355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Андрианов » Военные рассказы » Текст книги (страница 5)
Военные рассказы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 17:33

Текст книги "Военные рассказы"


Автор книги: Сергей Андрианов


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

СХВАТКА С «БУБНОВЫМ ТУЗОМ»

Птицы летели в родные гнездовья. Старший лейтенант Илья Шмелев провожал их сочувственным взглядом. Сейчас, во вторую военную весну, непостижимо далекими казались ему дни, что помнились обилием света, голубым простором, уверенным полетом птиц. Приглушенные войной чувства вдруг пробудили в нем такую радость, что Шмелев на миг закрыл глаза – не хотелось так скоро прощаться с ними.

А птицы летели. Их звала к себе родная земля, ждали знакомые поймы рек и озера. Им кружили голову манящие запахи трав и лесов, что приносил с собой вольный ветер.

Война безжалостно перекрыла их извечный маршрут. И все же они летели. Здесь, над притихшим аэродромом, был виден мощный взмах крыльев и слышен клекочущий крик, а там, дальше, его заглушала смертельная канонада. В зоне огня многие птицы падали на землю, но живые с неудержимой яростью продолжали свой путь.

Когда пернатая стая своим острым клином вонзилась в мертвенно-дымное облако, Илью охватило жгучее нетерпение боя. И, как бы откликаясь на отчаянный зов его сердца, над полевым аэродромом разнеслась резкая, как разряд грозы, команда:

– Шмелев, взлет! Шмелев, взлет!

Комэск машет рукой пилотам, бежит к самолету, и вот группа истребителей уже там, где в горьком дымном настое пропали птицы.

Опять воздушный бой.

Разгром гитлеровцев под Сталинградом стал исходным пунктом для нанесения новых могучих ударов по врагу. Развернулись операции и на Северном Кавказе.

На Таманский полуостров отошли значительные силы немецко-фашистских войск. Надеясь осуществить новый бросок на Кавказ, гитлеровское командование стремилось любой ценой удержать этот плацдарм, сорвать дальнейшее наступление советских войск и уничтожить защитников Мысхако. Немецкие генералы считали, что сделать это можно только при безраздельном господстве в воздухе. На юг было стянуто более половины действовавшей на восточном фронте авиации. Аэродромы Тамани и Крыма, Донбасса и Приазовья были забиты вражескими самолетами. Геринг послал сюда лучшие свои эскадры: «Удет», «Мельдере», «Золотое сердце». Прибыла и специальная группа асов. Каждый из летчиков этих эскадр имел по триста – четыреста боевых вылетов.

В небе над Кубанью разгорелось ожесточенное воздушное сражение за господство в воздухе. С обеих сторон участвовали тысячи боевых самолетов. Воздушные схватки длились часами, летчики делали по пять вылетов в день.

Вражеские бомбардировщики часто налетали на станцию Абинская, которая питала наш фронт. Едва сошло половодье и подсохла земля, эскадрилья Шмелева вместе с полком перебазировалась на полевой аэродром. Теперь Абикская была рядом и до переднего края рукой подать.

…Очередной налет «юнкерсов» отбит. Небо, перепаханное, как земля, снарядами, позади. Погасли летящие костры сбитых машин. И где-то там, в бою, осталось спрессованное донельзя время: некогда ни радоваться, ни скорбеть, а надо только драться, драться, драться.

Впереди родной аэродром и короткая, не имеющая цены передышка.

В то самое время, когда Шмелев думал о посадке, сверху как призрак свалился «мессершмитт». Огненно-рыжая струя вскипятила воздух у самой кабины комэска. Чудом он увернулся от этого хищно режущего огня. «Мессершмитт» шарахнулся вниз, как в пропасть. Будто его и не было. Только остался перед глазами нарисованный на фюзеляже бубновый туз.

Летчики не успели глазом моргнуть, а комэск уже ринулся за «тузом». Боеприпасы израсходованы, горючего – только сесть, а он – в бой! Долго не могли успокоиться: «Батю чуть не потеряли».

Шмелев сел несколькими минутами позже.

– Сумасшедший какой-то! – горячась, выпалил он, выходя из самолета. Тут же предупредил боевых друзей: – Смотреть лучше надо, а то вот такой дикарь выскочит из-за угла и перекрестит с перепугу огнем…

Но все обошлось, и у летчиков отлегло от сердца. Встречу с «мессершмиттом» Шмелев посчитал обычным эпизодом. Не знал он, что фашистский ас охотится за ним.

Самолет с большой красной звездой на борту давно тревожил гитлеровских летчиков. При встрече с ним они вели себя нервозно. Появится Шмелев со своей группой – и противник к Абинской не пробьется, несет большие потери. Были дни, когда Шмелев сбивал по четыре вражеских самолета в одном бою. Комэск сразил и «полосатого дьявола».

…Эскадрилья Шмелева прикрывала тогда наземные войска, действовавшие на Мысхако, единственную железную дорогу, связывавшую фронт с тылом. Группы фашистских бомбардировщиков, стремясь сорвать перевозки, следовали одна за другой. И вот наши солдаты заметили, что за час-два до бомбардировки над станцией Абинская появлялся одиночный самолет. Сначала на него особого внимания не обращали: придет, сделает вираж и убирается. Конструкция машины хорошо знакома – Як-3, на плоскостях красные звезды. Только и разницы, что белыми полосами исчерчен.

Напряжение боев росло. Самолет этот появлялся над железной дорогой как по расписанию. Облетит станцию и уходит. А за ним уже появляются «юнкерсы». Поняли бойцы, что в воздухе матерый фашистский разведчик действует. Полосы на плоскостях служат для гитлеровских истребителей опознавательным знаком. Рассказывали, что с этим Як-3 встречались наши летчики, но «полосатый дьявол», как они его окрестили, всякий раз ловко исчезал. В бой он ни с кем не вступал, аэродромы обходил, в небе никого не подкарауливал, но был опаснее других вражеских самолетов. И вот комэск Шмелев получил задание уничтожить гитлеровского разведчика.

Трудно усидеть на земле командиру, когда над головой носятся истребители противника, в неравном бою дерутся с фашистской стаей твои пилоты. Так бы и кинулся им на помощь, прикрыл своим крылом, но нельзя. Его цель – «полосатый дьявол».

Шмелев сидит на земле, пристально глядит в бесконечную голубизну неба и ждет, ждет… Он не знает, в какой день, в какой час придется взлететь. Самолет комэска тщательно скрыт за капониром.

А «дьявол» все не появлялся. Возможно, действовал на другом участке фронта. Но приказ есть приказ, и Шмелев провел здесь пять томительно-долгих дней.

Сигнал с поста наблюдения передали к исходу дня. Кто знает, сколько мыслей пронеслось в голове летчика, когда он взлетал. Было бы время! Но его нет. Должна быть одна встреча, одна схватка, одна атака. Все решат минуты, даже секунды. Ведь стоит «дьяволу» догадаться, что тайна его раскрыта, – он уйдет с этого участка фронта навсегда и немало еще бед принесет в другом месте.

Шмелев должен был выиграть бой любой ценой. Но ситуация с первых же минут складывалась не в его пользу. Он взлетал, а фашист уже шел ему в лоб. Едва Шмелев убрал шасси, как самолеты встретились. Ни скорости, ни высоты. Казалось, Илье несдобровать. Но гитлеровец не собирался атаковать. «Ясное дело, – думал Шмелев, – не хочет выдавать себя, прикидывается своим. Или просто упустил время, прозевал? Эх, как мала скорость! Сейчас бы полвиража – и пустил бы в хвост «дьяволу» огненную струю».

Шмелев осторожно заложил крен, потянул на себя ручку и тут заметил, что гитлеровец уходит. Трудно догнать однотипную машину. Газ – до упора, из мотора выжал, кажется, невозможное, и вот вражеский самолет зрительно начал увеличиваться в размерах. Еще минута – и летчик поймает его в прицел, палец уже лет на гашетку. Но противник резко гасит скорость, и Шмелев проскакивает вперед под огонь его пушек. И все же «дьявол» просчитался. Почувствовав, что проскакивает, Шмелев бросил самолет вверх. Погасив скорость таким маневром, он оказался над разведчиком. Сверху отчетливо виднелись широкие белые полосы на плоскостях.

Вот тут «полосатый» и понял, с кем встретился. Шмелев не уступит ему, берлинскому асу. Спасаясь, гитлеровец рванулся под самолет Шмелева – применил испытанный, видать, не раз маневр для срыва атаки. Но комэск упредил эту последнюю попытку увернуться от огня. В какой-то миг капот вражеской машины вписался в прицел. Хлестнула очередь, и «полосатый дьявол» потянул за собой к земле траурный шлейф…

Теперь гитлеровцы охотились за Шмелевым. Они хотели рассчитаться с ним за «полосатого дьявола». Второй раз «бубновый туз» опять напал после тяжелого воздушного боя. Опять пытался застигнуть врасплох. Но Шмелев давно усвоил истину: в небе вполглаза не смотрят. Возвращаясь домой, он, как всегда, сверлил глазами пространство. И вовремя обнаружил «туза». Бросился тот в атаку, а Шмелев – навстречу. Повторить молниеносный кинжальный удар сверху «тузу» не удалось.

Шмелев увязался за ним. И «туз» пустился на новую хитрость. Размашистыми маневрами пытался оттянуть Шмелева подальше от аэродрома, за линию фронта. Баки-то пусты, долго не навоюешь. Шмелев настороже – не вензеля же выписывать собрался «туз». Он начал сразу навязывать ему активный бой. «Туз» принял вызов. Были мгновения, когда он мог открыть огонь. Но почему-то молчал. По-рыцарски, видать, хотел расправиться со Шмелевым. В его маневрах – явное желание подчеркнуть свое превосходство в воздухе.

Положение у нашего пилота самое невыгодное: снаряды кончились и горючего – кот наплакал. До обидного неравная схватка. А в ней, как и на земле, не кто кого с ног, а кто кого со свету. Нет, Шмелев не опустит крылья перед «тузом». Есть у него оружие.

Пилотаж!

А земля волновалась:

– Батя, выходи! Батя, выходи!

Выходить из боя?.. Шмелев дрался один против четырех, против шести и то не выходил. А тут… Взглянул на приборы – и обомлел: горючего – до аэродрома едва ли хватит. Не раздумывая бросил послушный «як» на крыло и штопором устремился к земле. Слившись с серо-зеленым фоном гор, оторвался от «туза».

…Долгий фронтовой день угасал. Опускались на землю сумерки, догорал где-то над Черноморьем закат. Багровый, перемешанный с пожарами. Спадало боевое напряжение.

Вечерами командир эскадрильи обычно разбирал с летчиками дневные бои. А нынче молчит, задумался. Густые брови нахмурены, жестко топорщатся черные, как кубанский чернозем, усы. Лицо напряжено, будто выточено резцом. И впрямь батя. А был он молод. Всего на два-три года старше своих пилотов. Им по двадцать. Правда, на войне трудно считать возраст по календарю. Здесь он измерялся иной мерой. За два года войны Шмелев в каких только переплетах не побывал! Сбил почти полтора десятка самолетов.

И вот – «туз». Обычный вражеский охотник атакует и растворяется в небе. А этот вторично пришел. Значит, будет досаждать Шмелеву, пока не собьет. И не в открытом небе, а где-то на небесном перекрестке исподтишка хочет его сразить.

Словом, схватка с гитлеровским асом неминуема. Об этом думали в эскадрилье все летчики. Каждый высказывал свое:

– Хотя бы по парочке снарядов оставить…

– Да как оставишь, когда бомбардировщики тучами прут…

– Его и таранить можно…

– Верное дело…

– Навалиться бы всем и разом покончить с ним…

А «туз», конечно, взбешен. Ведь самолет с большой красной звездой на борту завтра опять поднимется в воздух. Опять Шмелев возглавит группу советских истребителей.

С рассветом опять воздушные бои.

В паре со Шмелевым дерется Виктор Куницын. Ему не исполнилось и двадцати, а воюет бесстрашно. В одно из мгновений боя прямо перед ним оказался «юнкерс».

– Бей! – крикнул Шмелев. Но Куницын огня не открывал. Илья понял – кончились у него патроны. Тогда крикнул снова: – Руби его! Руби!

Куницын таранным ударом сбил бомбардировщик.

Возвращались домой, когда эскадрилью сменила Другая группа истребителей. На обратном курсе опять смотрели в оба. Самолет в небе – не ветер в поле: будешь искать – найдешь. Гитлеровский ас тут как тут. Едва он появился, сразу по радио несколько голосов: «Батя, «туз»!»

Шмелев приказал летчикам идти на посадку. Не хотелось им оставлять комэска одного. И с земли некому помочь – все ушли отражать новый налет «юнкерсов». Но приказ есть приказ.

Гитлеровский ас был осторожен. Опять применял отвлекающие маневры. Лисья его повадка известна Шмелеву. Ладно, хитри. Шмелев попытался испытать «туза» в лобовой атаке. Но тот, как и вчера, этого маневра не принял. Ушел и с виража, вынуждая Илью драться на вертикали. Однако сам попал в прицел. Шмелев нажал гашетку и только зло выругался.

Видать, «туз» понял – нечем Шмелеву стрелять – и еще больше ожесточился. Шмелев метнулся вверх, в зыбкое небо, и спохватился – разгона нет, скорости не хватает. А «туз» догонял его.

Спасение одно – штопор. Шарахнулось в сторону небо. Закрутилась внизу земля. Думал, уходит от «туза», а у самолета вдруг протянулись сверху огненные шнуры. Значит, противник рядом, за спиной. Илья продолжает штопорить. Иначе не уйти. На миг пропала земля. Хлестнул по глазам дым. Попал! Кажется, уже ничто не спасет. Еще очередь, вторая – и все. Ударила в голову кровь. Перехватило дыхание. Такого неприятного чувства Шмелев никогда не испытывал в бою.

Земля совсем близко, а он не выводит машину. Выручает самообладание. Еще виток, еще… Нет, он не даст ударить прицельно. Ни за что не даст!

Посадив самолет, Шмелев закричал из кабины: «Машину, другую машину!» Рывком соскочил на землю, бросился к рядом стоящему самолету, но «туза» в небе уже не было.

Кипя от волнения, Илья ходил по стоянке, нервно крутил усы. Вот досада – повторил маневр! Ведь и вчера уходил штопором. «Туз» только этого и ждал. Незамедлительно воспользовался просчетом. Гитлеровец снес радиатор, но могло быть и хуже.

Перед очередным вылетом, уже под вечер, комэск собрал пилотов:

– Хорошо дрались. Все хорошо дрались. Борьба с вражескими бомбардировщиками остается нашей главной задачей. Мы ее должны и впредь выполнять с честью, не жалея себя. Чтобы ни одной бомбы не упало на станцию Абинская.

– А как же с «тузом», товарищ командир? – неожиданно громко спросил Куницын.

– Да, с «тузом» как? – повторили другие. – Осточертел он нам всем…

Шмелев родился и вырос в Москве. В столичном аэроклубе он совершил свой первый самостоятельный полет.

– Кем хочешь быть? – спросил его однажды инструктор.

– Летчиком-истребителем, – не задумываясь ответил Шмелев.

– Пожалуй, не ошибаешься. Есть в тебе истребительская хватка. Но помни – ты должен только сбивать и никогда не быть обитым.

И вот теперь, когда летчики разбередили рану своего командира, он вспомнил тот разговор. Сбивать, только сбивать! Пусть фашист ас из асов, но его можно и нужно сбить. Навязать свой маневр и сбить. И словно молнией осветило недавний драматический бой. Он же первым поймал гитлеровца в прицел. Первым! В его глазах появился сдержанный блеск.

– А что «туз»? Кончать с ним надо! – сказал Шмелев. И тут же: – По самолетам!

Опять «юнкерсы» пытались дробиться к станции Абинская. Опять круговерть металла. Мчат, скользят самолеты. В небе ад кромешный. Как вчера, как сегодня, как все эти дни.

Атака!.. Атака!.. Атака!..

Как тут сберечь снаряды? И все же, отбиваясь от «мессершмиттов», Шмелев думал о решающей схватке с «тузом».

И она состоялась.

На этот раз «туз» проскочил встречным курсом. Шмелев рванул машину, чтобы упредить его в развороте. Но тот разворачиваться не стал. Он искал самолет с большой красной звездой на борту. Вероятно, хотел убедиться – сбил он Шмелева или нет. А Илья – на другой машине. Он не дал «тузу» уйти, сразу навязал ему бой.

Вот они идут навстречу друг другу. Лобовая атака! Все-таки фашист принял вызов! Все-таки принял! «Туз» шел на Шмелева так же яростно и зло.

Шмелев впился в прицел и, кроме гитлеровского аса, ничего не видел. Впереди «туз», только «туз». Он в прицеле у Шмелева, Шмелев в прицеле у него. Кто раньше нажмет гашетку? Чей огонь точнее? У кого крепче нервы?

Но почему так долго сближаются? Словно остановилось время. «Спокойнее, спокойнее», – говорил себе Шмелев. Глаза улавливали малейшее движение «туза». Уходит из прицела. Или это показалось? Нет, не показалось. Ага, завилял! Шмелев довернул самолет – и опять прямо на гитлеровца. Советский летчик шал, что сейчас, в этой атаке, должно все решиться, знал, что он преградит «тузу» путь огнем, машиной, самим собой, но ни за что не отвернет. Илья вдруг остро почувствовал облегчение. Вот так же, должно быть, и птицы. Опаленные, израненные, они продолжают полет, потому что верят в неотвратимость прихода весны.

«Туз» не выдержал лобовой атаки, дрогнул и резко бросил машину вниз. Шмелев не успел открыть огонь, но вошел в пике вслед за ним.

Внизу все сливалось в сплошную серую массу. От большой скорости самолет дрожал, будто в ознобе. Тяжелела голова, темнело в глазах. А внизу не самолет – стрела. Ни за что не попадешь.

Вот стрела качнулась. Жди коварного маневра. Пилотировать надо точно. И надо зорко смотреть за «мессершмиттом». Снова качнулась стрела. Выходит? Нет. Земля все ближе и ближе. Конечно же он попытается сейчас уйти на высоту. Это его, пожалуй, единственная возможность продолжать бой.

Шмелева осеняет мысль: поймать аса на выходе из пикирования. Деваться ему некуда – выходить все равно надо. Илья не видел земли: серые тени, желтые тусклые пятна впереди. И туда неудержимо, будто снаряд, мчался «туз». Надо уловить начало выхода из пике. Лишь бы не подвели глаза.

Как долго тянется время! Земля уже совсем рядом, а «туз» из пикирования все не выходит. Ах вон он что задумал! Подойти к земле как можно ближе и резко выхватить самолет. Так, чтобы советский летчик не успел сделать то же самое и врезался в землю. Не быть тому! Сейчас он будет выводить, сейчас… Стрела начала удлиняться. Не отрываясь от прицела, Шмелев поднял нос машины к горизонту, и она ринулась наперерез «тузу». Илья уже хорошо видел небольшую закраину неба. Туда вырывался «туз». Но ему уже не было пути. Он только на мгновение мелькнул в перекрестии прицела. Ожесточаясь, Шмелев открыл огонь, и «мессершмитт» сразу же вздыбился. Потом нехотя свалился на крыло и судорожно заскользил вниз. Когда Илья, охваченный радостью, уже на высоте обернулся, над землей вспыхнуло маслянистое облако…

От самолета Шмелев шел покачиваясь. Над стоянкой медленно вращалось тяжелое небо, и будто бы кренилась земля. Не спеша снял гимнастерку, по-хозяйски вывернул ее наизнанку и стал выжимать.

…А птицы летели. Их звали к себе родные гнездовья.

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Туман выключил авиацию из боев. Он сделал то, чего не в силах были сделать вражеские зенитки и истребители: внезапно захлестнув на рассвете прифронтовые аэродромы, приковал самолеты к стоянке. В белом кудлатом омуте растворились дома и машины, пропали дороги, исчезло небо.

Случилось это в самом начале операции «Багратион». Освобождали от немецко-фашистских войск Белоруссию. Авиация нужна была как воздух. Утром командира истребительного полка Голубова вызвали к телефону:

– Есть приказ командующего армией произвести разведку в районе Березины.

Голубов молниеносно, как в воздушном бою, бросил взгляд на летное поле. Куда там лететь – идти невозможно. И, удивляясь такому редкому в июне явлению, ответил:

– А у нас туман.

– Голубов! Слышите, Голубов! Задание остается за вами, понятно? За вами!

– Понял, понял. За нами…

Голубов подумал, что вылет перенесут на более позднее время. Воспользовавшись нелетной погодой, он собрал летчиков, чтобы поговорить о предстоящих боях. Очень напряженной была эта неделя. Ночь коротка – зори едва не смыкаются. Все светлое время – беспрерывные бои и полеты. И вот перерыв из-за тумана.

– Полк вправе гордиться присвоенным ему наименованием Витебского, вправе гордиться орденом Красного Знамени. Это заслуга каждого из нас, – сказал командир. – Но каждый должен знать и то, что ждет нас впереди. Враг отчаянно сопротивляется, вводит в бой новые резервы, перебрасывает авиацию с других фронтов. Сегодня, завтра, в последующие дни нас ждут особенно горячие схватки…

Договорить не дал второй звонок.

– Ну как, Голубо», взлетел разведчик? – спросил командир дивизии генерал Захаров. По интонации легко уловить его состояние: «Знаю – при такой погоде никто никогда не летал. Это – за пределами возможностей авиации. Понимают это и вышестоящие командиры. Но без разведки с воздуха не обойтись, и потому надо лететь. Очень надо».

Голубов не знал, что ответить комдиву. Такого с ним еще не бывало. Он смотрел на летчиков: Матвей Барахтаев, Владимир Запаскин, Семен Сибирин, Григорий Репихов… Каждый рвался в бой. На все готовы – только скажи. Но кому поручить это задание? Они же не летали вслепую.

Как некстати этот туман! Случаются в такую пору ураганные ветры и грозы. Но те хоть буйствуют, силу их видно. Этот же тихоня неслышно улегся, а полк по рукам и ногам связал. Даже солнце бессильно – никак не пробьется. И ветер замер. Но лететь надо.

– Взлетел, спрашиваю, разведчик? – прервал тягостное молчание комдив. Голос его уже был сухой, жесткий.

– Нет, товарищ генерал, – с тяжестью на сердце ответил Голубов, наперед зная решение комдива.

– Приказываю лететь!

Голубов мог послать капитана Серегина. Но не рискнул. И в то же время он понимал – вылет неминуем. Приказ должен быть выполнен любой ценой – не сможет один, полетит другой, третий… «Кого же, кого?»

– Взлетает разведчик! – твердо ответил Голубов и порывисто направился к своему самолету.

Догадываясь, что Голубов собирается лететь сам, Матвей Барахтаев, его ведомый, спросил:

– А как я, товарищ командир?

Барахтаев видел – не по нему погода. Но все равно спрашивал, потому что иначе не мог.

– Жди на земле, – ответил Голубов, а сам подумал: «Все решу там, в небе. Взлечу, посмотрю и решу: кого послать или кого взять с собой».

Какое непривычное небо – белое-белое! И низкое – потрогать можно. Солнце словно растворилось – ни света, ни тени. Однообразная, скучная серость. Голубов представил сейчас совсем другой день. Тот, о котором мечтал. Он любил рисовать, и его мечтой была картина «Последний сбитый!». Голубов видел его в лучах солнца, в слепящей синеве высокого, безоблачного неба. И такая сочность в красках – будто видишь сам воздух. Кругом светло и так просторно, что последний гитлеровский самолет кажется исчезающей тенью.

Каким далеким казался сейчас этот день! Взлетев, Голубов сразу же попал в объятия «седого дьявола». Разметнулся туман широко, обложил всю пойму Березины. Местами бородами свисал до самой земли. Лететь трудно. Противная кисельная масса хуже ночной темноты. Там хоть звезды или огоньки где-нибудь замелькают, а тут – призраки, не ориентиры. Все смазалось, потеряло очертания. Моргнешь глазом – и врежешься в матушку-землю. Куда тут парой – одному тесно и как-то до неприятности знобко лететь.

Командир полка решил идти в разведку один. Словно привидения, мелькали внизу дома и деревья. Они появлялись и пропадали с фантастической быстротой. Голубов пытался ориентироваться по дорогам. Но они то убегали в лес, то выплескивались оттуда. А то вдруг вязались, будто клубок змей, и потом с бешеной скоростью шарахались в стороны.

Неясно, как через вуаль, увидев реку, темные ремешки переправ, Голубов дал первую радиограмму: «Наши танки вышли к Березине». Про себя подумал: «Им и погода нипочем». Ему было невдомек, что эти самые танкисты безмерно гордились им. В такую непогодь авиация тоже в наступлении!

За Березиной туман поднимался. Лишь отдельные его клочья волочились по земле. Теперь уже можно было лететь на высоте сорока – пятидесяти метров. А вот и гитлеровцы. Особенно внимательно надо осмотреть дороги из района Борисова. Сюда противник успел перебросить танковую дивизию. Он пытался остановить наступление наших войск вдоль Минской автомагистрали, обеспечить отход своих на Могилевской направлении. События развивались быстро. Наши прорвались к Березине, но и противник мог скрытно подбросить резервы, навести контрудар.

Голубов ходил змейкой. Более получаса брил молочную пену над вражескими головами. Данные своих наблюдений немедленно передавал в штаб.

На оперативных картах пометили места скопления противника, направления его движения. Постепенно вскрывался замысел врага. И вот уже рождаются на картах новые красные стрелы – направления наших ударов. В дивизии, полки и батальоны, в роты летят команды. И там, на переднем крае, командиры уже выбирают пути-дороги, чтобы обойти, окружить, смять врага, устремиться дальше…

Полет нашего разведчика всполошил гитлеровцев. Они подняли двух «мессершмиттов». Вражеская пара точно вышла наперехват. Голубову легко было скрыться в космах тумана. Но он принял вызов.

Уверенные в своем превосходстве, «мессершмитты» яростно набросились на «як». Голубов поставил машину на крыло, едва не задевая иззубренные вершины леса, Чуть увеличь крен – и самолет скользнет в густые кроны. Правым крылом он режет низкий и плотный до черноты туман. Уменьшишь вираж – нырнешь в темноту и свалишься оттуда. Голубов никогда не видел такой тесноты в небе.

Гитлеровские летчики выжимали из своих машин все, что могли. Это заметно по патрубкам, из которых валил черный дым. И «як» тоже на предельном режиме. Голубов ощущает сильное давление на плечи, теряет ведомого «мессера». А сзади устремляется к нему ведущий.

Азарт боя захватил Голубова. Внутренне он ликовал. Ему был нужен именно вираж. У «яка» он меньше, чем у «мессершмитта», на целых четыре секунды. Надо только отвоевать эти секунды.

«Мессершмитт» то и дело пропадает в белых гривах тумана. Но Голубов чувствует, что сближается с ним. А это значит – уходит и от второго. Назад головы не повернуть: клюнет вниз самолет – выхватить не успеешь. Он скосил взгляд влево. Еще немного – и «мессер» будет в прицеле, А пока огнем не взять. Нужен еще вираж.

Голубов делает последние, отчаянные усилия. Ноги налились свинцом. Лицо тянет книзу, будто кто-то сдирает кожу. Но он почти не замечает этого, сросся с разгоряченной машиной. Кажется, перестал дышать, когда «мессершмитт» медленно входил в прицел. Голубов надавил гашетку. Красно-белые и зелено-голубые шары прошли впереди, как бы отсекая «мессеру» путь, а потом стали впиваться в его тонкое, осиное тело. По тому, как тут же осветились облака, Голубов понял, что «мессершмитт» взорвался. Второй, шмыгнув над лесом, стал уходить. Голубов бросился за ним, не разгадав вражеского коварства…

Полк ждал возвращения командира. Люди обеспокоенно прислушивались к небу, а оно молчало, казалось осиротелым. Генерал Захаров прилетел в полк, сильно тревожась за судьбу командира полка и боевого друга.

…Есть в Голубове завораживающее обаяние и простота. Когда надо, Голубов мог любому спокойно сказать самое горькое слово. Но в тоне его было столько доброты, что на него никогда не обижались.

Голубов – один из тех людей, которые любое дело исполняют с любовью. Он был шахтером – и в шахте им восхищались. Пошел служить в полк знаменитой чапаевской дивизии – его сфотографировали при развернутом Знамени, премировали поездкой в Москву. Стал летчиком – будто родился им. В критические минуты он, как никогда, собран и точен. Жест – мысль, взгляд – прицел, слово – выстрел.

Хорошо он знает пилотскую душу. Измерить ее глубину можно только полетом. В ней всегда бьется огонь – дай только свежего ветра. В бой Голубов часто ходил с молодыми. Забирался на высоту: «Смотрите, как внизу дерутся наши». Когда видел, что кому-то тяжело, сваливался сверху в стремительном пике, командовал: «Атакуй!» Первый сбитый враг – крылья для молодого пилота.

…Второго «мессершмитта» Голубов никак не мог поймать в прицел. Догоняя его, ждал того мгновения, когда откроется небо или хотя бы еще немного поднимутся облака. А тот прижимался к их нижней кромке, путался в них, то и дело пропадал, как в морской волне. Не выдержал Голубов, дал очередь. И вдруг – в полнеба яркий всплеск. С земли ударила огненная метель «эрликонов». Так вот куда его заманил «мессер»!

Вспыхнули правые баки. Бронебойный снаряд прошел за приборной доской, разворотил капот. Внутри машины с предательской злостью замельтешил огонь. В кабине стало невыносимо жарко.

Но мотор работал, и самолет слушался летчика. Значит, еще можно лететь. Лучше всего сделать горку и выброситься с парашютом. Но под крылом враг. До своего аэродрома не успеть – сгоришь. До Березины километров двадцать, Надо туда – хам свои.

Туман плыл над Березиной волнами. Под его нижней кромкой мчалась огненная комета. Она окрашивала туманные вихри в ярко-красные цвета, зажигала облака. Казалось, горело небо. А в центре этого огненного бурана был человек. Съедая одежду, огонь змеями полз на плечи. Обгорели руки, обуглились погоны. Дышать нечем, а он ведет самолет-комету. Еще минуту… Еще одну…

Сквозь дым, как через марлевый бинт, он увидел реку. Свои!

Стихия безжалостна ко всему живому. Но Голубов не сдавался. Готовность к борьбе помогала ему мыслить и действовать.

Делая небольшие отвороты, стал искать площадку. Всюду лес, лес и лес. А вот и зеленое поле. Как лоскуток. Чтобы попасть на него, надо совсем немного довернуть самолет. Останется пролететь минуту, может две, не больше. Таким близким казался тот лоскуток, зеленый, словно аэроклубовский аэродром.

Голубов расстегнул привязные ремни, открыл кабину. Теперь, если даже машина скапотирует, он не сгорит в ней, как случалось с другими, а будет выброшен. Голубов наступал на смерть, и она отступала от него. Он отвоевал еще несколько секунд, а может, и целую минуту. Еще немного, совсем немного…

Летчик действовал, а машина сдавала. Не хватало ей человеческой прочности. Когда Голубов сделал последний доворот, взорвались баки – небо разверзлось. Кажется, он даже увидел его надтреснутые грани. Самолетная кровь – бензин – пылает факелом, пережигая металлические жилы. Машина, которую он с детства сравнивал с птицей, перестала слушаться пилота. Из-за нее – строгой, горделивой – оставил артиллерию, которую любил. Всего себя отдавал этой крылатой машине, прежде такой послушной. Самолет сам просился в воздух, легко брал любую высоту. «Мессеры» сыпались оттуда, а он, бывало, все впивался и впивался в неохватную глазом синеву. Сейчас так мало от самолета надо! Так мало… Но он не отзывается. Первый раз в жизни не отзывается… Слишком мала высота. Теперь и парашют не поможет.

Огонь обволакивает самолет. Дым сдавливает горло, слепит пилота. Кажется, из пекла не выбраться. Но уж если гореть, так на вольном ветру. Собрав силы, Голубов оттолкнулся и выбросился из кабины. Ураганный воздушный поток разорвал в клочья огонь, развеял дым, и в лицо ударил прохладный ветер. Остро пахнет лесом, травами, волшебен аромат земли. Неужто это и есть запах жизни?

Один глоток кислорода, другой… В оставшиеся секунды еще можно надышаться им досыта, навсегда. А выбросив в стороны руки, даже успеешь обнять небо. И тоже навсегда.

Они летели порознь, человек и самолет. Никто из них не выбирал, куда падать. Без человека машина – ничто, даже если она и крылата. Но и человек без машины – не летчик.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю