Текст книги "Белая молния"

Автор книги: Сергей Андрианов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Курманову не понравился сочувственный взгляд Ермолаева. Почему медлит, почему уходит от ответа, которого он ждет больше всего?

– На, закури. Закури… – предложил Ермолаев, не выдерживая упорно ждущего взгляда Курманова.

Курманов взял сигарету, но, когда Ермолаев поднес беспечный фитилек зажигалки, отвернулся. Ермолаев оторопел:

– Ты что?

У Курманова странно, подбородком вперед вытянулось лицо.

– Не знаешь, что ли?! Не закурю, пока Чебыкина не забуду.

– А-а, – только и произнес Ермолаев, поднося огонек к своей сигарете. Вспомнив Чебыкина, Курманов улыбнулся. Чебыкин был инспектором, давно уже уволился. Он удивлял Курманова своим бесшабашным курением. Вернутся, бывало, из зоны, выйдут на свежий воздух из кабины, и Чебыкин начинает цыганочку танцевать. Не в полном смысле слова танцует, а похоже, что танцует. Бьет ладонями по груди, по коленям, перестучит все карманы. Сигареты ищет! К нему в этот момент не подходи, не спрашивай о полетах, не говори ни слова. Терпеливо жди. И вдруг – на мгновение замер – нашел! Движение руки, ну прямо фокусника, и сигарета у него во рту.

И тут лицо Чебыкина приобретает такой вид, какой бывает у охотника перед самым выстрелом. Затем первая затяжка. Задыхается, давится, но иначе не может – умрет. Вторая – спокойней. Наконец, третья, самая блаженная. И Чебыкин преображается. Глаза оживляются, лицо добреет, и он произносит первое слово. Теперь можешь с ним говорить о полетах сколько душе угодно.

Посмотрел Курманов, как казнится Чебыкин, и дал себе зарок: если возьмет в руки сигарету, то только когда забудет его. Но забыть Чебыкина невозможно.

– Закури, легче будет, – навязчиво продолжал Ермолаев.

Курманову хотелось закурить, но ему противна была интонация Ермолаева. Какая-то сострадательная. И еще была причина: почему он избегает прямого разговора? Курманов спросил настойчивей:

– Ты все-таки скажи, что видел? Как шел самолет, видел?

Ермолаев сминал недокуренную сигарету, брал другую и опять не докуривал. Неудачи полка он связывал теперь лично с Курмановым, в которого окончательно перестал верить. Он думал и об ответственности, которая ляжет и на него, как руководителя полетов. И из-за этого пострадает. Из-за Лекомцева. Скажут – нерешительно действовал, не был тверд, Но он же упрям, этот Лекомцев, как и Курманов.

Ермолаеву не хотелось вести разговор, но энергичная речь Курманова вынудила его сказать:

– Ну видел, видел…

Курманов, удовлетворенный ответом, оживился, даже протянул руку за сигаретой.

– Видел! Значит, порядок.

Дав сигарету, Ермолаев разочарованно махнул рукой:

– Какой там порядок, я ему – катапультируйся, а он – ноль внимания.

– Нашел что советовать.

– А что еще, что?

– Что? Объяснил бы, откуда взялось дьявольское сопротивление.

– Какое сопротивление?

– Рулей. Сил Лекомцеву не хватало. Уперся самолет и все. Он же говорил…

– Самолет, самолет… Я о летчике думал, о самом Лекомцеве. И ведь как сердцем чувствовал – до последнего будет держаться, – откровенничал Ермолаев. – А теперь куда денешься? Ситуация! И все одной ниточкой связано. Был слабак и остался… Я ему сразу сказал: катапультируйся, так нет же – рискует… Не слышал он, что ли, скажешь?

– Да слышал он все.

– Слышал, слышал, а чего молчал?

Ермолаев щелкнул зажигалкой. Курманов прикурил, раза два затянулся и недовольно поморщился. Чего хорошего нашли в куреве… Смяв сигарету, ответил:

– Как чего? Времени не было. Ты же летчик – пойми: земля рядом, а там дома, машины, люди… Когда тут калякать… Он же ответил: «Понял».

– Понял, понял, – пробурчал Ермолаев, будто Курманова не было рядом. – Понял, да не все.

Курманов Ермолаева ни в чем не винил. Как руководитель полетов, он поступил правильно, требования его к Лекомцеву были справедливы. И зрит он, конечно, в самую точку. «Куда теперь денешься? Ситуация!» Все верно, Петрович, все очень верно, если смотреть только со своей уютненькой колокольни.

Летное происшествие расследовал полковник Корбут с группой офицеров. Он был неизменно строг и категоричен, руководствовался верным правилом: любое послабление – враг авиации, всякая жалость к людям рано или поздно оборачивается кровью, которой, по признанию самих авиаторов, писаны все документы, регламентирующие летную службу. Корбут сейчас не мог себе простить, что не добился в свое время согласия генерала Караваева допустить подполковника Ермолаева к исполнению обязанностей командира полка.

Курманов его раздражал. Необоснованное отрицание им виновности капитана Лекомцева волей-неволей снижало ответственность летчиков за полет, расслабляло их. А раз не впрок пошли Курманову его предупреждения, то и не мудрено, что докатился до ЧП… Так оно и бывает: сколько веревочке ни виться…

А ведь можно было бы этого избежать, стоило только своевременно пресечь выходки Курманова. Но Корбут тогда не настоял на своем, согласился подождать до приезда нового командира, а теперь вот каялся…

Объяснения майора Курманова не удовлетворяли полковника Корбута. Курманов искал оправдания там, где, по мнению Корбута, были одни лишь нарушения.

– Выполнил задание и на посадку – ничего бы с ним не случилось! – резко и назидательно говорил Корбут.

– Не случилось бы с ним – случилось бы с другим, товарищ полковник.

– А чего он тянул с катапультированием, кому такой риск нужен?

– Лекомцеву надо было понять причину необычного поведения самолета, – Курманов хотел объяснить, зачем это было нужно Лекомцеву. Разве в авиации так не бывало: оставит летчик самолет, а доказать, что не виновен, не может, и тогда события оборачиваются против него самого, но Корбут прервал Курманова:

– Сейчас речь идет не о другом и третьем, а конкретно о капитане Лекомцеве и вас, майор Курманов. Позвольте вас спросить, почему вы не извлекаете уроки из прошлого?.. Лекомцева уже раз наказывали. Кстати, сам генерал Караваев.

– Генерал не только наказывал, но и поощрял его, на учениях например. Товарищ полковник, тут все же надо разобраться… – спокойно настаивал на своем Курманов.

И это его спокойствие раздражало Корбута. «Так и норовит запутать дело, увести куда-то в сторону, когда все очевидно и факты, как говорят, неопровержимы», – думал он, продолжая доказывать Курманову его неправоту и этим самым выводить его из явного заблуждения.

– Дался ему ваш маневр, а кто велел?

Курманов вспомнил: «Энергичней действуй, энергичней».

– Мое разрешение, товарищ полковник.

– Вот в чем ваша ошибка, вот с чего все началось. Вы должны признать это, майор Курманов. Кто вам велел, скажите, кто?!

– Долг велел, товарищ полковник. Надо же доказать…

– Что доказывать? Без нас уже все доказано, все открыто, и ваша самодеятельность не делает вам чести.

Курманов то стоял, то сидел, то снова вставал. Какие только мысли ни приходили к нему. В самом деле, не ввяжись Курманов в пилотаж, который (он сам это считал) на грани фантастики, не поддайся Лекомцев его летным страстям, не делай он, Лекомцев, этот злополучный маневр – и ничего бы на свете не случилось. Все было бы, «как было». Разумеется, полк бы по-прежнему хвалили, а самого бы не склоняли, как теперь. Разве тут не прав полковник Корбут? Разве он должен давать потачку таким, как Лекомцев, а тем более он, Курманов? Выходит, куда ни кинь – всюду клин. Виноват только ты сам, Курманов, только сам. Не зря и Ермолаев намекал, куда тянется веревочка…

Но Курманов не обрывал на этом свои мысленные рассуждения. Они вели его к летчикам, которым судьба предпишет действовать в реальных боевых условиях. Враг слабым не бывает, он безжалостен, коварен, и в бой против него бросаешь все свои силы. И если в самый критический момент боя случится то, что произошло с Лекомцевым, – ни в чем не повинные летчики будут страдать и расплачиваться, может быть, даже кровью. Потери, конечно, будут именоваться боевыми, вроде тут никто и не виноват. Но владей летчик своим самолетом в совершенстве, умей применить неожиданные приемы боя, и врага бросит в дрожь.

Курманов верил в самолет, на котором летает он, Лекомцев, и весь полк. Он гордится им и знает – еще не все использованы возможности этой прекрасной машины. И это же чкаловский девиз: уметь из самолета выжать все, на что он способен. Герои Великой Отечественной войны, и прежде всего Покрышкин и Кожедуб, блестяще доказали это практикой боя. Курманов с академии запомнил полки, которые с первых дней войны сражались с гитлеровцами на равных, а то и превосходили их. А иные таяли в считанные дни, потому что не могли противостоять сильному противнику, а проще сказать – не умели воевать. Они учились хорошо летать, а учиться воевать, сражаться с агрессором порой забывали. Такие полки хороши до первого испытания…

У Лекомцева хватило сил не растеряться, сохранить трезвость рассудка до конца. Он рискует во имя будущей победы. И страх неведом ему, потому что он в любой, пусть даже самой тяжелой обстановке знает, что делать. Курманов ценил эти качества Лекомцева и стоял за него.

В один из дней в полк прибыл генерал Караваев. Оценивая события в полку, он исходил из своего опыта полетов, всей своей службы в авиации. Он был убежден в том, что ни один полет не похож на другой. В сущности, полет неповторим. И в этом смысле Караваев не очень полагался на доводы Курманова. Будто можно создать в воздухе ситуацию, подобную той, в которой оказался Лекомцев. Даже если и так, все равно надо иметь в виду, что в одной и той же ситуации действия одного летчика могут считаться вполне разумными и даже единственно необходимыми и те же действия другого – опрометчивыми и даже ошибочными. Не зря говорится: что́ одному – впрок, другому – отрава.

Неосвоенный самолет до поры до времени, как «вещь в себе». Он полон загадок, тайн, очень многое требует от летчика, еще робкого в обращении с ним. Но когда освоишь его – положение меняется. Уже не самолет ставит тебе условия, а ты ему. Требуешь от него все, на что он способен, и даже больше того: сам учишь самолет летать. Получается – каждый новый самолет поднимает человека до уровня современной научной мысли, а человек в свою очередь устремляет свою мысль вперед, в завтрашний день авиации. И это стремление к новому, известное дело, не всегда обходится без риска.

Случалось, и он действовал на свой страх и риск. Но сознавал – делал это во имя авиации. Что было бы с ним, случись неудача при посадке на грунт? Пострадал бы он крепко. Нарушение инструкции… Самодеятельность…

Но он же видел: авиация рвется на земной простор, тесно ей на бетонках. И жизнь подтвердила это, теперь каждый летчик может сесть на полевой аэродром. Вот уже и расширились боевые возможности авиации. А разве нынче авиация не стучится в новые двери? Рано или поздно, не сегодня, так завтра, чувствуя ее нераскрытые возможности, кто-то сделает еще один шаг, и еще… И сама жизнь станет ему судьей.

Исход любого полета решают многие факторы: возможности самолета и летчика, погодная обстановка, лимит времени… Да разве все перечислишь. Иной раз может оказаться на первом плане и стать решающим простая человеческая удача. А бывает, встретишься лицом к лицу с откровенным невезением. И что с Лекомцевым, трудно пока сказать.

Словом, Караваев никогда не спешил преждевременно класть на весы «за» и «против». Но он своими глазами видел Лекомцева и многих других летчиков, которых Курманов благословил в небо, видел их в зонах и на полигонах. Давно заметил: Курманов растит не просто отличных пилотажников, а сильных воздушных бойцов. А на неизведанных путях и небо, и самолет не всегда отзываются лаской. И тут нельзя рассматривать события в отрыве одно от другого.

– Какой тут отрыв, – невозмутимо говорил полковник Корбут. – Все стыкуется, товарищ генерал. Против факта, как говорится, не попрешь. Есть объективный свидетель – магнитофонная запись. Вразумительных докладов капитана Лекомцева не было. Да его и почти не слышно – то ли он на борту, то ли нет. Полетами руководил подполковник Ермолаев. Он пишет объяснение. Сами понимаете, кто рискнет опровергать документальные данные?

– Разумеется, факт есть факт, – сказал генерал Караваев, – но в данном случае следует поставить в известность конструкторское бюро, привлечь к этому делу специалистов. Полет капитана Лекомцева необходимо исследовать самым тщательным образом. И к летчикам стоит прислушаться. Все же человек скажет больше, чем машина.

Потом в полк пришел приказ. С того дня Курманов и стал осторожничать, налет рос медленно.

Но вот сегодня Курманов вывел на аэродром весь полк. Большие полеты! Первый раз после отстранения пришел на полеты и капитан Лекомцев. Пережитая неудача и то, что последовало за ней, все еще угнетали его. Но когда он увидел взлет майора Курманова, к нему сразу пришли и вновь взволновали душу ни с чем не сравнимые чувства полета.

Когда Курманов взлетел, небосвод был чист как стеклышко. Лишь далеко-далеко, у самого горизонта, торчали знобкие утренние облачка. Они грелись на солнце, как белье на веревочке. Земля куталась в легкой сизой дымке. Но солнечные лучи уже проникали всюду. С высоты полета было видно, как они вспыхивали в окнах и на крышах зданий, сверкали на железнодорожных путях, блестели в не тронутых ветром водоемах.

Утренний воздух упруг и стоек, в нем хорошо летать. Словно бы разминаясь, Курманов сделал замедленный переворот через крыло. Земля и небо безропотно поменялись местами, а затем опять заняли свое извечное положение.

Как всегда, Курманов чувствовал себя необыкновенно слитым с машиной. Самолет и летчик – единый, живой организм, будто бы и нервы, и сосуды, в которых упруго билась кровь, шли от него к крыльям, сердце работало в унисон с турбиной и его пульс был пульсом самолета.

У Курманова был секрет, который он не таил ни от кого. Он отказывался по утрам от автотранспорта. Топал на аэродром пешком, меряя тропку от дома до самолета широкими, размашистыми шагами. Скорой ходьбой разогревал мускулы, заранее готовил их к работе в воздухе.

У иного пилота что получается: взлетит, даст нагрузку – сердце работает в нужном ритме, а мускулы еще дремлют, они холодны. У Курманова такого неприятного диссонанса не бывает. У него включается в работу сразу весь организм, каждый мускул, каждая клеточка, как у натренированного спортсмена. Вот откуда у него эта необыкновенная слитность с машиной. Курманов готов сразу же после взлета вступить в воздушную схватку, ему легче «гнуть дуги», как он называл высший пилотаж.

Самолет-истребитель мгновенно набирает скорость, пронзает облака и в считанные секунды достигает стратосферы. В небе летчик находится в состоянии вечной борьбы с иллюзиями, инстинктами, с самим собой. Тут без гармонии человеческой мысли, мускулов и сложнейшей бортовой аппаратуры не обойтись.

Каждая фигура, которую Курманов выписывал на небесном холсте, была чиста, даже изящна. Он набирал высоту, выполнял горизонтальный полет, снижался, новый маневр опять выносил его наверх, но скоро он снова оказывался на малой высоте. Когда самолет забирался в глубь неба, бело-розовый след инверсии тянулся за ним, как нить Ариадны. Не затеряется в океанском безбрежье! Когда же устремлялся вниз, след обрывался, пропадал, но тут уже была сама земля.

Как ни велика скорость, а все же она отставала от мысли летчика. Быстрее мысли нет ничего на свете. Курманов плавно переводил самолет из одной фигуры в другую, а мысленно он уже начинал маневр, который позволил им с капитаном Лекомцевым на учениях быть неуязвимыми. Самолет забирает вверх, земля куда-то проваливается, пропадает из виду, а небо вспухает и вроде бы как расступается. Огромная тяжесть наваливается Курманову на плечи, кто-то сдирает кожу с лица, и в глазах так потемнело, что стушевались приборы…

А мысль все дальше, дальше. «Какая же у тебя была перегрузка в последний раз?.. Отказали рули. Это что: причина? Следствие? С чего все началось? Как вел себя самолет? Как действовал ты, Лекомцев?» У Курманова глаз острый, руки сильные, мысль быстра, и потому возрастала у него емкость секунд. В предельно сжатое время он успевал почувствовать и зафиксировать в памяти малейшие нюансы поведения самолета, поставить вопросы, на которые ответит потом.

После встречи с Дороховым Курманов вел схватку и с самим собой. Он преодолел черту, за которой человек мог приказать себе только сам. Его не мучило «неполное служебное соответствие», не терзали душу упреки Корбута в его адрес, не жгли слова Деда «трусишь!». А над дружеским советом Ермолаева «Ну зачем вызываешь огонь на себя?» он сейчас только бы посмеялся. Может, в чем-то они были правы, в чем-то ошибался он сам, но ведь не им же придумана песня: «Жизнь для правды не щади…»

Что может сделать с человеком полет! Курманов находился в том состоянии духа, когда у человека не зудит в жилах корысть, не жаждет он славы и страх не пугает его, отступает под напором других чувств. Значит, свершилось то, что поднимает человека на самую трудную высоту, поднимает над самим собой.

Отступать он не собирался, не отчаивался, не падал духом и не гадал, какой вираж уготовит ему судьба. Нынешние полеты придали ему сил. Он поднимался в воздух и сам, и с капитаном Лекомцевым, и после полетов настроение у него было веселое, взлетное. Он шел с Лекомцевым от самолета. Увидел полкового врача, у Курманова веселой смешинкой вспыхнули глаза, и он с неподдельной наивностью спросил старшего лейтенанта:

– Доктор, а почему киты выбросились на Атлантическое побережье? Им что, жить надоело, что ли?

Старший лейтенант смутился. Он знал причуды Курманова – неожиданно подбрасывать вопросы «на засыпку». Насчет вращения Земли, например. Но то он летчикам обычно задавал. А он, врач, тут при чем? И при чем тут киты?

Старший лейтенант пожал плечами:

– Бывают чудеса, товарищ майор.

Курманов слушал его и не слушал. Думая о своем, он мысленно спорил со старшим лейтенантом: «Чудеса, говоришь? Нет, доктор, на свете чудес не бывает. Все в жизни объяснимо. Когда не знаешь, чудеса, а узнаешь – и никаких тебе чудес».

На командном пункте Курманов позвонил домой:

– Надя! Ты с билетами-то как решила? Не отнесла. Вот молодец. Конечно, сходим… А то запустили мы с тобой культурное воспитание.

Вместо эпилога

На место Дорохова в полк прибыл новый командир. Молодой, но постарше Курманова. Пошли слухи – Курманова будут куда-то переводить. Для пользы службы. Но ему было уже как-то все равно, Где он будет служить – в своем полку или переведут в другой. Его даже не волновало, какую позицию займет к его полетам новый командир. Курманову важнее всего в жизни было выяснить, почему летчика подстерегает опасность на выгоднейшем для воздушного боя маневре, таком маневре, без которого невозможно по-современному воевать. Курманов был теперь убежден, что разгадку этого явления надо искать на земле. Если создать самолету соответствующий режим, то многое можно будет понять. Он верил: в конце концов найдутся и возьмут верх вещественные, осязаемые доказательства, а не те, которые пришли на ум, ищущий виновника. Если будет доказана невиновность капитана Лекомцева, то все летчики непременно станут применять в воздушном бою (он верит в это!) когда-то считавшийся «немыслимым» маневр. Так ему хотелось, так думалось… Но надо было ждать… ждать… Терпеливо и даже мучительно ждать разгадки полета капитана Лекомцева.

Когда становилось невмоготу, Курманов шел на спортплощадку. Его все чаще и чаще видели там. Гонял футбол, чтобы как-то успокоить себя. Однажды на площадку прибежал посыльный: «Товарищ майор, всех летчиков приказано собрать в клубе. Генерал Караваев летит».

Курманов шел в клуб медленно. Неподвижно лежали в низком небе облака, ветра не было, нудно и редко падали почти невидимые капли дождя. Ощущение какой-то дикой пустоты наполняло его неспокойную душу. Ни о чем не хотелось думать.

В клубе генерал Караваев пригласил майора Курманова сесть за стол, сам поднялся и стал читать летчикам полка письмо. Письмо было от Генерального конструктора. Адресовано майору Курманову. Вот маленькая выдержка из него:

«…Ваше мужество, бесстрашие и высокое летное мастерство помогли конструкторскому бюро раскрыть тайну поведения самолета на… режимах. Благодаря Вам, Григорий Васильевич, загадки больше не существует. Вы помогли КБ значительно расширить боевые возможности самолета…

Желаем Вам успешных полетов, прославляющих славную авиацию нашей Родины».

Курманов устремил в зал ищущий взгляд, нашел в задних рядах Лекомцева. К Лекомцеву оборачивались летчики, кто-то толкал его в плечо. А тот сидел с задумчивым видом, кажется, только один его вздернутый нос принимал дружеские жесты летчиков. Лекомцев понимал свою невиновность, но и отчетливее представлял себе возможности самолета и не полностью использованные свои возможности.

«А как они, первые?» – вспомнил Курманов давний вопрос Лекомцева и подумал: «А это уж теперь надо спросить у тебя».

Майор Курманов был вызван к Главнокомандующему Военно-Воздушными Силами.

Накануне отъезда в Москву он зашел к подполковнику Ермолаеву.

– Петрович, ты с Дедом переписываешься. Адресок бы его, а?..