Текст книги "Белая молния"

Автор книги: Сергей Андрианов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Лекомцев

Авиационный городок просыпается рано. Еще стоит ночь, а уже вспыхивают в домах огоньки. В предрассветной тишине слышно, как переговариваются техники. Они идут к самолетам, фонариком подсвечивая себе дорогу. С аэродрома доносятся голоса часовых. Где-то далеко-далеко тонко, вот-вот оборвется, держится во мраке мягкий перестук бегущего поезда. Вдруг почти совсем рядом, в автопарке, затарахтит заправочная машина. Одна, другая… Звуки долго держатся в воздухе, в тишине им просторно, и потому они медленно тают.

На аэродроме все больше и больше огоньков. Жизнь перемещается сюда. В коридорах штабных зданий убыстряются шаги, разговоры коротки: вопрос – ответ. Слышны обрывистые распоряжения по селектору, четкие доклады о готовности боевой техники к полетам. К самолетным стоянкам и оттуда снуют машины групп обслуживания. Звуков все больше и больше, и наконец воздух взрывается и над стоянками, над летным полем уже властвует лихорадочно-яростный рев турбин. Он поглощает собою все звуки, и люди уже не слышат друг друга, объясняются между собой только жестами.

Но наступает минута, когда рев этот стихает и в образовавшуюся в шуме брешь врывается обвальный грохот взлетающего самолета. Земля гудит, воздух напружинился, дрожит, взоры людей обращены на старт. Инженеры и техники прислушиваются к работе турбин. Летчики провожают самолет особым взглядом. Давно в авиации известно: два взлета увидел, а третий считай своим.

Красиво уходит в небо сверхзвуковой истребитель. Не успеешь моргнуть глазом, а неудержимо летящий серебристый металл, словно игла, уже пронзил облака или сизую дымку и скрылся из виду. И только оранжевый всплеск выхлопного пламени еще какое-то время мерцает в глубине неба золотистой искоркой.

Не так уж и давно молодой летчик лейтенант Лекомцев спрашивал майора Курманова:

– Что же получается, товарищ командир, скоро не будет такой красоты?

Курманов посмотрел на летчика. Щеки у Лекомцева горят, глаза тоже пылают, слегка вздернутый нос еще больше устремился к небу.

– Какой красоты?

– Самолетного взлета!

– Почему не будет?

– Вертикально начнем подниматься. Как на керосинке какой…

– Это же чудо – вертикальный взлет! Прямо со стоянки – за облака!

– Для кого чудо, а, для кого и нет. Знаете, я авиацию полюбил за взлет. Ну как без него жить!

– Не это главное, Лекомцев, – сказал Курманов, радуясь его настроению.

– А что?

– Душа чтоб крылатой была. А то случается иной раз так: летчик вроде бы и «сам с усам», а в душе бескрылый. Вот чего бойся! Военный летчик не какой-то там пилотяга. И форма, и выправка, и шаг, и голос – все в нем должно быть крылатым. А насчет взлета не тужи. Взлет остается взлетом.

У Лекомцева душа была крылатой. Он возвращался на землю с таким чувством, будто совершил первый самостоятельный полет. Ему хотелось сочинять стихи. Как тогда, в училище. Там после первого самостоятельного комсорг группы сказал: «Ребята, пусть каждый из нас напишет одну-две фразы о первом самостоятельном полете. Мы занесем их в альбом и подарим инструктору». У Лекомцева получились стихи:

 
Я лечу,
           а справа
                        и слева
Все решительнее,
                           все смелей
Голубые погоны
                         неба
Примеряются
                    к куртке
                                 моей!
 

Теперь Лекомцев хотел сочинить новые стихи, посвятить их майору Курманову. Раньше Лекомцева считали неперспективным летчиком. Летал он мало и потому неуверенно. Робкий, застенчивый, он терял веру в себя, не зная истинную причину неудач. А тут Курманов: «Не знаете разве? От бездействия гаснут силы сопротивления. Дайте Лекомцеву хороший налет и увидите, как проснется в нем и вскипит боевая дерзость. Не боги горшки обжигают!» Курманов слетал с ним раз и сказал: «Ты можешь!» Как он тогда окрылил «забытого» летчика.

На разборе полетов Лекомцев ловил каждое слово комэска. В авиации так заведено: молод ты или стар, лейтенант или генерал-лейтенант, но, если совершил полет, твои действия будет разбирать командир во всех подробностях, начиная от подготовки к полету и кончая посадкой и заруливанием на стоянку. Без такого земного разбора летчик не будет допущен к очередному заданию.

Этот профессиональный разговор с глазу на глаз проводится по горячим следам полетов. Тут господствует откровенная прямота. Без нее, без этой суровой прямоты, не может быть поставлена служба повседневно рискующих людей.

На разборе отмечаются первые проблески опыта, отсеивается, как шлак, случайное и непрочное. И человек познается здесь не меньше, чем в воздухе.

Когда Лекомцев сразил ракетой летящую учебную цель, он был на седьмом небе и в прямом и в переносном смысле.

– Я шел к самолету, садился в кабину, взлетал и все время чувствовал: цель срублю. От чего это, товарищ командир, ведь первый раз? – спрашивал он Курманова.

– Ты верил в себя, а в уверенности – сила летчика, – отвечал Курманов. – И потом – великое дело, когда знаешь, что перед тобой кто-то уже прошел. Кто-то был первым…

– А как же они, первые?!

Курманов слегка приподнял голову, у него обострились скулы, глаза заблестели.

– Быть первым – значит делать то, что до тебя никто не делал. После них, пионеров, начинается переворот в умах. Вот вам живой пример: после космического полета военного летчика Юрия Гагарина люди уже по-иному мыслят. Услышав о новом полете в космос, они уже не останавливаются на улице, не бегут к газетному киоску, не спрашивают с замиранием сердца: «Что передали еще?» А ведь то же напряжение и ту же трудность испытывает в космосе человек. Почему все так? Да потому, что полет Гагарина уже стал частицей нашей жизни. И мысли людей уже устремлены к новым открытиям.

Курманова радовала беспокойная пытливость Лекомцева. Всякий раз он старался дать ему понять, что небо открывает большой простор для человеческого дерзания. Авиация – детище двадцатого века. Многие забывают, а может быть, просто свыклись с тем, что она очень молода. Целое поколение соотечественников, прославивших нашу авиацию, выросло вместе с нею. Ведь еще живы те, кто помнит пилотов, поднимавшихся в воздух на первых летательных аппаратах.

Возможности авиации еще далеко не изучены, хотя планета опутана трансконтинентальными маршрутами. Ведь небо – океан, и пока что освоена лишь прибрежная его часть. Но авиация всегда была на переднем крае научно-технической мысли. Она развивалась бурно и ныне далеко ушла вперед, накопив богатый опыт покорения неба. Опыт обойти нельзя, жизнь движется только через опыт. Кем-то накопленный, он будет всегда твоим, если пропустишь его через свой мозг, ощутишь своими руками, вынянчишь возле своего сердца. В жизни военного летчика непременно наступают мгновения, когда концентрируется воедино все, что узнал, что принял как бесценный дар от своих предшественников и что, порою мучительно, испытал сам. Именно тогда родится твой бой, может быть даже неповторимый, и именно тогда, может быть, ты проложишь свой первый след.

Курманова влекли неизведанные пути боевого совершенствования летчика-истребителя, и Лекомцева заражала эта его страсть.

Лекомцев сначала никак не мог уловить значения курмановского утверждения: «К каждому полету готовься так, будто собираешься лететь в первый раз». «Почему как в первый раз?» Он же далеко ушел от того, первого полета. Потом понял: он ведь не повторяет пройденное. В каждом полете есть что-то свое, новое, еще не освоенное. Каждый полет делает его сильнее, а значит, и подготовка к выполнению этих задач должна осуществляться в полном объеме и с той же ответственностью, с какой готовился к каждому предшествующему полету, и даже самому первому.

У Лекомцева хорошо шли перехваты воздушных целей. Однажды, выполнив задание и считая дело сделанным, он развернулся на аэродром, но в воздухе снова появился «противник». Достать его было куда труднее.

За полетом Лекомцева наблюдал генерал Караваев. Это он распорядился усложнить летчику воздушную обстановку. Казалось, перехватить вторую цель невозможно.

Понял это и Лекомцев. Боясь упустить цель, он применил такой маневр, что у самого генерала Караваева сжалось сердце. Не дожидаясь конца полета, генерал приказал Лекомцеву немедленно возвратиться на аэродром и вместе с командиром эскадрильи прийти к нему.

«Что он там натворил?» – думал Курманов, ожидая, когда Лекомцев спустится из кабины на землю. Вытянутое лицо, настороженные глаза томительно ждали объяснения Лекомцева. А тот, раззадоренный полетом, словно бы для контраста весь сиял, и Курманов, собиравшийся с ним строго поговорить, как-то вдруг смягчился.

– Ну что там? – сдержанно спросил он.

– А ничего, товарищ командир. Хотел прочувствовать, – возбужденно ответил Лекомцев.

– Что прочувствовать? – У Курманова уже появился осуждающий оттенок в голосе, но Лекомцев не замечал этого.

– Полет! – ликующе ответил он.

Курманов резко махнул рукой. Лекомцев не понял – одобрял командир его или осуждал.

– Пойдем к генералу.

Лекомцев на ходу вытирал вспотевшее лицо и короткие влажные волосы. Маленького роста, подвижный, весь напружиненный и разогретый полетом, он шел рядом с Курмановым быстрым уверенным шагом, изредка бросая взгляд на небо. Там еще оставался след от его самолета. Вдали, где была последняя атака, он был размыт ветром. Образовавшееся облако таяло, растворялось, сливаясь с подернутым сединой небосводом.

Самолеты уже не летали, и над аэродромом начала отстаиваться тишина. Когда стихают двигатели, человеческие голоса на стоянках слышны далеко, так как пилоты и техники не сразу привыкают к внезапно наступающей тишине. Лекомцев рассказывал о своем полете громко. Он горячился. Он еще не освободился от тех чувств, что владели им, когда атаковал летящую цель. Для него полет продолжался.

Был тот самый момент, когда летчик подробно расскажет о пережитом. Такое возможно только по горячим следам полета, когда ни одна деталь, ни одна мельчайшая подробность, остро воспринятые в воздухе, не ускользают из памяти. Для летчика все важно, значительно, неповторимо.

Потом, когда он остынет, из него слова не вытянешь. Будет пожимать плечами, односложно отвечать, удивляться: «Ну что там особого?.. Был полет в общем-то нормальный…» А начни допытываться – иной пилот возьмет, да небылицу присочинит, и в глазах у него бесенята запляшут: «Как, здорово я тебя провел?» И тогда совсем не поймешь, где суровая явь, а где веселая присказка.

А между тем доподлинно известно: каждый полет высекается в душе особыми метами. И к ним никто и никогда не прикоснется, ибо никому нет доступа к этой сокровенной тайне. Только сама пилотская душа, когда понадобится ей, вдруг высветит при каком-то случае все грани того полета.

Была так очевидна сейчас радость Лекомцева, что Курманов, слушая его, мысленно переносился в воздух. Он будто летел с ним рядом, вместе сокрушал летящий «бомбардировщик».

Понять Лекомцева Курманову помогал язык жестов, без которого не обходится ни один летчик в мире.

Однажды Курманов вычитал у Алексея Толстого, что жест точнее всего выражает мысль. Курманов удивился остроте наблюдения писателя. Не у летчиков ли он подглядел? И вот сейчас он внимательно следил за каждым жестом Лекомцева. Да, за ним всегда следует определенная мысль. Открытый, подчеркнутый жест и свободная, отчетливая мысль.

Вот Лекомцев азартно блеснул глазами и с яростью рассек рукой воздух.

– Рубить можно, товарищ командир! Ничего, что нет винтов, а крылья – стрелы.

– Что рубить?! Ты о чем?

Курманова охватила смутная тревога, заныло сердце: «натворил что-то, натворил…» А Лекомцев резко выбросил левую руку вперед, а правой коротким, кинжальным движением впился в ее ладонь.

– Рубить противника, товарищ командир!

Курманов по жесту Лекомцева все понял.

Возле командного пункта они встретили подполковника Ермолаева.

– Зачем мы генералу понадобились? – спросил Курманов.

Ермолаев осуждающе взглянул на Лекомцева.

– А вот его спроси. Спроси, какой он выкинул фокус.

Курманов холодно посмотрел на Лекомцева.

– Докладывай генералу все как было, – сказал он.

В это время у входа на командный пункт показались генерал Караваев и полковник Дорохов.

Докладывать генералу не пришлось. Увидев летчиков, он заговорил первым:

– А, пришли. Так вот, майор Курманов! За опасное сближение с самолетом накажите старшего лейтенанта Лекомцева своей властью. Мало будет – используйте власть командира полка, но накажите по всей строгости.

– Понял, да?! – вставил Дорохов.

Лекомцев был ниже всех ростом, но он так вытянулся перед генералом, будто подрос.

– Товарищ генерал, это была воздушная цель. Она уходила, – сказал он, сдерживая волнение.

– Вас наказывают за то, что, выполняя задание, вы пренебрегли мерами безопасности, – пояснил генерал.

Лекомцев посмотрел на Курманова. Точь-в-точь с таким же взглядом встретился Курманов на предварительной подготовке, когда говорил летчикам: «Каждый из нас готов применить прием из арсенала храбрейших русских летчиков. Таран! Перед ним не устоит никто. Пусть это знают враги наши».

Командир эскадрильи обратился к генералу Караваеву:

– Товарищ командир, накажите и меня.

– За что?

– Лекомцева к полету готовил я. И это я говорил ему, чтобы действовал решительно.

– Правильно говорили, – сказал генерал и, отпустив Лекомцева, продолжал: – В другой раз, если будут нарушения, накажу и вас. И предупреждаю – скидки на успехи эскадрильи не ждите.

Выслушав генерала Караваева, Курманов согласно кивнул головой и хотел спросить разрешения уйти, но генерал остановил его.

– Об участии в учениях, надеюсь, знаете? – переменив тон, сказал генерал.

– Да, знаю, – ответил Курманов. Голос у него повеселел. Учения готовились необычные, из полка привлекалось всего несколько экипажей.

– Будете действовать парой. Подумайте-ка о Лекомцеве.

Курманов не мог понять неожиданной перемены у генерала в отношении к Лекомцеву. Осторожно спросил:

– А как с наказанием?

Генерал Караваев сделал строгое лицо.

– Это уже решено. Не видите разве – сердце у него яро, а места мало. – Потом сделал паузу, и голос его стал доброжелательнее: – Словом, подумайте, на ваше решение…

Стоявший рядом полковник Дорохов пошевелил бровями, но ничего не сказал. А Курманов только и думал о том, как бы взять на учения Лекомцева.

На разборе полетов Курманов разъяснил летчикам, все «за» и «против» в действиях Лекомцева. Но тот был шокирован не наказанием, а тем, что комэск преподнес ему в конце разбора. Майор Курманов вдруг вытянул вперед подбородок, по лицу его скользнула ребячья шаловливая улыбка, и озорно прищурились глаза.

– Лекомцев, – сказал он, – вот ты взлетел, взлетел второй летчик, третий… Взлетели тысячи экипажей одновременно. Скажи, будет ли от этого легче наша планета? И второе: как это скажется на вращении Земли вокруг своей оси? Соображай!

Летчикам нравились эти неожиданные, врасплох, «кроссворды», как они окрестили задачки Курманова. Он их связывал с летной жизнью, новейшими самолетами, разного рода гипотезами и открытиями, которые несла с собой научно-техническая революция.

Но летчики замечали и то, что эти «кроссворды на засыпку» Курманов преподносил лишь тем из них, кому хотел сказать, чтобы не задирали нос. Авиация – дело серьезное…

* * *

Лекомцев первый раз участвовал в больших учениях. Стояла осень с легкой изморозью по ночам и сухими, солнечными днями. «Противник» в горно-лесистом районе накапливал силы для контрудара. Он надежно прикрывался с земли и воздуха. Прорваться туда никому из летчиков не удавалось. Посредники только и отмечали: «Перехвачен», «Сбит»…

Курманов с Лекомцевым, который шел у него ведомым, к цели прорвались.

Поединок с перехватчиками «противника» длился недолго, но напряжение летчики выдержали большое. Когда завязалась воздушная схватка, Курманов с Лекомцевым встали в вираж, хотели атаковать «противника» на этом горизонтальном маневре. Но «противник» схитрил – взял да и выключил форсаж. Кто мог ожидать такое! Нужно выжимать скорость, а он, наоборот, сбавил ее. Курманов, конечно, смекнул, зачем «противник» это сделал: уменьшить радиус виража и первым атаковать.

В каком невыгодном положении оказались они с Лекомцевым! Полезли на высоту косой петлей. Прямо на солнце! Вписываясь в расплавленный огненный диск, они надеялись оторваться от «противника» этим сложным маневром.

Но четверка «противника» устремилась за ними, тоже воткнулась в солнце. Она жаждала разделаться с дерзкой парой там, в верхней точке косой петли. Но когда, выдержав бешеный натиск прожекторно-ослепляющих лучей солнца, «противник» оказался в верхней точке косой петли, Курманова с Лекомцевым там не было. Они исчезли как призраки.

Заманив на косую петлю четверку, Курманов с Лекомцевым воспользовались слепящим солнцем, ушли боевым разворотом в сторону и в решающий момент полета применили такой маневр, что «противник» ничего не смог с ними сделать. Проскочили незамеченными, как невидимки.

Лекомцев не верил себе: как только удержался за Курмановым!

Не один у них был такой боевой вылет. Раз Курманова зафиксировали «сбитым». Он только успел передать Лекомцеву: «Выполняй задачу!» И тот, выйдя вперед и изменив направление захода, как они проигрывали этот вариант еще на земле, прорвался в заданный район один и доставил важные сведения о «противнике». Генерал Караваев прямо на борт, в воздух, передал Лекомцеву свою благодарность.

Лекомцев на этот раз как-то особенно почувствовал силу и мощь боевого оружия. Понял, что значит взять от самолета все, что заложено в нем беспокойной конструкторской мыслью. И как важно преподнести «противнику» то, чего он не ожидает.

После успешного выполнения задания, волнуясь и радуясь, он признался командиру эскадрильи: «Мы много говорили о научно-технической революции. Но для меня раньше все это было чем-то неуловимым. А теперь зримо почувствовал: передний край НТР проходит через наши кабины, а в кабинах мы, летчики. Выходит, эта революция совершается и в нас самих…»

Когда Курманов и Лекомцев вернулись в Майковку, там уже все знали об их отличных действиях на учениях.

Лекомцеву в родном городке все казалось милее и дороже. Видно, небо учит человека сильнее любить землю. Воздух стал будто слаще, чем был, и Лекомцев с наслаждением дышал, чувствуя аромат земли.

Может, ни на какой другой планете нет больше такого воздуха и такой красоты! Планета Земля – это удивительный оазис во вселенной. Здесь не только воздух, но и вода, и цветущие сады, и самое великое чудо природы – люди. Для них, для людей, надо беречь этот оазис жизни. Беречь так же, как она сама, мать-Земля, бережет свое тепло.

Поздней осенью, когда по ночам приходят зимние холода, утром от изморози становится белым-бело. Но копни землю и увидишь, как оттуда, изнутри, поднимается легкий, молочный пар. Ты увидишь, как земля дышит теплом. Да если и зимой, в самую что ни на есть лютую стужу, будешь забираться в глубь земли – тот же теплый, душистый пар, как от свежевыпеченного хлеба, вскружит голову.

Как хорошо, что земля держит тепло. Пока это тепло есть, будет и жизнь. Потому, куда бы летчики ни улетали, в какие бы стратосферные дали ни поднимались, их всегда влекут к себе земные ориентиры. Ведь и красота неба – от Земли. Если бы не земля – давно бы наскучило им пустое синее однообразие. Отдели небо от Земли, от человека, и поблекнут все его краски. Небо без человека мертво.

Эти прекрасные чувства звали Лекомцева писать стихи. Так близко сходились в его душе поэзия и полеты.

И вдруг все у Лекомцева (он был уже капитаном) переменилось. Последний полет безжалостно перечеркнул его достижения и радости. Муторно стало у него на душе. Погасли глаза, сник голос, и походка стала какой-то нетвердой, качливой.

В небе, при неудачах, так, видимо, и случается: времени мало, а земля близко. Один у него был выход – оставить самолет, катапультироваться. Лекомцев уже выполнил задание, уходил с полигона, когда услышал какой-то странный звук, словно бы взорвалась хлопушка. Самолет повело вправо, он стал припадать на крыло, как подстреленная птица.

Что бы в воздухе ни случилось, мысль о земле – одна из первых. Лекомцев подумал о посадке: «Буду клеить (от Курманова перенял он это словечко) левый разворот». Он попытался изменить направление полета, но ощутил сильное сопротивление, и его будто током пронзило: «Рули». Немедленно доложил руководителю полетов подполковнику Ермолаеву:

– Первый, я – тридцатый: отказывают рули.

Ермолаев уточнил информацию:

– Самолет управляем?

– Ограниченно!

– Можешь посадить?

Лекомцев понял – на посадочный курс ему не зайти. Он нацелился приземлиться в стороне от полосы на ровной и хорошо накатанной площадке. Но поведение самолета было загадочным, необъяснимым. Лекомцев не знал, как он поведет себя дальше, и потому о посадке определенно сказать не мог.

– Не хватает крена, – доложил он на КП.

«Какая же тут посадка…» – подумал Ермолаев и ответил буквально через секунду, но так как связь до этого шла без пауз, то эта секунда показалась Лекомцеву долгой. Он знал, какое решение примет подполковник Ермолаев, но все равно ждал.

– Тридцатый, катапультируйся!

– Понял… – прохрипел Лекомцев, внезапно застигнутый мыслью: «Легко сказать – катапультируйся. А если причины не найдут, что тогда?!» Он вспомнил требования Курманова: «Летчик должен чувствовать самолет, как самого себя». Лекомцев не мог понять, что с самолетом, он ему показался чужим. Тут хочешь не хочешь, а загадку надо разгадывать, сражаться до последнего, вести самолет на землю.

Заход на посадку в черте аэродрома не получился. Разве майор Курманов учил так появляться над своей «точкой»?! Пришел, развернулся «вокруг хвоста» и – на родимую землю (так фронтовики делали, чтобы не угодить в прицел противнику). Сейчас Лекомцев размазал заход, он у него получился как расползшийся на сковороде блин.

Самолет, всегда стремительный, легкий, сделался тяжелым и таким неуклюжим, будто создан был не для полета. Лекомцев не чувствовал гармонии, не стало той слитности летчика, и самолета, без которой немыслим боевой полет.

Мозг Лекомцева работал с полной нагрузкой. Кто знал, сколько оставалось секунд, отпущенных ему судьбой для завершения полета? Время есть время. Взаймы его не возьмешь, а в критические моменты оно решает все. У Лекомцева времени мало, а узнать надо было ему многое. Не сами же рули отказываются слушать летчика. Что ограничило их движение? Откуда сухой хлопок, похожий на взрыв? Пока крылья держат самолет – надо лететь.

– Тридцатый, катапультируйся! Слышишь? Катапультируйся! – требовал руководитель полетов Ермолаев. Находясь на земле, визуально наблюдая терявший высоту самолет, он больше, чем кто-либо, сознавал неотвратимость трагической развязки. Упрямое молчание Лекомцева выводило его из себя. Чего он тянет? Это же безумство!

– Катапультируйся! Катапультируйся! – все более ожесточаясь, кричал Ермолаев в микрофон.

Лекомцев был охвачен одной страстью – продлить полет. Только бы продлить. На секунды, на мгновения! Машина, возможно, успеет что-то сказать ему. Ведь услышал когда-то давным-давно Курманов «зуд», а другие не почувствовали его и определили только по показанию приборов.

Но время неумолимо. Услышав подполковника Ермолаева, Лекомцев бросил взгляд вперед и увидел перед собой сплющенное небо. Будто бы кто проткнул просторный для полетов огромный голубой шар, и теперь, обезображенно сморщенный, он опадал на землю. Лететь уже было некуда. Оставалась одна земля, невыносимо тесная. Мысль Лекомцева уже не поспевала за полетом. Какое неприятное это чувство!

Теперь самолет был во власти одной силы – земного притяжения. И сам Лекомцев уже был во власти самолета и времени, выбора не было. Сбросив с кабины фонарь, Лекомцев вжался спиной в броню катапультного сиденья и, схватив внизу, у колен, красные рукоятки, резко рванул их на себя…

Увидев на фоне леса дымный всплеск, Ермолаев побледнел и сорвавшимся голосом распорядился: «Вертолет!» Удаляясь от микрофона, он обессиленно упал в кресло и закрыл глаза. Полет Лекомцева обескровил его. Он не мог смотреть, говорить, даже думать. Никогда в жизни Ермолаев не доходил до такого изнеможения. Отдышавшись, небрежно вытер на лице пот и, не обращая внимания на обступивших его помощников, укоризненно покачал головой и словно бы про себя, но вслух сказал:

– Курмановские повадки! А ведь и сам уже обжигался, казак лихой…

Ермолаев пододвинул к себе журнал руководителя полетов и начал писать: «В 7.38 утра западнее поселка Дерюгино…» На этом месте Ермолаев остановился: была неизвестна судьба капитана Лекомцева.

Ермолаев поднялся с кресла, вышел и начал нервно ходить из одного конца вышки в другой, не отводя взгляда от аэродрома и дальнего леса, на верхушки которого наползало сбитое ветром облако пыли и дыма.

Взлетная полоса, рулежные дорожки и самолетные стоянки отсюда видны как на ладони. Летчики, собравшись группками, с молчаливым любопытством поглядывали на дымное облако. Установилась тишина, как перед боем, зыбкая и тревожная.

С борта вертолета доложили: «Летчик катапультировался. Жив!» Ермолаев дописал в журнал: «…катапультировался капитан Лекомцев» и стал поглядывать на телефонную трубку. Надо доложить полковнику Корбуту. Но Ермолаев не знал причины летного происшествия, о чем непременно спросит Корбут. Кроме того, он ждал прилета с полигона самого Курманова. Словом, Ермолаев не спешил с докладом и в то же время опасался, что полковник Корбут опередит и его, и Курманова – позвонит раньше, чем они успеют ему доложить.

Ермолаев был раздражен. Незадачливый полет Лекомцева назойливо напоминал ему самого Курманова, то время, когда тот пришел к нему в эскадрилью и упрекал комэска в том, что «молодые вянут». Полюбуйся теперь на своего воспитанничка, послушай магнитофонную запись! Это тебе не грампластинка, а документ! И пусть Лекомцев ответит, почему молчал, не реагировал на команды руководителя полетов, его, Ермолаева, команды. И что теперь скажет сам Курманов летчикам?.. Жаль, нет Дорохова, он пришпорить его умел.

Капитан Лекомцев одиноко стоял посреди широкого поля. Он смотрел на небо и удивлялся так, будто впервые видел его. Какое же оно просторное, ни конца, ни края! А ведь только что оно казалось ему каким-то смятым и куцым. Не только лететь – дышать было невозможно.

Прослеживая взглядом большой, неправильной формы полукруг, который он описал самолетом, пытаясь зайти на посадку, Лекомцев увидел вертолет. Подлетев к нему, вертолет опустился на землю, взвихрив под собой пыль. Борттехник открыл боковой люк, выбросил вниз входную металлическую лесенку. Из кабины выглянул летчик, что-то крикнул, но мотор заглушил его. Лекомцев махнул рукой, чтобы летели без него. В это время спустился на землю и побежал к нему врач. Он видел жест Лекомцева, но не остановился, а только перешел с бега на быстрый шаг, Лекомцев будто его упрашивал:

– Да не нуждаюсь я в помощи, доктор! – и крикнул экипажу: – Парашют вот заберите, а я дойду…

Лекомцев не хотел слушать моторный грохот вертолета, а больше всего не хотел почти сию же минуту оказаться на командном пункте. Он был взбудоражен полетом, и ему нужно было успокоиться, нужно было движение. Приподняв голову, Лекомцев взглянул на блестевшие вдали окна командного пункта и быстрым шагом пошел через поле. Хорошо было чувствовать под ногами устойчивую твердь земли. Сельское поле сливалось с полем летным, образуя ровную, уходящую за горизонт степь. Небо сияло над ним во всей своей бескрайней огромности, отчего ему легче дышалось.

Теперь он уже мог пережить свой полет в ином измерении времени и пространства. Можно остановить мысль, призадуматься над теми неуловимо короткими ее зарницами, которые мерцали в критические мгновения полета.

Но настроение у Лекомцева резко переменилось, когда он ступил на бетонные плиты взлетной полосы. Он услышал над аэродромом тишину и только теперь заметил, что полеты прекращены, закрыты по его вине. Самолеты, как обычно, бодрствовали на стоянках, группками собирались летчики, и он физически ощущал на себе их недоуменные взгляды. На их глазах из полета возвращался… пешком. Тишина была невыносимой. Земля, небо, самолеты и люди – все замерло в каком-то неясном ожидании.

Лекомцев шел, не глядя по сторонам. Лицо его побледнело, в глазах появился напряженный блеск. Не доведись никому испытать такие тяжкие, тревожные минуты.

Майор Курманов вернулся с полигона и находился на командном пункте. Его поразила растерянность Ермолаева. Не придавая этому значения, он спокойно спрашивал Лекомцева, когда тот прибыл к нему:

– Как вы строили маневр?

– Товарищ командир, я хотел повторить… Помните, на учениях… Косая петля, боевой разворот…

– Ну повторил, а результат… – сухим ровным голосом продолжал говорить Курманов. – А результат – ЧП.

Лицо у Лекомцева было бледным, глаза вылиняли, и словно бы не к месту был вздернут кверху нос. Сознавая свою вину и не зная, в чем она проявилась, Лекомцев отвечал сбивчиво, отводя в сторону глаза.

– Все делал, как надо, а вот что с рулями – не знаю. Не понял. Не было времени… Может, перегрузку завысил…

– Думай, Лекомцев, думай. Бездумность противопоказана самим временем.

Курманова брала досада. Он не сомневался в том, что Лекомцев «делал, как надо», сам накануне проверял его, знает – пилотирует он отлично. Но его раздражало другое: почему Лекомцев не мог толком объяснить, что произошло с самолетом. Заладил одно – рули. Загадка, а не ответ летчика. Конечно, в воздухе раздумывать некогда, но меты летчик оставить должен, и по ним человеческая память начнет потом восстанавливать, что и когда было с ним самим и самолетом.

У Курманова запечатлелась тогда атака Лекомцева. Помнит он и свое замечание летчику: «Энергичней уходить от цели. Энергичней».

Лекомцев переживал, и Курманов послал его отдохнуть, но, увидев полкового врача, остановил Лекомцева.

– Доктор, а ну-ка проверь, где у Лекомцева сердце. Может, в пятки ушло?

Молоденький старший лейтенант измерил у Лекомцева давление, послушал пульс, и лицо его расплылось в улыбке.

– Все в норме, товарищ майор. Может снова лететь.

Курманов заметил, как Ермолаев опустил голову, по его лицу скользнула скептическая улыбка: куда, мол, ему теперь, долетался, дальше некуда…

Когда они остались вдвоем, Курманов резко спросил Ермолаева:

– Петрович, скажи, что ты видел?

Командирский голос Курманова успокаивающе подействовал на Ермолаева, который никак не мог освободиться от нервного напряжения. Он был зол на Лекомцева, хотя виду старался не подавать. Вместо ответа Ермолаев участливо посмотрел на Курманова. Понимаю, мол, тебя, Курманов, в каком некрасивом положении оказался ты перед полком, кисло, конечно, у тебя на душе, да что поделаешь – сам заварил кашу.