Текст книги "Остров Русь (сборник)"

Автор книги: Сергей Лукьяненко

Иван бежал за Бояном резвым богатырским шагом. Когда Боян подозрительно оглядывался, дурак делал вид, что бежит в противоположную сторону, и успокоенный певец продолжал свой путь. Скоро они добрались до придорожного камня, и Боян, мусоля во рту палец, принялся громко читать надписи.

– Налево пойдешь – в болоте пропадешь, прямо пойдешь – в кабак попадешь, направо пойдешь – к избе-читальне придешь… Ага!

Боян побежал направо, и заинтригованный Иван продолжил преследование. Вскоре показалась изба-читальня – большое каменное строение, откуда шел нестройный гул, напомнивший Ивану трактир в день большого празднества.

Боян замедлил шаг, пригладил бороду и вошел в двери дубовые. Иван шмыгнул следом.

Огромное помещение, залитое светом десятков свечей, гудело, как растревоженный улей. Повсюду – на лавках у стен, на полу, на кадках с березками – сидели бояны. Некоторые лениво перебирали струны гуслей, другие, насупившись, разглядывали соседей, и почти все похлебывали медовуху из глиняных крынок. Иван, разинув рот, подумал: «Охохонюшки! Все бояны вместе собрались! А ежели, не ровен час, печенеги сюда нагрянут? Без песен останемся!..»

Твердо решив постоять на страже русской культуры, Иван сел в уголок, положил булаву по правую руку, сабельку – по левую и стал ждать. Вначале бояны с подозрением косились на него, потом кто-то хлопнул себя по лбу и громким шепотом сообщил:

– Критик!

Все тут же успокоились, потихоньку поставили на пол крынки с медовухой и приняли благообразный вид. Вовремя, потому что в центр зала неспешно вышел высокий моложавый мужчина с добрыми глазами на суровом лице. ^{44} Достав из-за пазухи маленькие гусли, он призывно потренькал. Наступила тишина.

– Ну вот, все и собрались, – негромко сказал Боян с добрыми глазами. – И хорошо. Скоро начнем песни петь. Рад я, что никакая распутица нам не помеха и даже набег хазаров не помешал приехать всем русским боянам. Дружба наша – залог песен веселых.

– А веселье на Руси есть питие, – гнусавым голосом сказал сидящий рядом с Иваном лысый боян.

Раздался одобрительный смех, и в рядах вновь замелькали крынки с медовухой.

– Верхушкин ^{45} ! – строго посмотрел на лысого председательствующий боян. – Нельзя же так прямо! Вначале песни петь будем, потом разрешаю немного расслабиться. Только тихонько, чтобы простых русичей не пугать. А то, сами понимаете, трудно каждый раз для сбора новую избу искать. Первую избу-читальню, где собирались, народ до сих пор стороной обходит; у синего моря собирались – так после нашего отъезда избу в питейный дом переделали…

– Почему? – ахнул кто-то.

– Потому что запах не выветривался, а книги все – спалили.

– Неправда, половину я вынес! – торжествующе достал из кармана закопченный берестяной свиток боян в первом ряду.

– Ладно-ладно, не будем понапрасну ссориться. Все мы понимаем, что, не будь нас, и читален бы не было. Давайте лучше решим, что сегодня делать будем. Предлагаю разбиться на маленькие группы, спеть друг другу свои песни, а потом обсудить их.

– Да мы и так уже спелись! – протестующе крикнул боян Верхушкин. – Можем сразу все обсудить, а потом веселью предаться!

– Он дело говорит, директор, – поддержал Верхушкина тот самый старенький седой боян, который только что с Иваном и тремя богатырями сидел в кабаке. – Все мы понимаем, что здесь собрались настоящие пивцы… певцы то есть. Профессионалы! Не побоюсь даже сказать, гении. Чего ж нас, гениев, обсуждать? Лучше мы молодежь послушаем, решим, что с ней делать…

– Лапкин ^{46} ! – погрозил ему пальцем директор. – Нам гении не нужны. Нам нужна чистота звука!

Все дружно закивали. А боян-директор продолжал развивать свою мысль:

– Помните, как в первый раз мы собрались? Какой разброд был в певческом деле? Отдельные именитые певцы пели в полный голос, а нас и слушать никто не хотел! И вдруг мы собрались кучкой, созвали народ и исполнили концерт «Версты былинные» ^{47} ! Поодиночке нас бы закидали тухлыми кокосами, а когда мы вместе были – побоялись! И пусть кое-кто возмущался некоторой разноголосицей, все равно признано было, что многие из нас имеют слух, а некоторые – голос. Да что говорить, независимо от слуха и голоса все мы сочиняем и собственные былины!

– Кстати, о собственных былинах! – приподнявшись, гневно заявил сидящий на кадке с березкой маленький сутулый боян. – Я сочинил уже столько былин, столько струн всем тут на гуслях перенастроил, такое активное участие в делах ВБО принимал, что мне давно пора организовать сольный концерт!

Сидящий по правую руку от директора боян поднялся и иронически ухмыльнулся:

– Ах, Шнобель ^{48} , Шнобель… Ну зачем вам сольный концерт? Сольных – не надо. Когда бояны вместе поют, не так заметно, кому чего не хватает!

– А ты пел сольно, пел! – подпрыгивал на месте боян Шнобель.

– У меня слух есть, – парировал тот и сел.

Заинтригованный Иван толкнул сидящего рядом бояна булавой и спросил:

– Слушай, кто это?

– Боян – ткачев сын ^{49} , – потирая бок, ответил сосед.

– А что такое ВБО?

– Всерусское боянское объединение… Ну ты, критик, и темный! Кто ж нас не знает?!

Пристыженный дурак примолк. А директор ласково потрепал по голове хнычущего Шнобеля, шепнул ему что-то на ушко и объявил:

– Ну что ж, пора и обсудить кого-нибудь. На закуску, так сказать. Лапкин, говорят, вы уже прослушали былины молодых?

Но не успел Лапкин ответить, как из тесной кучки безусых боянов, которые, трясясь от страха, стояли в дверях, вынырнул удивительный человек. Иван-дурак при его появлении поперхнулся медовухой, которую кто-то любезно протянул ему, и стал на всякий случай натягивать боевые рукавицы.

Человек был немолод и на бояна ничуть не походил. Да и вообще не походил он на русича, хоть и сабельку имел, какой любой богатырь бы позавидовал. Но самое удивительное – его волосы и борода имели нежно-зеленый, напоминающий о весне и свежей травке цвет!

– Кстати, о былинах, – заорал он. – Услышав слово «былины», я решил рассказать вам удивительный факт! Слово «былина» происходит от древнерусского слова «быль»! Быль же означает – бывалое, бывшее, то есть уже случившееся и запавшее в память народа! Кстати, о народе! Слово «народ»…

– Ты кто такой? – осадил его директор. – Я тебя раньше не видел.

– Боян я, – раскланиваясь, сообщил зеленоволосый. – Кстати, слово «боян» происходит от…

– А ты не тать лихой? – вскинулся Шнобель. – Не печенег ли? Не кавказец ли дикий?

– Я русский боян, – обиделся тот. – Автор замечательных застольных былин, исполняющихся напевно, вполголоса.

– А почему мы тебя не слышали? – продолжал бдить Шнобель.

– Пару лет назад, – помрачнел зеленоволосый, – шел я по лесу и упал в берлогу. Мне медведь на ухо и наступил. С тех пор я пою тихо, для себя.

– Кубатайчик! – всплеснул руками боян Верхушкин. – Помню, помню я тебя! Ребята, это наш, боян!

Зеленоволосый гордо подбоченился и помахал Верхушкину рукой.

– Да, – задумчиво сказал директор ВБО. – Ситуация. А грамотка, что ты боян, у тебя имеется?

– Вот она.

Директор осмотрел грамотку, понюхал, попробовал на зуб. Кивнул:

– Пойдет. Отлично сделана. Даже лучше, чем настоящая. Садись, боян, с этого и начинать надо было.

Тот плюхнулся на скамью рядом с Иваном и окинул его пытливым взглядом. Потом уставился на булаву.

– Слово «булава»… – начал он…

Иван торопливо сунул ему крынку с медовухой.

– Я не пью, – обиделся зеленоволосый. – Я пьянею от общения, находясь в окружении пьющих. Это имеет ряд следующих преимуществ…

Зажав обращенное к соседу ухо перчаткой, Иван вновь уставился на директора ВБО, рядом с которым уже стоял боян Лапкин.

– Слушали мы сегодня былины северного бояна Куланьяннена, – начал он. Стоящий у дверей толстенький молодой боян глупо улыбнулся и сделал вид, что настраивает гусли.

– Боян голосистый, былины хорошие, – продолжал Лапкин, – но петь их нельзя!

Боян Куланьяннен уронил гусли и выпучил глаза.

– Почему нельзя? – сам себя спросил Лапкин и сам же ответил: – Во-первых, мы таких не поем. Во-вторых, молод еще. В-третьих, уж очень у него былины жестокие. Вот, скажем, былина о сорока богатырях и заколдованном острове ^{50} . В ней богатыри, да даже и не богатыри толком, а добры молодцы, только и делают, что друг друга на кусочки рубят. Такого не бывает!

«Бывает!» – хотел было пискнуть Иван, но, сообразив, что нарушать напряженный полет мысли старого бояна невежливо, промолчал.

– Вот если былину переделать так, чтобы они друг друга не убивали, а понарошку дрались, – продолжал Лапкин, – чтоб булавы у них были соломенные, а кровь – из сиропа клюквенного, тогда петь можно. Есть у вас на севере клюква?

– Есть, – пролепетал Куланьяннен.

– Вот и переделайте. У вас большое будущее, боян. Вы вполне сможете петь колыбельные песенки для детишек малых.

– А если я для взрослых петь хочу? – обреченно поинтересовался северянин.

Все иронически заулыбались. Боян-ткачев сын приподнялся и разъяснил:

– Поймите, Куланьяннен, эти экологические ниши у нас давно заняты. Остались места лишь для бояна-колыбельщика, бояна-хитрого мужичка и бояна-гитариста. Гитариста – это чтобы показать нашу прогрессивность. На гишпанском инструменте, гитаре, играешь? Нет? Вот так-то. Что там у него с другими былинами?

– Ну, парочку мелких можно вставить в очередной концерт «Версты былинные», – снисходительно сказал Лапкин. – Есть еще одна большая, но какая-то больно запутанная. Можно, правда, ее до ума довести. Надо вначале петь последний куплет, потом второй, затем десятый и сорок третий. Остальные выкинуть, а двадцать шестой петь в виде припева.

– Дело говоришь, Лапкин, – поддержал его боян-ткачев сын. – Кого еще прослушали?

– Бояна Бурчалкина с юга, – нахмурился Лапкин. – Только сам он не приехал, а прислал на бересте текст былины срамной. «Бабушка и Василек» называется. ^{51}

– Читал-читал, – оживился кто-то из молодых. – Ох срамная былинка! Там Василек этот бабушку…

– Раз сам не приехал, и обсуждать не будем, – поспешил перебить его директор. – Грамотку сию возле печки положите. Мало ли что, вдруг дров не хватит… Кто еще у нас спеть хочет?

Тут Ивану-дураку плашмя саданули по затылку саблей. Он гневно обернулся и, отняв от уха рукавицу, уставился на зеленоволосого соседа.

– Извини, – зашептал тот. – Привычка такая: как попаду в народ, так хочется саблей махать. Руки чем-то занять надо…

– На. – Иван протянул ему пригоршню семечек, оставшихся в кармане от первой встречи с Марьей-искусницей. Он справедливо решил, что семечки помогут занять соседу не только руки, но и язык. И угадал.

А возле директора ВБО уже стоял крепенький мужичок с грустным выражением лица. Он со вздохом протянул ему несколько берестяных свитков и произнес:

– Написал я тут маленько. Петь не надо, скажите просто, что не так…

– Хитрый мужичок! – хором закричали бояны. – Покатит!

– Теперь бы еще гитариста найти, – мечтательно сказал директор.

А бояны веселились. Крынки с медовухой незаметно уступили место бутылям с зеленым вином. Сильно захмелевший от общего веселья сосед приник к Ивану-дураку и зашептал:

– Семечки у тебя – язык проглотишь! Сам жарил?

– Любовь моя, Марьюшка, их жарила, – ответил Иван и побрел искать более спокойное место.

Он протиснулся между обсуждавшими размеры дани за очередной концерт, постоял чуть-чуть возле кучки боянов, решавших, как правильно петь былину об Алеше Поповиче. Оказывается, в самом распространенном тексте былины Алеша бьется со Змеем Тугариным два раза подряд и оба раза его убивает. Верно, древний боян написал два варианта боя, а решить, какой лучше, – не успел. Помер, видать, от натуги. Теперь бояны решали, что лучше: выкинуть один поединок или дописать, что у Змея Тугарина был брат-близнец Змий Тугарин. Иван постоял, послушал, но понял, что сегодня бояны к единому мнению не придут, и двинулся к выходу.

У дверей было куда веселее. Молодые бояны, отпивая по очереди из единственной бутыли с зеленым вином, пели друг другу свои былины. Всеобщим успехом пользовался боян Воха ^{52} , который, аккомпанируя себе на гишпанском инструменте, пел на непривычный мотив:

 
Выезжает тут Илюха, о йе-е!
Выезжает на лихом коне!
Он крутой, он круче Соловья,
Он снесет ему башку, ий-я!
А Алена Соловьинишна ушла гулять,
Соловейкин род продолжить, жениха сыскать.
Соловей укороченный под Калиновым мостом,
А Илюшенька с Аленой – под ракитовым кустом!
Ах, Алена! О йе-е!
 

Певец затарабанил по струнам, глотнул зелена вина и, мгновенно осипнув, продолжал:

 
А хотите, я спою вам про Ивана-дурака,
Про Ивана, чей папанька ой да Черная Рука?
Как напился он с Емелей, документы потерял,
А в бою с четырехглавым богатырским другом стал.
 

Дурак привычно схватился за булаву, но передумал. Приятно все-таки, когда о тебе поют, пусть даже не очень складно. В руки ему сунули крынку с медовухой, мир стал уютен и бояны симпатичны. Рядом сидел хитрый мужичок, которого все звали Кудряшкиным ^{53} , и вполголоса подпевал бояну Вохе. Униженный Куланьяннен бродил среди молодежи и напрашивался на комплименты. Его жалостливо хвалили. Временами забегал директор ВБО, делал пару глотков из бутыли, стрелял у кого-нибудь табачку и возвращался к профессиональным боянам. В последнем набеге он взял в полон гитариста Воху и увел его увеселять маститых. Молодежь тут же похватала гусли, разбилась попарно и принялась петь друг другу. Кто-то, прежде чем петь, хвалился: дескать, эту былину он уже пустил в народ и ее поют в деревне Тугоуховке, где народу – целых двадцать душ.

Потом заглянул боян Фискалкин ^{54} , снисходительно посмотрел на молодежь и похвалился недавним приобретением – заморскими гуслями-самогудами. С их помощью Фискалкин добился небывалой плодовитости, сочиняя по две былины в день. Гусли сами ему подыгрывали и даже запоминали текст былины. Молодые бояны после ухода Фискалкина стали уверять друг друга, что мотив на гуслях-самогудах однообразный, а голоса у Фискалкина отродясь не имелось. Но видно было, что они ужасно завидуют.

Решив нарушить тягостное настроение молодежи, Иван-дурак крякнул и спросил:

– А не сыграете ли вы критику чего-нибудь новенького, свеженького, интересного?

Втайне дурак надеялся, что кто-нибудь продолжит былину бояна Вохи о нем. Но вышло по-другому. Гусли взял Кудряшкин, откашлялся и запел:

 
Как напилися в трактире нонче три богатыря,
Зелено вино хлебали, времени не тратя зря.
Как решили они подвиг богатырский совершить,
Как пошли к собаке-князю позволения просить…
Молодежь захихикала, Иван потер затылок.
А у князя гость незваный, старый дядька Черномор,
На Илюху, на Алеху, на Добрынюшку попер:
Мол, ругали, слышал, князя, повели ты их казнить,
Ясны головы хмельные с плеч широких отрубить.
А Илюшка был поддатый, а Добрыня пьяный был,
А Алешка улыбался, ни хрена не говорил.
Нету силы богатырской, всю пропили в этот день,
И Гапон, коварный попик, на плетень набросил тень.
Посадили их в подвалы, заковали в кандалы,
Может, головы отрубят, пока силы их малы.
Не видать им больше света и хмельна вина не пить,
Вы не ссорьтесь лучше с князем, все равно не победить!..
 

Кудряшкин откашлялся еще раз и смущенно объяснил:

– В последней строчке – это мораль. А когда богатырям головы отрубят, я еще немножко напишу.

Опрометью выбежал Иван-дурак из избы-читальни. Оттолкнул зеленоволосого, объясняющего Гнедку различия между галопом и рысью, и вскочил на коня. Выручать надо братьев-богатырей!

Догадлив был поп Гапон. Действительно, не прошло и часа после тайного визита Черномора к Владимиру, как в палаты княжецкие ввалились три богатыря. Покачиваясь и помогая друг другу не упасть, встали они пред ясны очи переодевшегося в полосатую пижаму Красна Солнышка.

Добрыня Никитич сделал шаг вперед и, галантно поклонившись, обратился ко владыке земли Русской:

– Дело в следующем, княже. Хотим в твою честь подвиг совершить. – Однако поклон не прошел ему даром: произнеся эту фразу, он оступился и рухнул на пол.

– Да ведь ты, брат, пьян! – вскричал князь якобы удивленно.

– Князь! – вопреки очевидности оскорбился за друга Илья. – Как ты мог подумать?! Добраня рынен! То есть, тьфу! Добрыня ранен. В бою с гвардейцами Гапона.

– С какими гвардейцами?! – изумился Гапон. – Нет у меня никаких гвардейцев!

– Нет, так будут, – уверенно заявил Алеша, – ты давно о своей гвардии тайно мечтаешь.

– Откуда знаешь? – подозрительно спросил Гапон.

– Телепатия, – объяснил Алеша.

– Телепатия! – взъярился князь. – Телепатия, говоришь?! У нас, между прочим, тоже телепатия! Вот она-то мне и подсказывает, что только что вы меня в кабаке собакой кликали!

– У тебя, князь, телепатия неправильная, – предположил Алеша.

– Да хрен с ней, с телепатией, – махнул рукой Владимир. – У меня тридцать три богатыря в свидетелях.

– И как же мы теперь, княже? – не очень вразумительно, но до крайности горестно спросил Добрыня, пытаясь подняться на четвереньки.

– Как, как, – столь же горестно ответил Владимир, – головы будем рубить, вот как.

– Головы рубить, эт’ хорошо, эт’ по-нашему, – встрепенулся уснувший было стоя Илья Муромец. – Кому рубить?

– А вам, кому же еще, – радостно сообщил Гапон. – Тебе первому.

Илья нахмурился, напряженно соображая. Наконец сказал:

– Не, мне не смогу. Размахиваться несподручно.

– А если кого другого попросить? – все с той же радостью в голосе осведомился Гапон.

– Другому не позволю, – подумав, ответил Илья, – а сам не могу. Несподручно.

– Не позволишь?! – с внезапной свирепостью взвизгнул Гапон. – А вот мы сейчас проверим! Эй, стража, взять их!

Стражники двинулись было опасливо к богатырям, но остановились, услышав обращенные к попу слова князя:

– А ты че это тут раскомандовался?! Мантию, жулик, выиграл, и все уже?! Вот заведешь свою гвардию, тогда и командуй! Понял? – И, повернувшись к стражникам, скомандовал сам:

– Эй, стража, взять их!

Стражники искательно посмотрели на Гапона. Тот незаметно махнул им рукой: мол, делайте. Стражники придвинулись вплотную к богатырям.

– Только тронь! – рявкнул Илья, выставляя перед собой меч булатный. Но меч перевесил, и Илья упал лицом в направлении вытянутой руки. И упал он прямо на все пытавшегося подняться Добрыню. Тот жалобно пискнул и затих. Затих и Илья. А еще через мгновение, обнявшись, они сладко посапывали на полу.

– Эх, ребята, – укоризненно протянул Алеша Попович и сел на пол рядом с ними.

Без сопротивления, как дрова, стража поволокла троицу прочь из тронного зала.

Гапон хотел что-то крикнуть вслед, но удержался и шепнул несколько слов князю. Князь согласно кивнул и крикнул вдогонку стражникам:

– В погреб их! И свяжите хорошенько! – А затем добавил, обращаясь к Гапону: – Казним на рассвете. Пусть проспятся. Негоже русских богатырей во хмелю казнить.

– Я всегда поражался твоей справедливости, Володя, – преданно глядя князю в глаза, сказал Гапон.

– Спасибо, Гопа, – жеманно поправил воротник пижамы князь.

– Вовка, – проникновенно продолжил поп, дружески положив руку князю на плечо, – а давай их все-таки прям сейчас казним. Куй, как говорится, пока горячо.

– Не, княжецкое слово менять не могу.

– Даже для меня?

– Даже для тебя.

– Жаль, жаль, – сказал Гапон задумчиво. Но тут же повеселел.

– Знаешь, – сказал он, – не люблю я эти зрелища, честное слово. Может, ты их без меня казнишь, а?

– А чего ж, конечно. Отдыхай.

– А точно казнишь?

– Ну я ж сказал!

– На рассвете?

– Обязательно.

Гапон благодарно пожал князю руку:

– Вот это я понимаю! Сказано – сделано! А я тогда пойду посплю, устал я чего-то от трудов государственных. Потом в баньку схожу. Потом, сам понимаешь, Алена у меня… К обеду только появлюсь, ладно?

– А чего ж, ступай, – разрешил князь. – Алена у тебя – ух! – Князь сжал кулак, демонстрируя хилый бицепс. – Славная! Привет передавай от свата.

– Непременно, Вова, непременно, – заверил поп. – Адью! – И, весело посвистывая, вышел вон.

* * *

…Влетев в свою поповскую избу, Гапон еще в сенях закричал призывно:

– Аленушка! Светик мой! Твой Гапончик пришел!

Огромная, на две головы выше его, мрачная бабища подбоченясь возникла в дверном проеме. Есть женщины в русских селеньях…

– Ну? – спросила она грозно.

– Аленушка, – с виноватой улыбкой сказал Гапон просительно, – собираться надо. Уезжаем мы.

– Куда это вдруг? – От презрительного прищура глаза Алены превратились в две синие щелки.

– Слушай меня, Аленушка, – зашептал Гапон. – Наконец-то пришло за батюшку твоего, Соловушку, отмщение. На рассвете Илюху, обидчика твоего, со двумя его сотоварищами лютой казнью Владимир казнит. А мы с тобой сейчас двинем к печенегам, обо всем об этом сообщим и к полудню с войском ихним уже и в Киев вступим. И стану я ханским на Руси наместником. Тогда и свадьбу сыграем. А?! Ловко я закрутил?!

Алена, онемев от возмущения, уставилась на Гапона. Наконец взорвалась:

– Ах ты змей подколодный! Ах ты тать окаянный! Русь-матушку продавать?! Да я тебя, гада!.. – И она выдернула из-под полы свою девяностопудовую кочергу, с коей не расставалась даже в постели.

– Ты ж моя упрямица, ты ж моя непослушница, – принялся ласково приговаривать Гапон, отступая в глубь сеней. А там, в сенях, на тот случай все уж приготовлено было. В одну руку схватив с вешалки рушник, в другую – с полки бутыль с наклейкой «Хлороформ», он плеснул зелья на ткань и, подскочив вплотную к Алене, сунул ей рушник в лицо.

Бабища с грохотом рухнула на пол и захрапела, сотрясая звуком избу.

– Ничего, ничего, Аленушка, – приговаривал Гапон, корабельным канатом скручивая ей руки и ноги, – баба ты норовистая, что кобылка необъезженная… Вот стану наместником, свадьбу справим, тогда и полюбишь, тогда и послушной станешь. – Сказав это, он прощальным поцелуем осенил пухлые девичьи уста, а затем вогнал в них толстенный кляп из скомканной скатерти. – Ты тут полежи, отдохни, – сказал он на прощание безответному телу, – а я пока сбегаю с Черномором разберусь.

С этими словами поп поспешно выскочил из избы.

* * *

…А во княжецких палатах тем временем происходило вот что. Только было собрался Владимир от волнений отдохнуть, как отворилась дверь и вошла Несмеяна.

– Обидчика моего не нашли, папенька? – кокетливо спросила она, поправляя рукава шитого бисером сарафана.

– Обидчика, обидчика… Ищут, – рассеянно сказал Владимир, озираясь по сторонам. Где ж корона? Неужели Гапончик уволок? Казню… А! Вот она!

Владимир подобрал невесть как закатившуюся под трон корону, обдул с нее пыль и искоса посмотрел на дочку.

– Чего вырядилась в праздничное? Сарафан небось из китайского сукна шит, а ты его в будни носишь. Отец-то у тебя – князь, и то по-простому одевается! – Он похлопал себя по бокам, демонстрируя полосатую пижаму.

Несмеяна лишь вздохнула и промокнула глаза платочком.

– Грустно, папенька. Посмеяться хочется.

– Так ты посмейся, – оживился Владимир. – Народу объявим, что я тебя сам развеселил, полцарства сэкономим. Ну?!

Царевна покривила губы, старательно развела их пальцами вверх и застыла.

– Ну, – подбадривал Владимир. – Давай хохочи, золотко!

– Чего с Емелей будет, как сыщут? – продолжая кривить лицо, спросила Несмеяна.

– Казним. Голову с плеч скинем, как положено.

Несмеяна тихо, уютно заревела.

– Ты чего, дочка?

– Люб он мне! – не прекращая реветь, сказала Несмеяна. – Все женихи – придурки какие-то, клоуны, шуты гороховые. А он – серьезны-ы-ы-ый! Богаты-ы-рь!

– Липовый, – не терял духа Владимир.

– Какая разница, – огрызнулась Несмеяна. – Про то никто не ведал!

– Так чего ж шум подняла? – не выдержал Владимир.

– Дура, – самокритично призналась Несмеяна. – Все равно никому меня не развеселить. Соврала бы: мол, заставил он меня посмеяться маленько, стала б женой богатырской. Внука бы тебе родила, наследничка!

Владимир потер лоб. Последний довод, похоже, попал в больное место.

– Значит, так, дочурка. На Емеле свет клином не сошелся. Есть и другие на Руси богатыри. Кто нам первым на глаза попадется, того и окрутим.

Несмеяна, похоже, ждала не этого. Но возразить не успела. В дверь заглянул стражник и виновато произнес:

– Аудиенции просят, пресветлый княже!

– Занят я! – гаркнул Владимир.

– Убедительно просят, – не унимался стражник, потирая шишку на лбу. – Не кто-нибудь, а добрый молодец Иван-дурак. С булавой. Может, пустим?

– Ох и распустились вы… – начал Владимир и вдруг оживился: – Добрый молодец, говоришь? – Он заговорщицки глянул на Несмеяну. – Отлично. Даже лучше, чем богатырь, а то они больно наглые да своенравные. Пускай!

Стражник исчез, а в палаты вбежал Иван-дурак. Со сладостным для княжецкого уха криком: «Не вели казнить, вели миловать!» – он бухнулся на колени. Пол в комнате захрустел.

– А, ты, значит, и есть Иван-дурак, – приглядевшись, разочарованно сказал князь. – Казнить не буду, но и награду отложим. Верно, Несмеянушка?

Та согласно кивнула.

– Не за себя прошу, за друзей моих, – вставая, сказал Иван. – Не виноваты они, княже!

– Это кто ж не виноват? Илюшка, Алешка да Никитич Добрынька? Ну ты загнул! Несмеянушка, ты только послушай: над ним самим подозрение висит, а он за изменщиков просит!

Владимир поправил корону, прошелся взад-вперед, заложив руки за спину, и задумчиво произнес:

– Мы не французишки галантные, не британцы учтивые. У нас, у русичей, свой исторический путь. Мы пойдем другим путем!

Иван почесал затылок и виновато сказал:

– Не пойму я слов твоих мудреных, княже. Дурак. Так как насчет друзей моих?

– Чем докажешь, что не ругали они меня?

Иван задумался. Процесс протекал туго, с заминками. Наконец он произнес:

– Пресветлый князь, дело было так…

…Три богатыря да Иван-дурак сидели в трактире и пили ядреный русский квас. Илья Муромец рассказывал о своей любви к Алене.

– Как мне жить без нее, не ведаю! – воскликнул он в заключение. – А все ж верю: Владимир ей прикажет, и пойдет она за меня!

– Ох как прав ты, – воскликнул Алеша с восторгом, – справедлив наш князь! Третий месяц нам жалованье не повышает, а все равно люб нам Красно Солнышко! – Сказал и квасу выпил.

– Потому не повышает, что абы как мы ему служим, – разрыдавшись, поддержал друзей Добрыня. – А надо б получше! Как земле Русской!

…Владимир ошалело смотрел на дурака. Потом спросил:

– И ты надеешься, что я поверю в сей бред?

– Надеюсь, – признался Иван. – Черномор на ухо туг, недослышал, сам додумал и наябедничал.

– Слово дурака против слова Черномора, – усмехнулся князь. – Кому поверю, как сам разумеешь?

– Черномору, разумею, – обреченно вздохнул дурак.

– Так-то, – сказал Владимир назидательно. – А чего припозднился с оправданиями-то? После кваса отходил?

– На сходке ВБО я был.

– Не матерись при дамах! – сурово оборвал его князь. – Где был, что делал? Объясняй!

– Былины слушал, медовуху кушал, – начал перепуганный Иван. – Сидели бояны, не трезвы не пьяны, друг другу улыбались, в любви признавались. Самый главный был боян…

Со страху и под влиянием воспоминаний дурак заговорил стихами. Князь и Несмеяна, обалдев, слушали рассказ о боянских спорах, о новых былинах и о появлении зеленоголового бояна.

– Волосы – как травка, на шее – бородавка, грамотка подделана, да отлично сделана…

– Рифма слабая, – вставил князь.

– Я же там стоял на страже, думал, вдруг прорвется враже? Как услышал про наветы, прибежал едва одетый. Вот стою перед тобой и рискую головой…

– Во! – оживился Владимир. – В конце ты малость раздухарился. Стоишь и рискуешь, точно. Все остальное – чушь собачья. Бояны – интеллигенты, медовуху не пьют. Людей с зелеными волосами не бывает. У китайцев волосы синие, то всем известно, а вот зеленых в природе нет. Что с тобой делать, дурак?

И тут княжецкие палаты сотряслись от хохота. Задрожали стекла, посыпалась штукатурка, испуганно поникла ветками березка в кадке.

Смеялась Несмеяна. Заливисто, радостно, тыча пальцем в Ивана и хватаясь за грудь. Владимир неумело перекрестился и запричитал:

– Доченька, доченька, что с тобой? Поперхнулась, что ли? Успокойся! Ничего смешного нет! Это просто дурак!

– У… у него… у него на штанах… – Несмеяна зашлась в хохоте, потом зарделась и скромно закончила: – …ширинка расстегнута. Вот как торопился.

Иван-дурак, заслонясь булавой, торопливо приводил штаны в порядок. Князь Владимир чесал затылок. Потом задумчиво сказал:

– Интересно, почему тебя такая малость насмешила? Видать, и вправду замуж пора… Иван, ты понял? Несмеяна – невеста твоя отныне!

Иван поднял на князя глаза и неуверенно улыбнулся. Потом перевел взгляд на царевну, и улыбка погасла. С минуту в душе дурака продолжалась тяжелая борьба. Затем он спросил:

– А полцарства? Можно получить ту половину, где подвалы с дружками моими?

– Какие полцарства? – засуетился Владимир. – Комнатку во флигеле выделю, земли надел – пожалуйста! Мы ж ее фактически вместе рассмешили! Значит, и награду делим. Родную дочь в жены брать уже немодно, так что поделим все культурно. Тебе – царевну, мне – приданое.

– Тогда не получится, – отрезал Иван. – У меня уже есть милая.

Владимир обомлел:

– От княжьей дочки, собака, отказываешься?! Позоришь?!

– Сам собака! – взорвался вдруг Иван. – Правы были дружки: собака ты, князь!

Ох, зря он это сказал. Но было поздно. Владимир махнул рукой, и отовсюду повалила стража, прятавшаяся до того под лавками, столами и в кадках с березками. Дурак попробовал сопротивляться, но силы были неравны. Вскоре его повязали, и остатки стражи уволокли дурака в подвал. Князь Владимир утешал вновь разрыдавшуюся Несмеяну:

– Ничего-ничего, жили без мужа и дальше поживем. Не плачь, девчонка. Пройдут дожди. Дурак найдется. Ты только жди.

Несмеяна ревела.

Князь сказал жалостливо:

– Ну хочешь, я ширинку расстегну? Посмеешься.

– Не-е-т, – замотала головой Несмеяна, – мне у тебя не смешно-о-о.

Владимир вздохнул, посмотрел вслед полоненному Ивану и печально сказал:

– Однако каких людей теряем! Лучших людей…

Сидел за решеткой в темнице сырой, страдая с похмелья, дурак молодой. Ох и муторно же ему было! Друзей не спас, а еще хуже подставил. Сам в немилость попал. Царевну обидел, князя оскорбил. Опохмелиться нечем.

– Эй, дурак, передача тебе. – Маленькое окошечко в железной двери камеры открылось, и разукрашенный синяками стражник протянул Ивану бутыль и огромный каравай. – Девка твоя, Марья-искусница, передала. Я отпил пару глоточков, ты уж не серчай.

Иван посмотрел на бутыль.

– Глоточки-то у тебя богатырские. Как глотнешь – четвертушечка, присосешься – поллитровочка… Что, у меня и прав никаких нет?

– Как нет? Есть. Чай, у нас Русь, а не дикая страна половецкая. Есть у тебя право сохранять постное лицо, есть право кричать благим матом, есть право на один звонок.