Текст книги "Остров Русь (сборник)"
Автор книги: Сергей Лукьяненко
Соавторы: Юлий Буркин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Насчет лица и насчет мата я понял. А вот насчет звонка…
Стражник молча просунул в окошечко коровий колокольчик. Иван в сердцах плюнул, но правом воспользовался. Полегчало. Сел в углу темницы на чугунную богатырскую парашу и откупорил бутыль. После нескольких глотков почувствовал, что сил прибавилось, а в голове просветлело.
– Ох Марьюшка, ох уважила, – нежно прошептал он, лаская бутыль. – И закусочку не забыла…
Он разломил каравай и с удивлением уставился на выпавшую оттуда грамотку.
– Неспроста, – прошептал дурак. – Или спроста? Хорошо, что я азбуке обучен.
Развернув бересту, Иван прочел:
Миленочек! Сразу два горя у меня. Дядька Черномор в ванне утонул, а тебя пес В. в тюрьму засадил. Первому горю не помочь, а со вторым справимся.
В каравае спрятаны вещи хитромудрые, что бежать тебе помогут. Во-первых – пилка-самопилка, во-вторых – лесенка-чудесенка {55} , ну а в-третьих – лом-самолом. К ним в придачу – кепка-невидимка. Дружок твой, Емеля, с ейной помощью гнева княжецкого избег, у меня под кроватью спрятался. Друг твой – такой затейник, за тебя горой стоит.
Да учти, милый, вещам мудреным надо в стихах приказывать, иначе не понимают. Ты уж постарайся. Как убежишь, приходи ко мне.
Твоя М.
Заинтригованный Иван растребушил каравай и нашел: маленькую пилку, вроде тех, какими модницы ноготки полируют, изящный медный ломик в кожаном чехле и маленькую бамбуковую лесенку. Кепку-невидимку, как ни искал, найти не смог. Видать, уж больно невидима была.
Бережно подобрав и съев все хлебные крошки, не от голода, а от высоких моральных устоев, Иван задумался. Как же пустить в дело хитрую снасть? И как ей приказывать?
Но не зря Иван-дурак с боянами общался. Смекнул, что любой дурак может сладко петь, коль нужда заставит. Откашлявшись, Иван приказал:
Ну-ка, пилка-самопилка,
Что моя прислала милка!
Пилка встрепенулась.
Из неволи выручай,
Дырку быстро проточай!
Презрительно фыркнув, пилка улеглась на место. Видать, не те слова дурак сказал. Но Иван не сдавался:
Пилка, встань передо мной,
Словно лист перед травой!
Встала.
Проточи-ка стену, пилка,
Чтоб остались лишь опилки!
Пилка метнулась к стене темницы и с визгом принялась ее распиливать. Летело каменное крошево, дурак на радостях бил в ладоши. Наконец в стене образовалась порядочная дыра, в которую Иван и протиснулся.
– Ну хорошо, – озадаченно сказал он, оглядевшись. – И что же я буду делать в соседней камере?
Иван действительно попал в соседнюю камеру. Темно в ней было, хоть глаз выколи. Ох, точнее надо было указывать пилке задание! А она тем временем не унималась, а все точила и точила камень. Видать, пока все не разгрызет, как приказано, в опилки, не остановится.
– Дурак я, дурак… – простонал Иван.
– Иванушка! – прогремел троекратный вопль, и из темных углов бросились к нему друзья – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович! Они-то и сидели в соседней камере!
С ног до головы в цепях тяжелых, богатыри радостно били Ивана оковами по голове, а Добрыня приговаривал:
– Не чаяли и увидеть снова! Уважил стариков, уважил!.. Ослобонил! Ах ты ж соколик наш! Спаситель!
Когда первая радость утихла, вновь встретившиеся друзья отхлебнули из Марьиной бутыли, и Илья грустно сказал:
– Эх, коли б не цепи чугунные, не удержали б нас стены каменные! Разнес бы я тюрьму по кирпичику, раскидал бы стражничков по Киеву! А собаке князю – морду набил!
– Морды будем позже бить, – успокоил его Иван. Достал лом и повелел:
Эх, лом-самолом,
Сотвори крутой облом!
Сбей с дружков оковы на пол,
Так, чтоб пот с них не закапал!
– А при чем тут пот? – удивился Попович, пока лом-самолом освобождал их от цепей.
– Для рифмы, – туманно объяснил Иван.
Лом-самолом тем временем выполнил работу и с мягким звоном переломился пополам.
– Одноразовый, – догадался Алеша. – Ничего, все равно неплохо.
Илья Муромец подошел к двери и заорал:
– Охохонюшки!
Одним могучим пинком он вышиб дверь с петель. По коридору забегали испуганные стражники. Друзья гордо вышли из темницы и в замешательстве остановились. Темницу-то, оказывается, опоясывала стена чугунная во сто сажень вышиной, поверху колючкою железной опутанная.
– Ломать не буду, – заупрямился Илья. – Все пальцы заножу.
– Друзья! Я знаю тайный ход! – воскликнул Добрыня и откинул чугунную крышку, закрывающую глубокую яму.
– Ну и амбре, – брезгливо заметил чистоплюй Попович.
– Естественно. Заморское изобретение, канализацией называется. Сюда параши выливают, и по подземному ходу все в Днепр течет. Спускаемся!
– Как? – дельно заметил Илья. – Прыгать-то высоко, расшибемся.
Гордый дурак достал из-за пазухи лесенку-чудесенку и скомандовал:
Эй, волшебное творенье,
Гордость стольных городов,
Ну-ка, всем на удивленье
Нас спусти до дна иль днов!
Лесенка мгновенно вытянулась вниз и приятным девичьим голосом произнесла:
Заплати-ка пятачок,
Вмиг поедешь, дурачок!
– Чего?! – завопили богатыри, хватаясь за булавы.
– Хочу – шучу, – отбрехалась лесенка. – Не боись – становись!
Друзья встали на перекладины, и те быстро поехали вниз. Добрыня напряженно поморщил лоб, а потом спросил:
– Слушай, а не могли бы мы с этой лесенкой просто на стену взобраться?
Покрасневший дурак соврал:
– Не могли… Я высоты боюсь.
Речь его прервало погружение. Когда богатыри вынырнули и отплевались, Илья укоризненно сказал:
– Что ж ты про дно-то упомянул?! Нам бы и на поверхности дерьма хватило!
– Ничего, – храбрился Иван. – Нам бы только канал, что к Днепру ведет, найти…
– Ищем! – приказал всем Добрыня. И работа закипела.
…У днепровского берега, на окраине Киева, там, где бабы белье полощут, а девки по весне голыми купаются, вода забурлила, и на поверхности показались четыре изрядно перемазанные головушки.
– Халтурщики! – ругался Иван-дурак. – Это ж надо – полдороги до Днепра самим прокапывать пришлось! Ох, пожалуюсь князю…
Однако, вспомнив, что князь им теперь – не защита, Иван замолчал, закручинившись. Добрыня, оттираясь, ласково похлопал его по плечу:
– Ничего, Иван! Русь велика! Схоронимся от пса смердячего. Вот отмоемся маленько и…
– К Марье-искуснице, – докончил Иван.
– Точно! – оживился Алеша. – Дело говоришь. Потри-ка спинку.
Глава седьмая,в которой речь идет о полчищах несметных и свадьбе скорой
Попарившись в Марьюшкиной баньке, похлебав кваску и зажевав на скорую руку белорыбицу, три богатыря да Иван-дурак отдыхали на лавках дубовых. Вокруг них суетился Емеля. Стряхивал пыль с булав, отирал пот со лба Ильи и поминутно спрашивал:
– Так ты говоришь, тут она и рассмеялась?
Дурак кивал.
– Эх, знать бы раньше, штаны бы скинул. Пусть ухохочется, – сокрушался Емеля. – Эх… Что делать-то будем, братья-богатыри? Бунтовать?
Богатыри презрительно посмотрели на Емелю, но все же снизошли до ответа.
– Негоже русским богатырям Киев-град разорять, – степенно молвил Илья.
– Лучше схоронимся, – обронил Добрыня.
– Тем более что и по шеям надавать могут, – добавил Алеша. – Вставай, Иван! Пора. Прощайся с Марьюшкой. – И добавил, ухмыльнувшись: – Я-то теперича вроде как и незнаком с ней вовсе…
Пропустив последнее мимо ушей, Иван прошел в Марьюшкину горницу. Искусница сидела у окна и, близоруко щурясь, вставляла нитку в иголку. Рядом лежал прохудившийся сарафан.
– Марья, давай попрощаемся трогательно, – застенчиво сказал дурак.
– Трогательно нельзя, неприлично, – вздохнула Марья. – Черномор еще и обсохнуть-то не успел после утопления, а ты уже руки распускаешь… Иди, я тебя без троганий приголублю…
Через несколько часов степь русская гудела под копытами богатырских коней. Впереди мчались Илья Муромец и Иван-дурак, за ними ехали Добрыня с Алешей. Замыкал отряд Емеля на саврасой кобыле. Он поминутно вздыхал, вспоминая то ли печь теплую, то ли – Несмеяну бесстыжую. Долго ли, коротко ли они ехали, то никому не ведомо. Но вот Илья Муромец насторожился и, приставив к глазам ладонь, всмотрелся в даль. Все повторили его жест и увидели на горизонте сплошную стену пыли.
«Полчища несметные!» – догадались богатыри.
«Богатыри!» – догадались полчища {56} и повыхватывали сабельки острые да мечи тяжелые.
– Что делать будем? – нарушил напряженное молчание Илья Муромец.
– Отступать, – с готовностью предложил Попович.
– К собаке-князю в зубы? – иронично спросил Добрыня. – К тому же полчища в Киев и направляются. Догонят.
– Так постоим за землю Русскую! – вскричал Иван, доставая булаву. – Не пройдет тута тать половецкий!
Друзья с сочувствием посмотрели на булаву, но спорить не стали. Выхода все равно не было.
Полчища надвигались. Алеша торопливо слез с коня, упал на колени и стал молиться:
Создай, Боже, тучу грозную,
А из тучи той – с градом дождя!
Али еще каких осадков!
Землетрясений и торнадо!
Разметай полчища несметные,
Помоги нам, защитничкам…
– Долго надо молиться? – поинтересовался Добрыня, с любопытством глядя на безоблачное небо.
– До перемены погоды, – прекращая молиться, сказал Алеша.
– Не пойдет. Хороший метод, но больно медленный. Полчища уже близенько.
– По щучьему велению, по моему хотению, поверните назад, полчища несметные! – робко попросил Емеля. Эффект был не больший, чем при попытке насмешить царевну. Иван, вспомнив знаменитую попойку, вздохнул.
Полчища приближались.
Вперед выступил Добрыня. Он помахал булавой и предложил:
– Выходите-ка со мной на честной бой! Не все сразу, а по одному, паскудники! Цепочкой. Буду я вас в сырую землю всаживать, хорошо здесь рожь уродится наперед год!
Иронически расхохотавшись, полчища прибавили ходу.
– Ничего не выйдет, – грустно заметил Илья. – Вижу уже я врага своего заветного, Змея Тугарина. Не пойдет он с нами на мировую.
– Э! Это мой враг! – возмутился Алеша. – Я его раз двадцать убивал!
Добрыня согласно покивал.
– Это наш общий враг, – сурово сказал Илья. – Значит, так. Я бьюсь со Змеем, а вы, подельщики, с полчищами несметными. Ты же, Емелюшка, езжай следом и подбирай трофеи, что у печенегов из карманов будут вываливаться. Особенно аккуратно бутылки подбирай, разобьются – накажу. Если у кого из печенегов зубы золотые будут выбиты, ты их собирай и складывай пока в котомочку. После боя рассортируем.
И закипела кровавая сеча!
С первого же удара о голову Змея у Ильи сломалась булава. Тогда он ловко выхватил кого-то из полчищ несметных и привычно стал молотить супротивничков им, приговаривая:
– Ах и крепкий татарин, не ломается! Не ломается да не сгинается! {57}
– Я не татарин, я печенег! – орал несчастный.
– А то не твое собачье дело. Повелю – так и китайцем будешь! – между делом ответил Илья.
Добрыня сражался мечом булатным. Как махнет – так улочка, размахнется – микрорайон. Следом ехал Алеша и ловко топтал конем упавших. Временами он стрелял вперед из лука каленой стрелой, приговаривая:
– На кого упадет, тому водить.
А Иван-дурак носился по всему полю, мотая булавой. Вспомнив наказы отцовские, он бил с размаху и был приятно удивлен эффектом.
В пылу боя он с упоением наблюдал отдельные его моменты. Вон Емеля ужом крутится меж печенегами, обчищая их карманы. Вон Илья колотит Змея по голове шапкой, наполненной землей греческой. И где достал, непонятно. Вон Добрынюшка следующий квартал расчищает. Вон Алешенька молодецким посвистом супостатов пугает. Вон на лихом коне поп Гапон удирает, а в поводу у него – ломовая лошадь, к которой Алена Соловьинишна привязана… Гапон?! Иван бросился было следом, но жаркая сеча помешала ему поймать предателя. Зато он успел заметить отрытый в сторонке окоп полного профиля, из которого глазели на происходящее несколько боянов во главе с директором. Один записывал что-то на грамотку, другой меланхолично мурлыкал веселый мотивчик. За их спинами подпрыгивал зеленоволосый боян, размахивая саблей, но в бой не вступая.
В скором времени полчища стали сметными. Потом весьма умеренными. А затем и последние остатки печенегов бросились удирать. Друзья съехались и утерли со лбов трудовой пот.
– Убил Змея-то? – ревниво поинтересовался у Ильи Алеша.
– Как всегда, – важно ответил Муромец, отбрасывая печенега, которым дрался сегодня. Добрыня на лету поймал ворога и привязал его к седлу, приговаривая:
– А не думай, тать, что легко отделался, ты пойдешь к нам в полон, пойдешь пленничком!
– На фига он нам нужен, печенежина? Али выкуп за него дадут богатенький? – поинтересовался Алеша.
Добрыня задумался и смущенно ответил:
– Да нет, вряд ли. Но положено ведь кого-нибудь в полон взять.
И продолжил упаковку пленного.
– А где Емеля? – встрепенулся Алеша. – Он же трофеи собирал, я точно видел!
Действительно, Емели нигде не было. Друзья поискали его немного, после чего скорбно переглянулись.
– Погиб, – изрек общее мнение Илья. – Затоптали его, и косточек не осталось.
Друзья скорбно стянули с голов шлемы железные. Подытожил Илья Муромец:
– Жалко Емелю, хоть и слабоват был. А еще жальче трофеи несметные… Что ж, друзья, поехали дальше.
И они поехали.
…А безвременно похороненный друзьями Емеля в это время уже подъезжал к Киеву. В глазах его блестели крупные слезы. Временами он опускал очи долу и скорбно шептал:
– Не корысти ради, а токмо волею пославшей меня любови… Ох, богатыри, не узнайте, а узнаете – не прогневайтесь, а прогневаетесь – так не бейте, а побьете – так не до смерти…
Саврасая кобыла насмешливо косила на него лиловым глазом.
…В палатах княжецких Емеля первым делом бросил к ногам Владимира трофеи, после чего гордо потребовал:
– Не вели казнить, вели миловать!
– Обдумаем, – пообещал Владимир, косясь на выпавшие из котомок трофеи: каменья самоцветные, яства басурманские, пуховики китайские и свитера турецкие. Улов был богатым, Владимир уже облюбовал себе свитер приятной красно-бело-синей расцветки и теперь ласково улыбнулся Емеле:
– Здоров ты, парнишка!
– Питаюсь налимом.
– Отъел себе харю, как я погляжу. Откуда товары?
– Из боя, вестимо. Побил басурманов. Вот так я служу!
– А с кем же ты дрался?
– Со Змием ужасным. Похож на корову, рогат и копыт. Я Змия пинком уложил в одночасье, а после был прочий вражина побит.
Владимир с сомненьем покачал головой. И неожиданно заорал:
– А много ль корова дает молока?
– Не выдоишь за день, устанет рука, – пролепетал Емеля.
– Все ты врешь, – устало сказал Владимир. – За тряпки, конечно, прими благодарность, но все же придется тебя наказать.
– О Солнышко наше, не надо, спасибо, позволь мне отсюда домой убежать! – взмолился Емеля.
– Кончай рифмоплетство! – осатанел князь.
– Немедля кончаю, – пискнул Емеля.
Князь помолчал, потом строго сказал:
– Вот что. Ежели ты, врун, покаешься, скажешь, откуда трофеи на самом деле, голову рубить не будем. Вместо того – выдам тебя за Несмеяну… тьфу, Несмеяну за тебя, вечно путаюсь. Согласен?
Обалдевший Емеля быстро кивнул. Князь спустился с трона, обнял его за плечи и доверительно сообщил:
– Понимаешь, зятек, Иван-дурак Несмеяну опозорил.
– А я думал, он только ширинку расстегнул, – закручинился Емеля.
– Да не в том смысле! Какой ты глупый, настоящий царевич. Иван отказался Несмеяну в жены брать. Позор?
– Позор, – неуверенно согласился Емеля.
– Вот ты сей позор и покроешь. Человек простой, сразу видно – из народа. Людям это понравится. Ладно, сейчас я невесту твою кликну, ты про подвиг расскажешь. Только не ври!
Вскоре по зову пришли Несмеяна и Василиса Премудрая (она же – Прекрасная). Емеля, пожирая Несмеяну глазами, стал рассказывать о богатырском подвиге, не забывая и свое скромное в нем участие.
– Да-а, – протянул удивленный Владимир. – А я на богатырей бочку катил, собирался им головы поотрубать. Бывают, бывают и у нас, князей русских, ошибочки. Что ж мне делать? Может, советников разогнать или Избу Советов подпалить?
– Зачем же крайние меры, милый? – удивилась Василиса. – Прикажи верным боянам, пусть они песенки поют о твоих терзаниях и страданиях за народ русский. Так испокон веков делалось и всегда прокатывало. А то выйди к народу и крикни: «Люб я вам аль не люб?!» Только не забудь перед этим стражничкам жалованье повысить и вокруг народа тройным кольцом поставить… А на советников неразумных не гневайся. Они тут ни при чем, один Гапон воду мутил.
– Гапона не трожь, – огрызнулся Владимир. – Какой ни есть, а в домино отменно играет, галстук завязывать умеет, боянов высмеивает знатно. Как придет с повинной, так и разберемся.
Наступило молчание. Нарушил его Емеля, который, поглаживая руку Несмеяны, спросил:
– А свадебку когда сыграем?
– Свадебку? Через недельку. Надо бражки наварить, налог свадебный с горожан собрать, ликование народное организовать… – Владимир поочередно загибал пальцы. Потом уставился на Василису и задумчиво произнес: – Что-то о тебе мне Гапончик говорил… Он, конечно, под подозрением, но просьбу его уважим… А! Вспомнил! Мечтал он тебя в сережках самоцветных увидеть, что я тебе на свадьбу дарил! Давненько ты их не носишь.
Василиса незаметно побледнела и, ломая руки, сказала:
– Как скажешь, милый. Надену.
На том и закончился этот содержательный для наших героев день. Оставим же их в тот момент, когда все они, кроме Василисы, пребывают, похоже, в приятном расположении духа.
Глава восьмая,в которой сперва выясняется, что бежать некуда, а потом – что этого и не нужно
Долго ли, коротко ли шли богатыри с Иваном да с пленным басурманом, пока не вышли к морю синему.
– Странно мне это, – сказал Илья озадаченно. – Думалось, Руси-матушке конца-края нет…
Пленный печенег задергался, явно желая что-то сказать.
– Развязать? – спросил Иван с готовностью.
– Погодь, Ванюша, – остановил его Алеша Попович. – Дай сперва слово ему смолвлю.
Он строго посмотрел на басурмана:
– Учти, враг, ежели напрасно беспокоишь, вмиг голову снесу, а ежели с пользой – восвояси отпустим. – А Ивану шепнул: – Так и так от лишнего рта избавимся.
Пленник согласно закивал. Дескать, с пользой, с пользой, сказать только дайте!
– Что ж, развяжи его, Ваня, коли жизнь ему не дорога, – сказал Алеша и принялся демонстративно водить точильным камнем по лезвию меча.
Иван снял повязку с лица печенега, тот жадно глотнул воздуха и заговорил:
– Я есть картографф, ветрографф и гидрографф собаки-хана печенежского. Весь дорог, рек да порог на Руси знаю…
– Говорил я, не зря языка взяли! – обрадовался Добрыня. – Признавайся, тать, где мы можем от гнева княжецкого схорониться да предателями не прослыть?!
– Нет у меня разумения сего иметь, – сказал печенег, косясь с опаской на Алешин меч. – Могу поведать лишь, как Русь ваш, матушка, устроен. А там вы уж сам решать.
– Давай, пес, рассказывай, – согласился Добрыня.
Разочарованный Алеша вернул было меч в ножны, но когда печенег начал свой рассказ словами: «Русь ваш невелик есть…» – вновь проворно его выдернул и занес над басурманской головой.
– Велик, велик, – пролепетал тот испуганно, – только размером мал.
– Во-во, – сказал Алеша, – точнее формулировать надобно. А то, не ровен час, беда случится…
– Мал размером ваш Русь… – снова начал печенег речь свою. И вот что из рассказа сего богатыри узнали.
Русь, оказывается, – остров в океане. За неделю его по периметру на добром коне обскакать можно запросто. Четыре реки на острове сем: самая большая – Смородина, поменьше – Волга, Днепр да Москва-река. На реках сих и стольный град Киев стоит, и десяток городишек провинциальных с деревушками окрест. А посередь Смородины опять же островок – царство Кащеево. В царстве том только малый лесок да болота кусок. И замок самого Кащея еще. Вот и вся география русская.
А в недрах земных – ни серебра, ни злата, ни урана какого-никакого. Сплошь – базальтов монолит, лишь слюда есть да графит…
Обидно Ивану стало за землю Русскую.
– Что ж вы, печенеги да половцы, так и прете на нас, коль нет у нас ничего?
– Есть у вас то, что ни в какой другой земля нет, – ответил басурман искренне. – То скатерть-самобранка, гусли-самогуды, ведьмин студень да прочий хабар! Цену купцы с большой земли за все это дают немереную. То ль из корысти какой, то ль из интереса научного.
– Вот, значит, что вам надо, – вымолвил доселе молчавший Илья Муромец. – Что ж, и змеи многоглавые за морем не водятся?
– Не водятся, – подтвердил печенег.
– Скучно, знать, живут там.
– Скучно, – согласился тот.
– А зелено вино-то есть у них?
– Это есть.
– Тогда еще ничего, – кивнул Илья. – Что ж, ладно, Ваня, отпусти ты его с миром. Недосуг нам с ним возиться, своих дел хватает.
Развязал Иван пленника, тот и был таков. Поминай как звали. А богатыри с Иваном призадумались.
– Некуда нам, братья, и бежать-то, выходит, – сказал Илья после долгого молчания. – Да и негоже нам, богатырям русским, словно татям ночным, во степи хорониться. В Киев вертаться надобно, челом князю бить. Какой ни есть, а владыка отечества. Пущай решает – казнить аль миловать… Да и вовсе бежать нам не следовало. Сгоряча это мы, не подумавши.
На том и порешили.
* * *
…Вот входят богатыри в стольный Киев-град, головы понуривши. Смерть лютую чают. Что за диво?! Народ по обочинам стоит, славу им поет, шапочки в небо подкидывает. А глашатай князев вдоль дороги бежит, выкрикивает периодически:
– Внимание, внимание! Слава русским богатырям да дураку Ивану – за компанию!
– Видать, совсем оборзел собака-князь, – нахмурился Илья. – Указ издал, чтоб встречали нас с почестями. Заманивает.
Когда глашатай в очередной раз пробегал мимо богатырей, Илья изловчился и поймал его за шкирку.
– Признавайся, злыдень, издал князь указ? – спросил он грозно, придвинув лицо глашатая к своему, нос к носу.
– Издал, – прохрипел тот.
– И о чем сей указ?
– О том, чтоб вас, как в Киев воротитесь, встречать с почестями.
– Так я и думал, – с торжеством и обреченностью одновременно произнес Илья, отпуская глашатая. Тот быстренько отполз в сторону – от копыт подальше.
– Слыхали? – обернулся Илья к остальным.
Алеша печально кивнул. А Добрыня изрек:
– Сказал бы я, что о князе нашем думаю, да благородство не позволяет.
Алеша, соглашаясь, вновь печально кивнул.
«Ну, снова про политику начали, – подумал Иван. – Опять беды не миновать…» И предпринял попытку отвратить неминуемое:
– Братцы, мы ж с повинной идем!..
– Молчи, сопляк! – осадил его Илья решительно. – Я передумал. С боем к князю пойду.
– Один за всех! – обрадованно вскричал Алеша.
– И все за одного, – отозвались богатыри и пришпорили коней.
Иван, не зная, что и думать, помчался следом. Не казнят, так на Несмеяне поженят. Хрен редьки не слаще…
А народ все шапки кидал.
…В терем княжецкий влетели они, не слезая с коней. Вмиг сени миновали и ворвались в трапезную. А там – пир горой! Гостей да собутыльничков – видимо-невидимо!
Как узрел Владимир Красно Солнышко богатырей с мечами наголо, потемнел челом. Но сдержался, встал с кубком в руках и таковы слова молвил:
Гляньте, гости мои – бояре да богатыри,
Вот и прибыли на пир герои русские,
К князю русскому – без уважения.
Но не стану за то я серчать на них,
А, напротив – поклонюсь с благодарностью —
За победу над ратью несметною
Да за службу земле нашей честную!
И, сказав сие, опрокинул князь чашу, а затем поклон богатырям отвесил.
Богатыри стояли потупясь. Правду князь говорит али ерничает?
Тишина над столом воцарилася.
«Ёрничает, – решил все же Илья, – издевается». И открыл было рот, чтобы как-нибудь пообиднее князя оскорбить, но тут же и закрыл. Только выдавил:
– О-о… – и пальцем на Емелю указал.
Богатыри и Иван уставились в указанном направлении.
А Емеля начал было под стол сползать, но понял, что это его не спасет, и закричал истошно:
– Ребята?! Приехали?! А мы тут пьем за вас, ей-богу! Садитесь! Ну че вы как не родные-то, а?!
Иван-дурак вмиг прослезился. И тоже закричал:
– Емеля! Брат! А мы уж думали, погиб ты! А ты, значит… ты, значит… – И тут до него дошло: – А ты убег, значит? И трофеи, ирод, прихватил?!!
– Да ты что, Ваня! Как ты мог подумать? – очень правдоподобно оскорбился Емеля. – Не убег я, а о подвиге вашем князю сообщить поспешил. А трофеи захватил как вещественное доказательство.
– Ну, не так, зятек, все было, положим, – тихонько сказал ему князь. А во всеуслышание продолжил: – Ты, Иван, говори-говори, да не заговаривайся! Емеля со дня на день зятем моим будет!
– Зятем?! – обрадовался Иван. – Добился, значит, своего! Выходит, князь, за меня ты свою дочку отдавать не станешь уже?
– За тебя? – презрительно фыркнул Владимир, словно такого разговора никогда и не было. – Ну ты, Иван, загнул! Ты, спору нет, герой, конечно… Однако ж, если б я за каждого героя дочь свою отдавал… Она б у меня давно б уж сама матерью-героиней стала!
Тут сидящие за столом громогласно заржали, и обстановка разрядилась окончательно. Богатыри, сунув мечи в ножны и соскочив с коней, коих дворовые сейчас же из трапезной вывели, уселись за стол подле князя и присоединились к общему веселью.
Лишь Добрыня Никитич невесел был. И Ивану ясна была грусть его. Знать, опять он хотел у Владимира сватать девку Забаву Путятишну. Думал, князь не откажет на радости… Да Ивану услышал он отповедь и просить не решился зазнобушки. Убоялся облома позорного.
А веселье катилось своей чередой. Вот уже Емеля через стол полез с дураком целоваться, вот Алеша свой коронный тост – «за прелестных дам» – произносит… Вот невесть откуда взявшийся боян Лапкин славу трем богатырям кричит. Вот Владимир-князь, с Ильей обнявшись, признается клятвенно: «Да, прав ты, Илюша, собака я!» А тот в ответ: «Да ведь и сам я, князь, собака!..» И пьют они на брудершафт, икрой заморской, баклажанною {58} , закусывая…
Тут было выполз Иван-дурак из-за стола – к Марье-искуснице потянуло, да остановил его князь гневным окриком:
– Куда это ты, добрый молодец, намылился?! Аль не сладко тебе мое кушанье?
– Сладко, княже, – принялся оправдываться Иван, – да дел по горло…
– Нет уж, ты постой! И у меня к тебе дело есть! Подь-ка сюда!
Приблизился Иван к князю опасливо.
– А ну-ка, молодец, примерь сей шелом на буйную свою головушку, – протянул князь ему богатырский головной убор.
Надел Иван шлем, тут Владимир невесть откуда булаву трехпудовую выхватил и ударил его по головушке. Засверкали в глазах дурака звездочки.
– Будь же богатырем княжецким отныне! – воскликнул Владимир. Иван, ошеломленный, под гогот сотоварищей шатаясь двинулся к выходу. {59} Не понял еще счастья своего богатырского.
И лишь снаружи, на воздухе, опомнился: «Богатырь! Я – богатырь! Сбылось повеление отцовское! Сбылась мечта моя заветная!..» И с мыслею этой кинулся он со всех ног к месту своего проживания.
– Маша! Маша! Богатырь я! – закричал он с порога.
Словно солнышко ясное выглянуло. То Марья-искусница из светелки своей выплыла:
– Здравствуй, здравствуй, мой милый Иванушка. Люб ты был мне еще в добрых молодцах, а теперь – просто словом не вымолвишь. – И раскрыла девичьи объятия.
Шагнул Иван через порог, руки пошире расставив, да запнулся и рухнул, до объятий не дойдя.
– Ужель ты, Ванюша, во хмелю ко мне явился?! – воскликнула Марья, склонясь перед ним и принюхиваясь.
– Во хмелю, – покаялся Иван-дурак.
– А скажи-ка ты мне честно, Иванушка, – продолжала она подозрительно, – в ванне долго сидеть ты не любишь ли?
– Вот этого за мной, ей-богу, не водится! – обрадовался Иван. – Я совсем в этом толку не ведаю: в детстве сажа мне в кожу так въелася, что отмыть все равно не сумею я!
– Слава богу, а то испугалась я, – вновь расцвела Марья, – а что черненький, даже мне нравится.
Сказав сие, наклонилась Марья пониже, тут и облобызал Иван ее в губы жаркие.
Вдруг взгрустнула Марья:
– Вот и с Черномором у меня все так же хорошо начиналось…
– Эх, Маша, нам ли быть в печали! – воскликнул Иван, поднимаясь. – Я теперь – богатырь, ты – вдова богатырская! Был бы жив Черномор, он бы за тебя порадовался!
Он уселся на табурет, а Марья хоть и усомнилась в верности последних слов его, но промолчала благоразумно, достала из кармана пригоршню семечек, и принялись они их лузгать, друг другу в глаза заглядывая, улыбаясь и жмурясь от удовольствия.
Засим и оставим их.
