Текст книги "Белая молния"

Автор книги: Сергей Андрианов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Курманов оторопело глядел на Надю. В другой бы раз прыснул от ее слов – вот чудачка! Но сейчас он лишь неопределенно хмыкнул.

Потом он взял телефонную трубку, и Надя заметила, как его лицо стало бледным.

– Ох, про цветы я совсем забыла, – спохватилась Надя и скрылась в комнате.

Курманов вызвал подполковника Ермолаева.

– Егор Петрович? Готовь полеты. Что? Отменяю прежнее решение. Да, отменяю.

Курманов почувствовал, как Ермолаев замялся, без какого-либо воодушевления, с холодком воспринял, его указания. Конечно, был в недоумении: то полеты отставить, то вдруг давай, планируй.

…Курманов вспомнил, при каких обстоятельствах он перенес предварительную подготовку. Днем, когда Ермолаев вошел к нему в кабинет, он разговаривал по телефону с полковником Корбутом. От него Курманов узнал, что в полк назначен новый командир. Эту весть он воспринял как должное. «Сверху видней», – как любил говорить Ермолаев. Виду он не подал, но его вывело из равновесия предупреждение Корбута: «Смотрите, до его приезда дров не наломайте!» «Не доверяют», – подумал Курманов. Когда приподнял голову, увидел Ермолаева с плановой таблицей полетов.

– Посмотрите, Григорий Васильевич, – обратился к нему Ермолаев.

В эту минуту у Курманова проносились в душе мучительные ураганы, ничто было ему не мило, он отсутствующим взглядом посмотрел на Ермолаева и холодно произнес:

– Не надо.

Ермолаев изменился в лице.

– Что, летать не будем?! Летать не будем? – спросил он, недоуменно глядя на Курманова. «Отставить предварительную подготовку… В своем ли надо быть уме».

– Не будем, – как сквозь зубы сказал Курманов, не объясняя причины.

Позже, когда Курманов вернулся со спортивной площадки и ему позвонил Дорохов: «Как завтра, летаешь?», Курманов ответил ему в сердцах: «Нет, не летаю».

Вот так все получилось…

Теперь Курманов не мог простить себе той поспешной горячности, того неожиданного поворота мыслей, когда, не желая того, пошел поперек себе. Ведь сам больше, чем кто-либо, хотел летать, и сам же развел тишину, которую справедливо возненавидел Дед.

Как нарастающая льдина обдает в погожий день промозглым ветром, так в голосе Ермолаева Курманов почувствовал нерастаявший холод молчаливого осуждения его. Но он сознавал – все это было эхом дневного разговора, в котором не было никакой вины Ермолаева. Причиной всему был он сам.

Перебарывая внутреннее волнение, Курманов заговорил с Ермолаевым достойно и уважительно.

– Егор Петрович, прошу продумать предложения. Рассмотрим прямо с утра. Руководитель? Вы будете руководить полетами.

– А вы как? – спросил Ермолаев, переходя на сухой, официальный тон.

– Давай разведку погоды.

– Хорошо, – деловито сказал Ермолаев, считая разговор законченным.

Но Курманов с самого начала разговора держал в уме мысль о Лекомцеве и теперь высказал ее:

– Да, вот что: планируй Лекомцева.

– Лекомцев уезжает, – оживленно отозвался Ермолаев.

Курманов насторожился.

– Куда?

– В командировку. За пополнением. Вы же согласились.

Курманов вспомнил – против поездки Лекомцева он не возражал. Но тогда у него были свои соображения. Чего Лекомцеву глаза мозолить в гарнизоне. Перед женой стыдно – звено летает, а он как неприкаянный. А командировка есть командировка. Все же служба, доверие. Но теперь-то все переиначилось. Решено проводить полеты, и чего летчику сидеть на земле.

– Петрович, командировку надо отставить. Включай Лекомцева в плановую, – сказал Курманов спокойно, но настойчиво.

– Нельзя, Григорий Васильевич. Приказ ведь. Да и вообще – после такой карусели я бы его и на аэродром не пускал. Всех закрутил, всех, – недовольным тоном говорил Ермолаев, давая Курманову понять, что и он, Курманов, из-за него пострадал.

Откровенное недовольство Лекомцевым и намеки на сочувствие ему оседали горьким осадком в душе Курманова. Неужели Ермолаев не понимает, что Лекомцеву путь в небо не заказан. Это не конец, который когда-то он предсказывал, это только начало. Опаснее всего передержать летчика на земле. И он твердо сказал:

– Да не самостоятельно. Со мной. Проверить надо.

– Воля ваша, буду планировать, – неохотно согласился Ермолаев.

Курманов положил трубку, молча и медленно перевел взгляд в открытую дверь комнаты: Надя стояла у окна и поливала цветы.

Курманов и Ермолаев

Дорохов уезжал через день. Отвечая на прощальный взмах руки Ермолаева, одиноко стоявшего на платформе, он ощущал щемящее чувство тоски. Не хотелось верить, что уезжал из родной Майковки навсегда. Ответный, тяжелый и медленный взмах своей руки он относил не только к Ермолаеву, но и ко всему тому, что долгие годы составляло сущность его офицерской службы. Захватывающие целиком всю душу полеты, простота и искренность отношений бескорыстных в дружбе летчиков, уроки прямой и суровой требовательности друг к другу тугим узлом связывали их судьбы, а значит, и его судьбу.

Жизнь любого военного человека начинается со своей, маленькой или большой, Майковки. Не на каждой карте ее порой найдешь, не все дороги к ней приметишь, но сколько бы потом ни менял мест, куда бы ни забрасывала тебя судьба, до конца жизни будешь помнить свой первый военный городок, первые самостоятельные шаги в службе. Городок тот, когда-то почти совсем неустроенный, едва зарождающийся, будет мил твоему сердцу, как родник, который дает жизнь реке.

В Майковке Дорохов начинал офицерскую службу, сюда же вернулся после войны из-под Берлина, и, сколько потом ни колесил по самым отдаленным уголкам страны, судьба привела его опять сюда.

Дорохов ехал в купе один. Успокаивающе мягкий перестук колес располагал к воспоминаниям. Почему-то в памяти всплыл сорок пятый год. Он не казался ему далеким, хотя в полку служили летчики, родившиеся в послевоенное время. Давно замечено – сильные переживания остаются с человеком на всю жизнь, он носит их в своем сердце, и потому даже ушедшие в историю времена кажутся ему не так уж и далекими. Так случилось, что в полку Дорохов был последним из легендарной когорты пилотов сорок пятого. Правда, оставался еще в строю генерал Караваев, но он служил в соединении.

Полк сорок пятого составляли ребята, родившиеся после Октябрьской революции и гражданской войны. Не все из них успели закончить даже среднюю школу. Суровое время поторопило их в небо. Они не знали любви, далеки были от семейных неурядиц и домашних хлопот. Их молодость прошла в боях. Спасая Родину, они не задумывались над тем, что обессмертят себя на века, над ними не будет властно даже время, их будут помнить, пока есть земля. Так помнят и чтут витязей Непрядвы, отстоявших Русь от иноземцев шесть веков назад.

Они же, победители-фронтовики, начинали потом штурмовать небо реактивного века, и они же обучали хлынувшую им на смену в полки послевоенную молодежь, тех ребят, которые не успели к горячим схваткам Великой Отечественной, а теперь подросли и с такой яростью ринулись осваивать авиацию, словно опять, как в тридцатых годах, был брошен клич: «Комсомолец, на самолет!»

Незаметно, один за другим, ушли фронтовики, и эти, молодые, переняв у них боевую хватку, уже давным-давно летают на самолетах быстрее звука, командуют полками и дивизиями. Как изменилось время!

Служа в полку, Дорохов наперечет знал почти всех летчиков – кто в какое время прибыл, когда и куда убыло. Ермолаев, к примеру, пришел, когда полк прощался с поршневыми самолетами. Курманов – значительно позже. К тому времени Ермолаев уже командовал эскадрильей, а самолет был сверхзвуковой.

Появление Курманова заметил сразу весь полк. Он был назначен в эскадрилью к Ермолаеву. Встретились Курманов и Ермолаев, что называется, коса и камень, вода и пламень. Началось все на аэродроме, в день полетов. Один только вылет сделал лейтенант Курманов, а поднял на ноги всех, даже Ермолаева из себя вывел.

Комэск руководил полетами. Выпустил в зону Курманова и вдруг слышит его голос:

– Ощущаю зуд самолета. Прошу посадку.

Ермолаев неодобрительно ответил:

– Раз невтерпеж – садись! Заходи – садись!

На земле самолет облепили техники, механики, инженеры. Спрашивают летчика: «Где?», «Что?», «Как»? Подъехал Ермолаев, заворчал:

– Зуд у него, зуд… У всех новичков зуд. Больше месяца не летал – вот и зуд.

Худой, жилистый Курманов молча стоял у самолета, облизывая сухие, спекшиеся губы.

– Но это же тебе показалось. Показалось… – не унимался командир эскадрильи. Ему была дорога каждая минута, и он нервничал из-за простоя самолета.

– Не показалось, товарищ капитан, был зуд, – невозмутимо настаивал на своем Курманов.

– Был… Был… Вот сейчас слетаю и докажу, что тебя леший попутал, – взгорячился Ермолаев и, решительно поднявшись в кабину, запустил двигатель.

Курманов побагровел. Он порывисто подошел к технику самолета, взял рабочую тетрадь и сделал в ней запись:

«Находясь в зоне пилотирования, почувствовал на самолете зуд. Доложил капитану Ермолаеву и прекратил полет. Лейтенант Курманов».

Техник, маленький, черный от солнца и ветра, одни только глаза белесо сверкают, метнулся на рулежную дорожку, встал лицом к самолету и вскинул кверху руки, скрестив их над головой. Ермолаев увидел его, и в ту же минуту двигатель захлебнулся и стих. Выключив двигатель, Ермолаев торопливо спустился из кабины на землю и еще больше вскипел:

– Что натворил?! Что натворил?! Раз слетал и самолет на прикол поставил. Планы, налет – все горит. Из-за одного горит.

Ермолаев резко махнул рукой и метнулся к полковнику Дорохову.

– Товарищ командир, разрешите облетать самолет. Не можем же мы упускать день. Целых две смены. Две смены! Сколько бы налетали…

Дорохов верил Ермолаеву как самому себе и относился к нему с особым почтением. Ермолаеву что ни поручи – все будет исполнено, только скажи – что ты от него хочешь. И потому слова и мысли комэска были сейчас словами и мыслями самого Дорохова. Эскадрилья вырывается вперед, близка к намеченному рубежу, скоро во всей дивизии станет первой. Ермолаеву дорога каждая минута, и он ведет самое настоящее сражение за время. Но с ответом Дорохов медлил. Он приподнял кверху кустистую бровь, и Ермолаев догадался: в чем-то он сомневается.

– Я же сам, товарищ командир, сам облетаю, – убеждал он Дорохова.

– Да, наш удел пахать небо, а не землю, – вроде бы соглашаясь с Ермолаевым, сказал Дорохов, опуская вниз бровь.

Ермолаев загорелся. Полетит! Сейчас он докажет Курманову – мурашки у него по спине бегали, а не зуд по металлу.

Но у Дорохова вновь подскочила бровь.

– Знаешь что, Петрович, тут с инженером решать надо. Без его «добро» не полетишь. Понял, да?!

Ермолаев, не теряя надежды, разыскал инженера.

– Вот закрутил Курманов, вот закрутил. Упрямится, а что соображает…

– Э, не скажи, Петрович. Тут еще разобраться надо, – проговорил инженер.

На другой день на разборе полетов инженер докладывал: «Задал нам лейтенант Курманов работы. Но слух у него оказался тоньше музыкального. Вот что значит летчик-инженер».

Лейтенант Курманов недолго задержался в эскадрилье у Ермолаева. Его назначили командиром звена в другую. Оттуда он уехал в академию, а вернулся опять к Ермолаеву, но уже заместителем.

Со временем Дорохов стал замечать – не во всем Курманов понимал Ермолаева. Тот говорит ему одно, а этот частенько пытается гнуть свое. Особенно они не находили согласия в планировании полетов. Раз Ермолаев не стерпел:

– Смотрю я – не ценишь ты настоящих пилотов. Эскадрилья тебе, что ли, не по нутру?

– Эскадрилья что надо, – ответил Курманов. – Летчики, как патроны в обойме – один к одному. Только вот бороды почему-то не носят, а пора бы…

– Какие бороды? Какие бороды! Чего городишь… – вскипел было Ермолаев, но будто споткнулся о холодный взгляд Курманова и перешел на шутливый тон. – Ты, оказывается, байки сочинять мастер. Ну мастер, ну мастер.

– Зачем сочинять: все перед глазами… – невозмутимо продолжал Курманов.

Ермолаев помрачнел.

– Что перед глазами? Что? Отличная эскадрилья. О нас пишут в газетах, хвалят на собраниях. Чьи портреты выставлены в Доме офицеров? Наших летчиков! Почти все асы. Блестящие пилотажники.

Курманов внимательно слушал комэска и упрямо высказывал свое мнение.

– Конечно, асы! Как загнали их в одну обойму, так они там и сидят. А между тем иной полигонную цель поразить не может, теряется в обстановке, близкой к боевой. А вот пилотировать – пожалуйста. Чего стоит такой пилотаж?! И разве не видите – за их спинами молодежь вянет.

– Кто вянет? Кто вянет? Назови хоть одного…

– Да хотя бы Лекомцев.

Ермолаев неопределенно улыбнулся.

– Нашел тоже пилота… Да и он годик-другой полетает и войдет, как ты сказал, в обойму.

– Годик-другой? А боевая тревога может быть завтра, сегодня, сейчас. И она для всех. Всем надо взлетать, и всем вести бой. Молодые рвутся в небо. Передержишь кого на земле – остудишь порыв и потеряешь будущего аса. Не так, что ли?

Курманов назвал сразу несколько фамилий молодых летчиков, которым незамедлительно надо открыть дорогу в небо. Ермолаев попытался прекратить разговор.

– Ну кто тебе мешает – открывай дорогу, взлетай, веди бой, – сказал он, как бы соглашаясь с Курмановым.

У Курманова вытянулось лицо, скулы заострились, в глазах сверкнул холодный блеск.

– Перестраховщики мешают, – сказал он тихо, тщательно выговаривая каждое слово. – Достигли уровня и успокоились. Повторяют пройденное. А из-за них иным летчикам нет хода в небо, из-за них облака мхом зарастут.

Ермолаев в ответ энергично махнул рукой. Не хочет, мол, Курманова слушать. Сделал официальный вид и строго сказал:

– Вот что, Курманов, с перестраховщиками давай борись. Борись, воюй, а эскадрилью не трогай, не ты ее создавал… Не ты! И оценку ей дают свыше… Свыше видней!

Ермолаева задела самоуверенность Курманова. Разговаривает, как с равным. Станет комэском – ох нахватает он шишек. Ох и нахватает… Такие до первой спотычки горячи, а как обожгутся, сразу смирнеют.

Дорохов был терпеливее и сдержанней Ермолаева. Что поделаешь, думал он о Курманове, такой сейчас приходит в авиацию народ. Рассудительны все, на слово не верят, каждого убеди, каждому докажи. Раз Дорохов сказал Курманову: «Скоро эскадрилью принимать будете, присмотритесь, как и что делает Ермолаев». Ответ Курманова поразил его. «Да, есть что у него перенять, только не все – Ермолаев убаюкан парадным благополучием». Так и сказал: «Убаюкан».

У Дорохова тогда дрогнули брови. Вот и узнай, что у Курманова на душе. На вид молчалив, скрытен, а в натуре у него безоглядная дерзость. Даже актеры подметили эту особенность характера Курманова.

Когда Ермолаев ушел в замы к Дорохову, Курманов был назначен на его место. Дорохов хорошо запомнил тот день. Тогда в Майковку прибыли артисты Театра Советской Армии. Вечером они показывали спектакль, а утром Дорохов пригласил их на аэродром.

Воздух неожиданно взорвался, словно ударил гром. Казалось, вот-вот лопнут перепонки. Актеры смотрели на стоянку самолетов, что-то восторженно кричали друг другу, но никто никого не слышал.

– Это же иерихонская труба, ревмя ревет! – крикнул актер Иван Дынин-Арбатский, когда турбинный вой ненадолго стих.

В это время все устремили взор на старт. Самолет брал разбег, и оранжевое пламя кольцами струилось позади него. Он поднялся в небо, уже не был виден, а пламя еще долго торчало, как хвост кометы.

– Поглядите, какая у них сцена! – восхищенно заговорил опять Дынин-Арбатский. – Ни кулис, ни занавеса. Один только бескрайний небесный простор. Зрителей собирай хоть миллионы.

На какой-то миг актеры замерли. Было странно смотреть на самолет без звука. Летит в мертвой тишине. Они удивлены, растеряны, поражены – куда делся звук, что с ним случилось? Смотрят на Дорохова, а тот спокоен. Самолет с шелестящим свистом пролетел как снаряд. И только позади него оглушительно раскололись сразу земля и небо.

Но вот самолет приземлился, и из кабины спустился на землю Курманов. Актеры смотрели на него, как на бога. Смотрели и не верили: неужели это он впивался в небо, переворачивал самолет-ракету на спину и летел ровно, как по веревочке, неужели это он вязал мертвые петли, носящие имя Нестерова. Они выворачивали шеи, чтобы не потерять его до виду, и все равно теряли.

– Как же это вы? – спросил ошеломленный Дынин-Арбатский.

– А что? Я же ничего не делал. Я только летал. А надо пускать ракеты, стрелять, уничтожать цель… Вот там работы прибавляется. А летать – это еще не все…

Дынин-Арбатский был потрясен: «Он ничего не делал, только летал. Мать моя…»

За обедом Дынин-Арбатский встал, как на сцене. Расстегнул пуговицы цветного клетчатого пиджака, поправил галстук-бабочку, провел рукой по голове с густыми темными волосами и театрально, словно исполнял роль, начал свой монолог, тщательно выговаривая каждое слово.

– Друзья, вот кто настоящий герой, – Дынин-Арбатский показал восторженным взглядом на капитана Курманова. – Играем мы собирательные типы, а вот он один, и в нем все. Все, что есть в человеке прекрасного. Но попробуйте его сыграть на сцене – не получится. Ни за что не получится.

Я играл наглого Герострата, надменного Цезаря, играл самых выдающихся людей, каких только знала человеческая история: гениальных ученых, поэтов, великих полководцев. А вот этого сокола не смогу. Разве можно уловить и взять на свое актерское вооружение хотя бы частицу его характера? Взгляните на него – он же до безумия прост. У него простые человеческие слова, сдержанная, даже смущенная улыбка. А жесты… Жесты… Они у него короткие, точные, каждый заменяет много слов. Только, может, глаза чуть-чуть с особинкой. Если присмотреться – заметишь в них какое-то ликование. Друзья, парадоксально, но это же так: я вижу сложность натуры летуна в необыкновенной простоте.

Но какая сила за этой непосредственностью! Какая вера в себя, в самолет. Такие ничего не боятся, потому и просты, бесхитростны, а порой даже наивны.

Мы видели, как самолет пронзал небо. Это же фантастика! Не самолет, а молния. Белая молния, сотворенная человеческими руками.

Так скажите же мне: на каком дыхании и в какие мгновения полета взрывалась яростью и азартом его душа, на каких рубежах вскипали пики высочайшего напряжения ума и воли, как билось сердце и горела кровь, когда он в бесстрашии своем бросал вызов небесной стихии?!

На земле я не вижу в нем этого. Но это же было, друзья мои! Было! До чего же непостижимо искусство полета!

Боже мой, что он наделал! Я же теперь не смогу жить спокойно. Буду просыпаться и кончать день с одной и той же мыслью – сыграть на сцене летчика нашего времени.

Признаюсь, когда-то на заре своей актерской жизни снимался в кино в форме с голубыми погонами. Смешно теперь вспоминать это. Сегодня на аэродроме я сердцем понял: ни в книгах, ни на сцене, ни в кино еще никому не удалось раскрыть душу нашего летчика. Загадочной она остается для нас по сей день. Жалки были и мои роли, а почитались они даже великими. И сам был наречен народным. Но вот кто оказывается народным. Кровь от крови, плоть от плоти.

До чего же прекрасны сыны природы, сыны неба, наши сыны. Мы видели сегодня вершину человеческой красоты. Подумать только: вся их жизнь – героическая. Они ежедневно рискуют, но не задумываются над этим. Они с улыбкой уходят в полет. Они красиво живут, они всегда молоды.

Дайте пьесу, драматурги! Поэты, сочините поэму, оптимистическую трагедию! Люди, скажите: как подняться в сценическом искусстве до уровня этих русских парней, наших славных икаров.

Когда Дынин-Арбатский закончил свой темпераментный монолог, актеры сидели в оцепенении. Летчики были смущены. Разряжая возникшую напряженность, Дынин-Арбатский обвел летчиков восторженным взглядом и, как бы желая обнять их всех, театрально раскинул руки.

– Ну какие же вы черти, ребята!

Все стали аплодировать. Актрисы не выдержали, прослезились.

Теперь, да и тогда Дорохов по-своему думал о Курманове. Не такой уж он и простой. Вот загадочен – да. Тут Дынин-Арбатский заглянул в корень. Внешне спокоен, тих, а внутри все у него кипит. Вон как за Лекомцева вступился.

Дорохов вспомнил, как Ермолаев хватался за голову: «Что Курманов делает с эскадрильей?!» Дорохов тогда тоже переживал, скрепя сердце шел навстречу Курманову, ходатайствовал об учебе одних, о переводе на высшие должности других. А тот все молодежь двигал, молодежь.

Нежданно-негаданно и сам Курманов догнал Ермолаева – в замах у него, у Дорохова, а теперь вот исполняет обязанности командира.

Когда зашел разговор о преемнике Дорохова, полковник Корбут прямо сказал: «Ермолаев – самая подходящая фигура. Исполнителен, в меру осторожен, методист что надо и пилотажник, конечно. Все при нем – типичный командир мирного времени».

Генерал Караваев не возражал. Он только поправил Корбута: «Ну о каком мирном времени нам говорить. Войны нет – верно. Но у летчика-истребителя мирного времени, по сути, не было никогда».

К Курманову у Караваева больше, видать, симпатий. «Есть в нем что-то фронтовое, – высказывался он. – Не раз замечал – ему не надо настраиваться на полет. Курманов им живет постоянно. Таких врасплох не застанешь. Мыслящий летчик и командир, может управлять и собой, и людьми. А главное, не побоится, когда надо, взять ответственность на себя, пойдет на любой риск ради дела. А в наше время это, согласитесь, очень важно».

«И дров наломает», – упрямо бросил реплику тогда полковник Корбут.

Генерал Караваев и на этот раз не возразил полковнику Корбуту, он только изменил тон и как бы высказал вслух мысль, которая жила в нем давно: «Есть люди – сами по себе во всем положительные, но они всегда нуждаются в человеке, который на любое дело должен их позвать, подтолкнуть. Они ждут, чтобы кто-то принял решение, кто-то взял ответственность на себя, и, бывает, теряются при резком изменении обстановки… Эти люди, как говорится в народе, в коренные не годятся, а в пристяжных нет им цены. Словом, по натуре своей они ведомые».

И тогда наступила минута, за которую Дорохов не прощает себя теперь. «Ну, а как думает Дорохов?» – спросил Караваев. «А что думать? Думай не думай, а Ермолаев опытен и надежен». Так Дорохов мыслил про себя, а высказать почему-то не решился. «Вам виднее».

Скажи он тогда по-иному, назови кандидатуру Ермолаева и постой за него, он, Дорохов, не терзался бы так последние дни. Все бы шло в полку, как им было давным-давно заведено. Так по крайней мере он считал теперь.

На станции ему стало жалко Ермолаева. Провожая его, Петрович все хотел показать ему, Дорохову, что он ничуть не обиделся на него. Пусть командует Курманов, который моложе его званием и возрастом. Пусть. Жизнь – судья строгий, все поставит на свое место.

«Наладится… Все наладится, товарищ командир», – говорил он Дорохову с каким-то странным придыханием. Чувствовалось – сам не верил тому, что говорил и в чем пытался убедить Дорохова.

Ермолаев, конечно, переживал за будущее полка, а значит, и за свое будущее. Повинуясь судьбе, он будет тянуть свою нелегкую лямку уже немолодого военного летчика, пусть и заместителем командира полка. Но ведь рядом Курманов. А от этого неизвестно, что еще можно ожидать. Все же знают – он, а не кто-то другой толкал Лекомцева на рискованные полеты. Дорохов сдерживал его, особой воли не давал, а как стал Курманов командовать сам – сразу ЧП.

Вот Дорохов и призадумался: может быть, коренным-то является Ермолаев…

Теперь, когда все дальше отступает прошлое, Дорохов вдруг обратил внимание на одно любопытное свойство памяти. Казавшиеся ему самыми радостными, самыми возвышенными дни, самыми безмятежными годы службы куда-то выпадали из памяти или смутно помнились, а оставались надолго лишь те события, которые тяжким трудом вершили саму судьбу.

С войны прочно оседали на донышко памяти те безумные минуты, когда цеплялся горящими глазами за последний кусочек неба, считал мгновения до спасительной земли и еле держался на ногах после победной воздушной схватки. Острой саднящей болью отзываются до сих пор потери боевых друзей.

Но почему же тяжкие поединки помнятся дольше всего и почему легкие успехи в схватках с врагом потускнели, выветрились и почти забылись. И почему-то не Ермолаев, с которым Дорохову легко и хорошо служилось в послевоенные годы, идет сейчас на ум, а лезет Курманов, который взбудоражил душу и лишил покоя даже в прощальные дни с полком.

Кто же скажет ему, кто откроет секрет, если он есть: по какому принципу заполняются кладовые человеческой памяти?

С таким настроением Дорохов уезжал из своего родного, когда-то прославленного полка. Одни мысли гасли, возникали другие, а поезд увозил его все дальше и дальше от Майковки. Занятый своими невеселыми думами, Дорохов не заметил, как в ритмично-мягкий перестук колес неожиданно вплелся тугой турбинный гул. Он вырос мгновенно и захлестнул собою все остальные звуки.

Дорохов взглянул в окно и увидел на фоне светлого неба самолет-истребитель, узкий, как верткое шило.

Неужто Курманов решил преподнести ему сюрприз. Не пришел, мол, к поезду, а вот решил проводить с неба, как провожали боевых товарищей на заре авиации – взмахом крыла.

Было утро, а небо уже вдоль и поперек исчерчено бело-розовыми струями самолетных следов. «Летают!» – с радостным облегчением заметил Дорохов. Воспоминания спутались и отступили от него.