имела свое утилитарное предназначение. А дощечка единственная из всего содержимого такого предназначения не имела. Следовательно, не было никакой надобности маленькому уродцу таскать на своем слабом плече такую тяжесть, если бы он не знал ее ценность. А для маленького человечка дощечка была настоящей ценностью.

Там же, в мешке, была еще одна штука, сделанная из дерева. Гунналуг посмотрел внимательно. Наверное, сам Извеча делал себе деревянную миску для еды. И при свете масляного светильника было хорошо видно свежее дерево, из которого делалась миска, и старое дерево дощечки. Поверху это дерево было остругано, тем не менее сама древесина уже только цветом своим показывала возраст. Дощечка была из старого дерева… Могла ли седьмая гиперборейская скрижаль выглядеть так же, как древесина миски? Конечно же, не могла. Скрижали уже много веков от роду. Она и должна выглядеть старой. Обыкновенный пергамент, из которого составлялись страницы книги, пережил уже многие века. И, превращаясь с помощью заклинания в дощечку, мог ли он приобрести внешность новой древесины? Мог бы, если бы было прочитано дополнительное заклинание на омоложение. Но это очень сложное заклинание, которое редко кому удается, и требует оно многодневной работы. У Всеведы не было этих многих дней… Она просто превратила скрижаль в дощечку и доверила спасать ее Извече. В самом деле, кто подумает, что громадное сокровище может оказаться в заплечном мешке такого маленького и ничтожного уродца! Это было мудрое решение Всеведы, и Гунналуг отдал должное ее хитрости. И посторонний человек, задумавший ограбить уродца, на все другое может позариться, кроме доски. Нет никому несведущему в ней надобности.

И еще одна маленькая деталь, которая не могла ускользнуть от внимательного взгляда колдуна. Все остальные предметы лежали в мешке давно. По крайней мере, лежали там до пожара и не несли на себе следов сажи. Дощечка же была в саже и даже словно бы слегка обгорела. И это красноречиво говорило о том, что дощечку туда спрятали, когда уже бушевал пожар. То есть как раз в тот момент, когда Всеведа должна была искать возможность спрятать книгу.

Так Гунналуг одним только логическим размышлением определил седьмую гиперборейскую скрижаль. И стоило приложить все оставшиеся силы, чтобы узнать, каким заклинанием пользовалась Всеведа, когда превращала скрижаль в дощечку. Но сил не хватало катастрофически. И следовало эти силы подпитать и попробовать с их помощью заставить Всеведу заговорить и согласиться на помощь Гунналугу в обмен на его милость.

А пока упрямая глупая женщина была настроена категорично против Гунналуга и в помощи ему отказывала, как себе отказывала в получении его милости. Гунналуг уже спускался в подвал вместе с дощечкой и с новым ножом, как две капли воды похожим на старый. Кузнец Торкель не зря слыл мастером своего дела. Сам Гунналуг отличить один нож от другого не сумел бы, если бы не держал их в разных руках, когда сравнивал. Потом настоящий нож убрал подальше, спрятал от чужого взгляда, а поддельный засунул за пазуху, где раньше носил первый.

Там, в подвале, прочитав мысленное заклинание, подслушанное рукотворными крысами, которым Гунналуг вводил по капле заговоренной крови дварфов, чтобы крысы понимали мысленную речь подземных жителей, и по капле своей крови, чтобы самому понимать мысли крыс, колдун снял с пленниц верхнюю сеть, сделав их видимыми, и торжественно показал Всеведе доску из мешка Извечи.

– Что это? – обеспокоенно спросила Всеведа.

Но Гунналуг сразу понял – она отлично знает, что это такое. Голос ее выдал. Все, что хотелось Всеведе спросить, она спрашивала спокойным тоном. А вопрос о доске задала с агрессией. Отчего такое? Не оттого ли, что она хотела скрыть свои чувства?

– Я тебя хотел спросить, что это такое, – не просто ответил, а возразил он всезнающим и всепонимающим тоном.

– Почему я должна знать?

– Потому что это вещица из мешка твоего Извечи. Что эта доска делала в его мешке?

– Я никогда не заглядывала в его мешок, – по-прежнему агрессивно ответила Всеведа.

Появление в ее голосе агрессии тоже о чем-то говорило. Гунналугу было хорошо известно, что агрессия является естественным продолжением подступившего страха, попыткой выйти из состояния страха. Кроме того, агрессия, когда получает лишь словесный выход, не имея возможности превратиться в физическое действие, начинает поедать того, кто проявляет агрессивность. И, естественно, отнимает у человека силы. А потом идет очередной процесс, следующий – депрессия, после которой уже обязательно появится готовность к сотрудничеству.

– Но ты научила Извечу читать трехрядное гиперборейское письмо… Не подскажешь ли, что твой маленький уродец читал в этой дощечке?

Всеведа долго думала, что ответить, но, в конце концов, только пожала плечами. И Гунналуг увидел в этом движении намек на свою победу. Пусть пока маленькую, но уже победу. Значит, агрессия кончилась и постепенно перетекает в депрессию. Еще немного дожать, и славянка станет более сговорчивой. Еще чуть-чуть…

– Я думаю, там много интересного можно прочитать… Не научишь ли меня открывать такую странную книгу? Думаю, что и я смогу быть тебе чем-нибудь полезным…

Колдун вытащил из-за пазухи тряпку, в которую был завернут нож, размотал и поиграл лезвием в свете неровных бликов светильника.

Он видел, как на мгновение засветились глаза Всеведы. Засветились с какой-то надеждой, но надежда тут же закрылась мрачной тучей упрямства.

– Я ничем не могу быть тебе полезна, глупый человечишка…

– Подумай о своей старшей дочери, глупая женщина… – посоветовал Гунналуг с угрозой в голосе. – Мне кажется, ей не слишком нравится жить в волчьей шкуре…

– Я дала тебе ответ… – сказала Всеведа, но теперь в глазах ее жило прежнее застывшее упрямство.

Значит, необходимо дать ей еще пострадать. Может быть, придумать какое-то дополнительное средство, чтобы усилить это страдание.

– Не забывай, что у тебя есть и еще одна дочь… – сказал колдун. – Я уже думал накануне, как облегчить ей жизнь в этом подвале… Кто лучше всего чувствует себя в таких подвалах? Как ты думаешь?

Она промолчала.

– Если ты будешь упорствовать, скоро тебе придется гладить сидящую рядом с тобой крысу. Ты этого добиваешься, любящая мать?

Но она, кажется, не боялась. Так, по крайней мере, показалось Гунналугу. Значит, депрессия еще не наступила. Но страх перед моментом, когда колдун выполнит свое обещание, будет висеть над головой Всеведы каждое мгновение пребывания ее здесь и ускорит согласие.

Она обязательно согласится. Гунналуг был уверен в этом. Материнские чувства – это то слабое место каждой женщины, которое всегда можно использовать в своих интересах…

* * *

Хорошо было бы создать перед Всеведой магический огненный треугольник и показать в нем волкодлачку Добряну, сидящую у ног сотника Овсеня. Это усилило бы тоску. Но нет гарантии, что Всеведа сумеет что-то увидеть в треугольнике. Ведь не мог же ничего увидеть ярл Торольф Одноглазый, сколько ни пытался Гунналуг показать ему магическое изображение. И пусть Всеведа ведающая, однако она не колдунья, и потому многого ей просто не дано, и ведающий необязательно должен уметь концентрировать зрение двух обычных глаз в совокупности с третьим глазом. А тратить впустую силы и создавать треугольник, не будучи уверенным даже в необходимости этого, Гунналугу не хотелось. Ему силы нужны были для другого. Ему силы по большому счету нужны были для всего, что его сейчас окружало и требовало применения этих сил. Положение создалось такое критическое, что силы требовались срочно, и применять их следовало по многим направлениям чуть ли не одновременно.

А сил не было…

И, вернувшись из подвала в свою комнату, чувствуя, что даже подъем по ступеням лестницы дается ему с трудом, Гунналуг в своей комнате на много часов засел за шесть первых скрижалей, выискивая в них хоть какую-то подсказку. Заклинаний, способных превратить седьмую скрижаль в доску, он нашел множество. Только на то, чтобы прочитать их все над доской и при этом соблюсти необходимые обряды, уйдет не один день. Однако значительная часть заклинаний должна произноситься с проводником, точно так же, как Добряна превращалась в волкодлачку с помощью проводника-ножа. Какой проводник использовала Всеведа? Это оставалось пока тайной, хотя резонно было бы предположить, что и проводник был где-то рядом с доской, то есть в мешке Извечи. Не зная проводника, читать подряд все заклинания поочередно с каждой вещью из мешка – на это месяц уйдет, и неизвестно, будет ли результат, потому что проводником могло быть все, даже пояс с поневы самой Всеведы или камень, что стоял под одним из углов ее дома…

На поиски могут уйти годы, однако и это Гунналуга не испугало бы, потому что он и без того многие годы, если не всю свою сознательную колдовскую жизнь, потратил на поиски, переходил от надежды к отчаянию и от отчаяния опять к надежде, но и для осуществления этого поиска опять требуется запас энергии. А где найти новые силы, чтобы старые силы себе вернуть? Подзарядка ему сейчас нужна как никогда раньше. Вся обстановка вокруг настолько обострилась, что без вмешательства магической силы повернуть ее в свою пользу трудно, если возможно вообще. И предпринимать какие-то меры необходимо немедленно, иначе через несколько дней может закончиться даже сегодняшнее состояние, и закончиться плачевно…

Во что превратилась бы его жизнь без привычной магической силы? Мало того, что она стала бы серой и скучной. Но это будет уже не жизнь могучего колдуна. Это будет жизнь гонимого, никому не нужного, ненавидимого всеми существа. Даже те, кто сейчас еще по привычке дрожит от страха при одном его взгляде, пожелают отомстить за свой былой страх и станут гнать его и унижать, уничтожая по частице. Так уж устроен человек, что любит подчиняться силе, но ненавидит эту силу, когда она превращается в слабость, и за счет унижения ослабевшей силы сам себя чувствует сильнее. Человек тогда тоже подпитывается. Человечество в большинстве своем состоит из вампиров. Тех, кто питается кровью, мало. Но вот тех, кто питается чужой энергией, – большинство. Люди всегда сильнее себя чувствуют, если у них есть возможность кому-то показать свою силу, кого-то унизить, обидеть, что-то отнять или даже не отнимать, а просто показать, что всегда имеешь возможность отнять. Это внутренне подпитывает. И одновременно отнимает энергию у более слабых. Особенно ярко все это проявляется в детях. А ведь дети – это существа более естественные и менее ограниченные, чем взрослые, условиями сосуществования среди других людей. Однако потом детское состояние слегка маскируется, переходя во взрослый разум, но все же сохраняется и действует уже автоматически. При этом вампиры не понимают по недоумию, что они во время демонстрации силы не только потребляют чужую энергию, но и свою теряют. Теряют и одновременно подпитываются. И потому они никогда не бывают сильнее, чем вначале. Разве что незначительно.

И только по-настоящему сильные свою силу не выставляют напоказ, не растрачивают по пустякам, потому что не видят в этом необходимости. Они просто сильны, и им этого достаточно. И они свою силу применяют только в случае необходимости. К таким людям энергия стекается сама по себе и дарует им не только силу, но и власть над другими людьми. Подобное притягивается подобным. Сила идет к силе, как богатство к богатству. Это энергетический принцип жизни на земле. Принцип незыблемый, если не вмешиваются посторонние силы, которые умеют отнимать энергию. У властного отнимается власть, у богатого богатство…

Гунналуг свою силу тоже уважал, он ее не растрачивал по пустякам, он был по-настоящему сильным, хотя силу эту применять приходилось часто, и потому энергетика слабела. Однако о том, что он тоже вампир и питается чужой энергией, чужим страхом, колдун не захотел вспоминать, потому что это не вписывалось бы в его концепцию вампиризма. Тогда значило бы, что он не сильный по-настоящему. А он очень хотел таким быть…

Но пока не был, и оттого его охватывало глубокое и черное, как зимняя ночь в открытом море, отчаяние. Самое плохое, что даже мысли о том, каким образом можно преодолеть преграды и подпитаться энергетически, в голове не возникало. Колдун одновременно и спал, и не спал, и это состояние полусна, хорошо знакомое ему ранее, обеспечивало связь с тонкими материями верхнего мира и могло принести подсказку. Однако, чтобы получить подсказку, как многократно случалось раньше, следовало быть полностью успокоенным. А при отчаянии, никак не желающем оставить Гунналуга, успокоению прийти было невозможно…

Гунналуг лежал на полу своей комнаты в черной башне на медвежьей шкуре, когда внизу раздался негромкий голос медного колокольчика. Значит, его зовут… Хоть какое-то дело могло отвлечь от отчаяния и дать успокоение. И потому Гунналуг встал почти с радостью и поспешил на зов. Винтовая лестница была крута, и колдун, памятуя, что какие-то внешние силы ведут на него охоту, спускался быстро, но с осторожностью.

Во дворе стояли четыре стражника.

– Кто-то приехал?

– Мимо едут три десятка конных воинов Дома Синего Ворона…

– Куда едут?

– Возвращаются из какого-то имения, похоже…

– Пусть возвращаются. Нам сейчас люди нужны. И что с того?

– А с той стороны нашего холма сильно каркают вороны. Послать воинов посмотреть?

Воины Дома Синего Ворона в отсутствие старшего ярла подчинялись Гунналугу. Но, хотя карканье колдун и услышал, тем не менее напрягшись, не сумел прочитать тревожных сигналов, которые вороны обычно посылали ему мысленно. Возможно, потеря сил мешала восприятию сигналов, которые все же шли, хотя, возможно, вороны просто нашли какую-то падаль, как бывало прежде, и потому подняли такой гомон…

– Скажите им, я приказал… И сами с ними поезжайте. Вернетесь, сразу доложите… Старуха наша, Торбьерг, у себя?

– Она уже несколько дней на солнце не выходит. Мы ей еду носили. Жива покуда…

– Поезжайте…

* * *

Приход очередного войскового отряда из какого-то поместья заставил ярла Торольфа Одноглазого встать и подойти к окну – слишком шумно было во дворе, и это означало, что там какой-то беспорядок. Вообще вооруженный отряд тихо вступить во двор не может. Доспехи и оружие, сама поступь воинов обязательно издают звуки, которые не слышит только глухой. Но здесь звуки были совсем иные, слышались и окрики, слышался топот ног бегущих людей, а при беге и доспехи гремят громче.

И при первом же взгляде из окна, несмотря на то что смотреть он мог только одним глазом, ярл понял, что без беспорядка не могло обойтись никак. Вместе с семью десятками воинов в имение заявилась собственной персоной жена Торольфа Хельга, мать Снорри. Вот уж кого он не хотел бы видеть в такой напряженный момент, так это ее. И без того слишком много помех встречается в делах, а если еще и мать Снорри встанет на пути, с этим можно вообще не справиться. Однако Хельга уже начала хозяйничать и отдавать команды во дворе. Причем таким тоном и голосом, что суровые и мрачные воины, которые не боялись, пожалуй, никого, кроме Гунналуга, и даже могли себе позволить ярла слушать в половину уха, бросались выполнять приказы вприпрыжку. Похоже, Хельга намеревалась подняться к мужу и начать командовать уже в самом доме. Она вообще не может не командовать. Торольф помнил, как он взял Хельгу молодой девицей из Дома бедного ярла в полуденных норвежских землях и как необузданно радовалась тогда вся родня Хельги. Торольф по наивности посчитал, что радовалась родня удачному союзу. Но уже через месяц понял, что все были так несказанно счастливы из-за нежданного избавления от деспота.

– Здравствуй… – сказала Хельга, врываясь в комнату чуть ли не вместе с тяжелой дверью. – Ты, к сожалению, еще жив в отличие от нашего сына. А должно бы быть наоборот. Естественно, когда дети хоронят родителей, но противоестественно, когда родители переживают детей…

– Вот и сдохла бы сама. Пора уже…

Торольф встретил ее спиной и безмятежно протягивал руки к слабо горящему очагу. Поворачивался он медленно, одновременно с поворотом набирая в себя насмешливый гнев. Он обуздывать ее нрав научился давно, правда тоже не сразу. Сначала пробовал воспитывать руками, но побои, даже основательные, характер Хельги не меняли и только больше злили ее. Тогда Торольф сменил тактику и стал оскорбительно насмехаться над Хельгой, над ее манерами, над ее богатырской грубой внешностью. Это, к удивлению самого Одноглазого, быстро возымело действие и заставило жену смириться с главенством мужа.

– Я еще не все дела в этом мире завершила. Я еще за сына не отомстила.

– Кто-то разрешил тебе вернуться сюда?

– Я хотела узнать, как погиб мой Снорри…

– Я спрашиваю, дура, кто тебе разрешил вернуться…

– Я хотела…

– Мне наплевать на то, что хочет какая-то неумная и неотесанная деревенщина. Узнавала бы у себя в Доме… Узнать… Я бы тоже хотел это узнать. Но знаю только, что его убил в поединке сотник русов. Все? Узнала? Большего я сам не знаю. Тогда убирайся, не то я прикажу и из имения тебя выгнать. Плетками по твоей лошадиной спине и свинячьей заднице… Чтобы скакала, как лошадь до самого родительского дома. Пусть твоя деревенская семейка порадуется твоему возвращению.

– Ты даже в такой тяжелый для нас обоих час… – начала она укорять, но, к удивлению Торольфа, сама в атаку не пошла.

– У меня действительно тяжелые времена, – сознался он с насмешкой, снова поворачиваясь к очагу и протягивая к огню руки. – И ты мешаешь мне, как всегда мешаешь всем. Умного совета от тебя дождаться невозможно, а твои манеры пугают даже моих закаленных боевых троллей. Они стояли со мной у окна, когда ты приехала. Я предложил им в подарок такую женщину для развлечений. Они посмотрели и испугались твоей физиономии. Тролли тебя пугаются. И мне ты портишь настроение. Убирайся, я сказал…

– Я приехала помочь тебе, – сказала Хельга на удивление мирно.

Торольфу показалось, что голос Хельги прозвучал намного ближе. Он резко посмотрел через плечо и едва успел сделать шаг в сторону, чтобы ее нож прошел мимо его шеи и только чуть-чуть поцарапал плечо.

– Троллям меня!.. А тебя Хель заждалась в подземном царстве…

Торольф стоял перед ней безоружный и слегка растерявшийся, хотя не страх испытывал, а только насмешливое любопытство. Но воинский инстинкт сработал в ярле, и он ждал, когда она начет новую атаку, чтобы перехватить вооруженную руку. Он уже просчитал ситуацию и понял, что, перехватив руку, просто чуть-чуть подтолкнет Хельгу, и она упадет лицом в горящий очаг. Но Хельга или сама чего-то ждала, или не решалась на новый удар. И в этот момент открылась дверь, и в комнату с обнаженным кинжалом в руке быстро вошел Торгейр. Это было кстати, потому что помощник отвлек внимание Хельги, и Торольф успел сделать шаг на сближение, чтобы перехватить руку с ножом. Но Торгейр сделал быстрый скачок и метнул свой кинжал. Торольф хорошо знал, как умело пользуется помощник этим оружием. В какое-то мгновение Одноглазый даже посчитал, что с Хельгой уже покончено, но тут с удивлением почувствовал, что кинжал скользнул по его поднятой руке, только разрезав рукав чуть выше стального налокотника, ударился рукояткой о сам налокотник, изменил направление и пролетел мимо. Но если бы не поднятая рука, кинжал попал бы в горло Торольфа.

Ярл остановился, поймал взгляд Торгейра и все понял. Тот после промаха смотрел загнанной в угол крысой. И Хельга отступила на шаг.

– Меч! – ее голос прозвучал, как команда полководца. – Убей его…

Торгейр пришел в себя и сразу выхватил меч, но было уже поздно. Хельга отступила, оставила проход открытым, а Торольф легко и быстро, так быстро, что она не успела ударить, проскочил между женой и очагом к своему мечу, не вытаскивая его из ножен, сделал отмашку, и ножны слетели сами, ударив Хельгу по лицу, а Одноглазый оказался уже рядом с Торгейром. Но как хорошо тот владел кинжалом, так же плохо общался с мечом. Одного ложного выпада хватило, чтобы помощник сделал шаг не в ту сторону, и быстрая горизонтальная отмашка распорола ему живот. Все закончилось.

Торольф хотел сразу же расправиться и с Хельгой, но вовремя остановил руку. Ее следовало еще спросить кое о чем. А спрашивать у мертвых бесполезно.

В дверь вбежали привлеченные шумом трое воинов. Торольф сразу определил, что это воины не из тех, что прибыли с женой.

– В цепи эту убийцу и в подвал… – распорядился ярл. – И палача позвать из Ослофьорда. Допрашивать ее я буду сам. Тех… Семь десятков, что с ней прибыли… Сразу на мыс… По десяткам распределить в разные концы… Пусть русов встречают… И присматривать за ними внимательно, если что-то будет не так, пусть арбалетчики расстреляют их…

Хельга в дверях обернулась:

– Ты умышленно послал Снорри на смерть. Я это знаю…

– На смерть умышленно я пошлю только тебя… – сказал Торольф и вдруг улыбнулся, почувствовав прилив сил. Пальцы рук его больше не дрожали. Этот маленький эпизод вернул Одноглазому способность ясно мыслить и действовать адекватно обстановке. Он родился воином и всю жизнь был воином. И даже такая небольшая схватка вернула его в мир воинов. То есть Торольф Одноглазый стал самим собой – энергичным, предприимчивым, хитрым и хищным…

* * *

Гунналуг, проводив взглядом четверых стражников, верхом выезжающих за ворота, опять же взглядом проверил, как пятый стражник закрыл за ними ворота, послушал быстро удаляющийся цокот копыт и только после этого вернулся в башню. Там, на первом этаже, между спуском в подвал и комнатой кузнеца Торкеля помещалась еще одна маленькая комнатушка, отданная под жилье старой колдунье Торбьерг. Судьба этой старухи была чем-то похожа на судьбу Торкеля. Старуху обвинили в наведении порчи на дочь одного из младших ярлов Дома Синего Ворона и по приговору старшего ярла должны были посадить на кол, но Гунналуг тогда сумел отследить, что сглаз был наведен с другой стороны, он даже знал с какой, но сказал это ярлу только на ухо. Ярл, однако, поверил и отдал колдунью Гунналугу в помощницы.

Помощница, конечно, из Торбьерг была никакая. Правда, это именно она делала порошок для магических огненных треугольников, про которые Гунналуг знал из книг, но которыми раньше не пользовался. А Торбьерг пользовалась и научила этому тогда еще довольно молодого Гунналуга. Но в целом она, сама будучи колдуньей совершенно безграмотной и неумелой, постоянно ругала за неумение Гунналуга. Он, зная свою действительную силу, которую Торбьерг из-за своей слабости просто прочувствовать не могла, относился к старухе снисходительно и все терпел. Когда птица сидит на высокой скале на склоне горы, на которую в первый раз едва-едва взлетела, и посматривает на мир под собой, она себя считает самой высокой, вообще не принимая в расчет гору. Гунналуг чувствовал себя горой, а старая колдунья была птицей, что сидит на склоне и даже не смотрит на вершину, потому что туда взлететь с ее крыльями невозможно. Тем не менее старая Торбьерг была представительницей совсем другой школы, хотя, скорее всего, как и все колдуны, имела в корнях основу, уходящую в землю Туле, и эта другая школа иногда, посредством советов старухи, давала свой урок уже опытному и могущественному Гунналугу. Беда была в том, что у старухи не было системы, по которой ее учили. И в одних областях магических знаний она была на высоте, в других полностью проваливалась, и это не давало ей возможности обрести действительную силу.