Текст книги "Собрание сочинений (Том 2)"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Стоял батюшка, слушал, краснел, разводил руками. Ну и задача: как же оно случилось – в божественных книжечках и вдруг про Первое мая?

А дело было так. Служил у отца Макария в работниках мальчик Никишкой звали. У Никишки был брат – Григорий. Работал Григорий слесарем на заводе. Узнал он от Никишки про книжечки. А тут как раз приближалось Первое мая. Рабочие напечатали листовки и стали их тайно распространять по городу.

Подумал Григорий, что и книжечки отца Макария могут послужить на пользу. Поговорил с Никишкой. Дал ему пачку листовок. Тот их в книжечки и вклеил. Ну, а кто на мальца подумает?

И потратил-то Никишка двадцать минут, а вон какая из этого история получилась!

ПЛАВНИ

Широки кубанские плавни. Островки. Протоки. Осока. Стеною стоит камыш. Раздолье здесь и для крякв, и для нырков, и для лысух.

В кубанских плавнях на островах екатеринодарские* рабочие проводили маёвки. Приплывали на лодках в темноте с ночи, для безопасности выставляли дозорных.

_______________

* Е к а т е р и н о д а р – город на юге России, ныне Краснодар.

Сидел в дозоре старик Макар Макарыч Картечин. Забился на своей плоскодонке в камыш. Поглядывает на протоку. Для виду забросил удочку. Тихо кругом. Лишь нет-нет да пробежит в камышах болотная курочка.

Прошло часа полтора. И вдруг возле острова появился на лодке шпик Терентий Лизунов. Поручили ему жандармы следить за плавнями. Чуть что сразу в участок.

Пробирается Лизунов, осторожно, крадучись раздвигает потихоньку камыши и вдруг слышит:

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой.

"Братский союз и свобода"

Вот наш девиз боевой!

Сообразил Лизунов, в чём дело, заторопился в город. Рад Лизунов знает, что будет ему награда. Была бы ему награда, да только попал Лизунов на протоку, возле которой сидел в дозоре старик Картечин.

"Шпик", – понял Картечин.

Закрякал он по-утиному, дал сигнал для других дозорных.

Выплыли на протоку слесарь Фёдор Горшков и токарь Иван Васильев.

– Эй, мил человек! – закричали они Лизунову.

Метнулся от них Лизунов. Подналёг на вёсла. Раз – взмах, два – взмах, всё ближе и ближе к старику Макару Макарычу.

Выждал старик минутку – и наперерез Лизунову. Ударилась лодка о лодку – бух!

– А-а-ай! – закричал Лизунов.

Подплыли Горшков и Васильев. Помогли они деду. Связали Лизунова, заткнули рот кляпом, бросили на дно лодки Картечина. Вернулись Горшков и Васильев на свои дозоры. Забился снова в камыш и старик Картечин. Снова закинул удочку.

Вскоре маёвка окончилась. Подплыли рабочие к старику:

– Ну, как улов?

– Есть улов, – отвечает Картечин.

Глянули рабочие в плоскодонку – Лизунов с кляпом.

Рассмеялись рабочие:

– Вот так рыба!

– Ай да карась!

– Глянь-ка: окунь в щиблетах!

Стали решать: как же им быть с Лизуновым?

– В воду его! Камень на шею!

– Ракам в клешню!

– Бычкам на съедение!

Поступили так: оставили Лизунова на острове, а лодку пустили вниз по течению.

– Если предашь – утопим, – пригрозили рабочие шпику.

Долго вспоминали екатеринодарские рабочие про "улов" старика Картечина.

– Какой там улов, – усмехнулся старик. – Ершишка паршивый!

ДУРНАЯ ТРАВА

Рабочие фабрики Абрикосова потребовали объявить Первое мая нерабочим днём.

Фабрикант отказался.

Стали рабочие советоваться, что делать, как им быть.

– Не работать, – заявляют одни.

– Как можно! – возражают другие. – Хозяин уволит.

– Всех не уволишь!

После долгих споров решили на фабрику явиться, однако работу не начинать.

Наступило Первое мая. Разошлись по цехам рабочие. Стоят, не включают станки.

Бегает мастер, кричит. Подлетел к Спиридону Нечаеву:

– Чего стоишь? Почему станок не пускаешь?

– Да тут что-то заело, – отвечает Нечаев и показывает на ремённую передачу.

– Чего заело?

– Да кто его знает. Видать, ремень в неисправности.

Подбежал мастер к Никите Хохлову:

– Почему не работаешь?

– Да резец затупился, – медленно отвечает Хохлов. – Резцы нынче пошли никудышные.

Подскочил к Андрею Извекову:

– Почему не работаешь?

– У меня глаз засорился, – говорит Извеков и трёт ладонью веко.

Понял мастер, в чём дело.

– Бунтовать?! – закричал.

Молчат, не отвечают рабочие.

Прибыл на завод фабрикант Абрикосов. Ругаться не стал, но пригрозил:

– Каждого, кто через десять минут не приступит к работе, уволю.

Не испугались рабочие. Не приступили к работе. Один Прохор Колышкин опустил голову и молча включил станок.

– Ты что же? – набросились на него товарищи. – Для тебя, что же, общий уговор не закон?!

– Вы как хотите, – огрызнулся Колышкин. – А для меня работа дороже. Я сам за себя в ответе.

Не поддержал Прохор товарищей, не захотел быть со всеми.

Прошёл час. Видит Абрикосов, угроза не действует. Решил обратиться в уезд, к жандармскому начальнику. "Покорнейше прошу прислать казаков, писал. – На фабрике беспорядки".

Казаки прибыли. Вошли в цех.

– Приступай к работе! – закричал сотник.

Стоят рабочие, молчат.

– Приступай!

Никакого ответа.

Подал сотник команду, стали выгонять рабочих во двор.

Подошёл здоровенный казак к Колышкину:

– Ну, а ты чего?

– Я же работаю.

– Работаешь, – усмехнулся казак. – Знаем мы вас. Ступай, не прикидывайся.

– Так я же работаю, – упирается Колышкин. – Я сам по себе.

– Но-но, – прикрикнул казак, – ступай! – и вытолкнул Прохора в шею.

Стали искать зачинщиков.

– Кто научил? Кто главный?! – кричит сотник.

Молчат рабочие. Нет главного. Все в главных.

– Пересажаю! Сгною! – не унимается сотник. Поглядывает на рабочих, прикидывает, кого бы арестовать.

– Ваше благородие, – обратился к сотнику здоровенный казак, – вот тот упирался, сопротивление оказал, – и закосил глазами в сторону Колышкина.

– Взять! – приказал офицер.

Схватили казаки Колышкина, скрутили руки.

– Я же не виноват! – закричал Колышкин. – Братцы! – обратился он к рабочим. – Заступитесь, братцы!

Однако никто ему не ответил.

Двинули казаки крикуну по шее, потащили к арестантской повозке.

– Поделом, – бросил вдогон Спиридон Нечаев.

– Шкура, – заявил Никита Хохлов.

– Дурная трава, – произнёс Извеков.

РЯЗАНСКИЕ МУЖИКИ

На шахте "Святая Мария" готовились к встрече Первого мая. Договорились шахтёры провести митинг. Решили пригласить и новичков. Было их человек десять. Все из крестьян, из Рязанской губернии, приехали полгода назад. Жили мужики отдельной артелью. Вспоминали деревню свою Голодайку. Бывалых шахтёров сторонились.

"Хватит им, как бобылям, на отшибе, – решили на шахте. – Пусть приобщаются к общему делу".

Послали к крестьянам молодого забойщика Лёшу Заборова. Пришёл Заборов, заговорил о жизни, о том о сём, а кончил рассказом про Первое мая.

Слушают мужики, посматривают на пришельца искоса.

– Нам, товарищи, – объясняет Лёша, – нужно всем вместе. Сила от этого прибавится. Смерть рабочему люду – жить в стороне друг от друга. Задавят в одиночку нас богатеи.

– Так-то оно так, – соглашаются мужики. – Только ты нас не трогай. Люди мы новые. Как бы чего не вышло.

– Уходи, не смущай, – говорит рязанский мужик Кирилл Пустобрюхов.

Ни с чем ушёл Лёша. Плохо кончился этот разговор для Заборова. Кто-то из мужиков донёс о молодом забойщике мастеру, мастер – начальству, начальство – в полицию. Арестовали Заборова. Отправили Лёшу в тюрьму, а жизнь на шахте шла своим чередом.

Трудна жизнь рабочих. Особенно трудно шахтёрам. То в шахте обвал, то увольнения, то понижение ставок. Так и тут, на "Святой Марии". Обрушился угольный пласт. Погибло шесть человек. Среди них и рязанский мужик Кирилл Пустобрюхов.

Вскоре начались увольнения. Сразу трое рязанцев лишились места. Затем – понижение ставок. И снова больше других пострадали рязанские мужики, как в делах шахтёрских менее опытные. Призадумались мужики. Стали они всё чаще прислушиваться к словам бывалых шахтёров. Вспомнили и Лёшу Заборова: "Зазря мы тогда, выходит, по глупости..."

Наступила весна.

В первых числах апреля шахта забастовала. Потребовали шахтёры восстановить прежнюю плату за труд и принять на работу уволенных.

Две недели стояла шахта затихшей. Дружно, все как один, бастовали рабочие. Хозяин не выдержал, сдался.

– Ишь ты, – ухмылялись рязанские мужики. – Вышло. Значит, сила в наших руках.

И снова вспомнили Лёшу Заборова, как он тогда говорил: "Все вместе, все разом. Смерть рабочему люду – жить в стороне друг от друга". Правду, выходит, говорил парень.

Отсидел Лёша срок заключения. Снова вернулся в шахту. Пришёл накануне Первого мая. Рабочие и в этом году устроили митинг. Явился Лёша на митинг – ба! – и рязанские мужики здесь. Стоят, вместе со всеми поют:

Никто не даст нам избавленья,

Ни бог, ни царь и не герой:

Добьёмся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

ПУШКА

Утром Первого мая жандармскому полковнику Голове-Качанову вручили письмо. Распечатал – в конверте листовка: "Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!"

Побледнел Голова-Качанов, схватил листок, понёсся в жандармское управление. Собрал подчинённых. Выяснилось: такие же письма получили и ротмистр Галкин, и поручик Кутейкин, и жандармские приставы Тупиков и Носорогов, и другие жандармы. А вскоре к Голове-Качанову в управление начались телефонные звонки от разных именитых граждан: от фабриканта Рублёва, купца Собакина, отставного генерала Атакина и от других. И им, оказывается, пришли такие же письма.

Схватился Голова-Качанов за голову. А тут ещё ко всему жандармский пристав Носорогов возьми и скажи:

– Ваше высокородие, никак, мастеровые бунт задумали?

– По местам! – закричал Голова-Качанов. – Пулемёты на улицу! Пушку!

Бросились жандармы исполнять приказ. Расставили на уличных перекрёстках пулемёты. А около жандармского управления поставили пушку. Носятся по городу полицейские, шпики. Однако в городе спокойно – никаких беспорядков. Только около пушки, что поставлена возле жандармского управления, крутятся мальчишки. Интересно ребятам. Многие пушку впервые видят. Все норовят подойти поближе. Самые смелые даже колёса, ствол трогают.

– Но, но! – покрикивает на ребят солдат.

Отойдут мальчишки, а потом опять за своё.

– Стрельни, – просят солдата.

К середине дня полковник Голова-Качанов успокоился. Повеселел. Но тут вбегает в управление пристав Носорогов и показывает полковнику бумагу.

– Ва-а... ва-а, – заикается, – ва-а-ше высокородие, извольте взглянуть. Только что содрал с пушки.

Глянул полковник – листовка: "Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!"

Опять побелел Голова-Качанов. Опять схватился за голову. А Носорогов снова своё.

– Ваше высокородие, не иначе, как быть восстанию.

И снова забегали по городу жандармы и шпики. Приготовились пулемётчики. А Голова-Качанов приказал из пушки через каждый час стрелять холостым зарядом. Для острастки, чтобы все знали, что власть начеку.

То и дело к полковнику являются жандармские приставы и офицеры, докладывают, везде ли спокойно.

Пришёл пристав Тупиков:

– Ваше высокородие, всё в полном порядке.

– Молодец. Ступай.

Прибыл поручик Кутейкин:

– Ваше высокородие, всё в полном порядке.

– Молодец. Ступай.

Прибыл и Носорогов:

– Ваше высокородие, никаких нарушений не обнаружено. Всё в полном порядке.

– Молодец. Ступай.

Повернулся Носорогов, а сзади у него во всю жандармскую спину листовка: "Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!"

– Идиот! – взревел Голова-Качанов. – Под арест! На гауптвахту!

И снова по городу забегали жандармы и шпики. Снова залегли полицейские за пулемёты. Снова ударила пушка.

А тем временем рабочие собрались в загородной роще и спокойно отпраздновали Первое мая.

ФЕРАЙНИГТ ОЙХ!

В немецкий порт Гамбург прибыл русский пароход "Пётр Великий". Прибыл в день Первого мая. Привезли русские моряки срочные грузы. Пора приступить к работе. А на пристани никого нет. Бастуют немецкие грузчики. Требуют, чтобы владельцы порта на час сократили рабочий день.

Грузы на "Петре Великом" срочные. Отдал тогда капитан приказ приступить к работе самой команде.

Заволновались матросы:

– Как же это, братцы, а?

– Подведём немцев.

Посовещались матросы и отказались выполнить приказ капитана. Прошёл день, второй, третий. Собралось за это время в гамбургском порту до десятка других кораблей: английские, французские, датские. Узнали и на этих кораблях матросы, в чём дело. Решили и они поддержать немцев.

Стоят суда у причалов. Замер гамбургский порт. Лишь вахтенные ходят по палубам.

Прошла неделя. И вот как-то уже в темноте к вахтенному матросу Ивану Гагину подошёл носатый немец и сунул записку.

Немецкий язык Гагин не знал. Крутит бумагу в руках, размышляет, как ему быть. И вахту оставить нельзя, и некого крикнуть – все спят. А бумага, наверное, важная...

Прошёлся Гагин по палубе, приблизился к капитанской каюте. Темно.

"Ладно, – решает. – Капитан спит, не заметит, сбегаю вниз к товарищам".

Спустился в матросский кубрик, стал будить соседа по койке Фому Спирина.

– Ну что тебе? – нехотя отозвался Спирин.

– Бумага.

– Какая ещё бумага?

– Немец сунул.

Взял Спирин бумагу, поднёс к глазам. Пожал плечами.

Стали будить других. Многие и сами начали просыпаться. Только читать по-немецки никто не умеет.

– Буди Сомова. Он знает.

Разбудили. Посмотрел Сомов бумагу, улыбнулся.

– Да ты давай вслух, – зашумели матросы.

– "Либе геноссен", – прочитал Сомов.

Все стихли.

– Дорогие товарищи, – перевёл он на русский язык.

– Ясно. Давай дальше.

– "Данк фюр ойре золидаритэт" – благодарим за солидарность, то есть за помощь, – объяснил Сомов.

– Понятно.

– Ишь ты!

– Правильно!

– Давай дальше.

– "Вир хабен гезигг. Пролетариер аллер лендер, ферайнигт ойх!" прочитал Сомов. – Мы победили. Пролетарии всех стран...

– ...соединяйтесь! – выпалил Спирин.

– Верно, – произнёс Сомов.

Мало кто из матросов в эту ночь спал.

– Взяла, значит, – радовались они. – Добились. Помогли, выходит, и мы немцам.

На следующий день с утра немецкие грузчики приступили к работе. Таскают с "Петра Великого" ящики, бочки. Посматривают на русских, улыбаются.

Принялись и русские помогать немцам. Взялся и Гагин. Подхватил с каким-то немцем тяжёлый ящик, присмотрелся, а немец – тот самый, что записку вчера ему сунул. Кивнул ему по-приятельски Гагин. И немец кивнул.

– Пролетариер аллер лендер, ферайнигт ойх! – прошептал немец.

– Ферайнигт ойх! – повторил Гагин.

БУДУТ – НЕ БУДУТ

В середине апреля на завод Полисадова приехала группа бельгийских рабочих. Привезли из Бельгии станки для завода. Вот и прибыли бельгийцы их устанавливать.

Приближалось Первое мая. Русские рабочие договорились в этот день на работу не выходить. Стали думать: а как же бельгийцы?

Одни говорят:

– Будут бельгийцы работать.

– Нет, не будут, – возражают другие.

О том же заспорили и заводские ребята. Колька Зудов за то, что бельгийцы будут работать, Лёнька Косичкин, наоборот, – не будут.

– Не наших они кровей, не поддержат бельгийцы русских, – заявляет Колька.

– А вот и поддержат, – упирается Лёнька.

Спорили, спорили, наконец решили: десять щелчков тому, кто проиграет.

В ночь под Первое мая Лёнька спал плохо. А что, если Колька прав и бельгийцы приступят к работе? Пальцы у Кольки крепкие – влупит, так будь здоров.

И Кольке не спалось. А ну как прав Лёнька! И хотя Колька щелчков не очень боялся, да неловко будет перед ребятами. Колька любил всегда быть правым.

На следующий день ранним утром помчались ребята к заводу. Были здесь и Колька, и Лёнька, и Лёнькина сестра – рыжая Катька, и ещё человек десять.

В семь часов около заводских ворот появились бельгийцы. Вначале группкой в пять человек, потом ещё пять, за ними и остальные.

Пересчитали ребята: все тут – двадцать один человек.

– Ну, говорил я? – торжествующе закричал Колька.

– Говорил.

– Подставляй лоб.

Спустились ребята в овражек, укрылись от ветра, засучил Колька рукав.

– Раз, – отсчитывает Колька, – два, три, четыре...

Бьёт крепко. Морщится Лёнька, язык прикусил от боли.

– Пять, шесть, семь...

Крепится Лёнька, а слёзы сами из глаз выступают.

– Восемь, девять, десять.

Только ударил Колька десятый раз, как смотрит – мчится сверху Лёнькина сестра, рыжая Катька, кричит:

– Ушли бельгийцы, ушли с завода!

– Как – ушли?!

– А вот так и ушли!

Поднялись ребята из овражка, смотрят – и правда уходят бельгийцы. Впереди пять человек. За ними ещё пять. Следом и остальные. Пересчитали ребята: все тут – двадцать один человек.

Лёнька с кулаками на Кольку:

– Говорил я, говорил! Подставляй лоб.

– С какой же это стати? – стал возражать Колька. – Может, они снова вернутся.

Тут за Лёньку вступились ребята:

– Не вернутся они. Не вернутся. Увидели, что наших нет, вот и ушли.

– Подставляй лоб! – опять потребовал Лёнька.

Смирился Колька, подставил...

Возвращались мальчишки домой с распухшими лбами. В посёлке встретили отцов.

– Кто же это тебя? – спросил Колькин отец у сына.

– Ну и ну, – подивился Лёнькин отец.

– Это из-за бельгийцев, – вылезла рыжая Катька.

– Как – из-за бельгийцев?

Рассказала девчонка, в чём дело.

Рассмеялись рабочие.

– Говорите, не наших кровей. Вот и неверно. Кровь-то у нас пролетарская. Дело-то общее.

НОВАЯ РУБАХА

Пообещал отец к маю Николке новую рубаху купить.

Соберутся, бывало, вечером мать, отец и Николкина сестра, Клава, заведут разговор о рубахе.

– Лучше белую, с пояском, навыпуск, – скажет Клава.

– Не настираешься. Надо тёмную, синюю, – заявит мать.

– Зачем же синюю? – возражает отец. – Мы ему купим красную, яркую, в маковый цвет.

Замирает сердце у Николки, глаза разгораются.

– Так какую тебе рубаху? – спрашивает отец.

– Мне бы с карманом, красную.

Расхвастался Николка про рубаху дружкам и приятелям. Стали и ребята спорить, какую рубаху купить.

– Пусть лучше матроску, – заявляет Зойка Носкова.

– С вышитым воротом, – советует Пашка Солдатов.

– Ш пуговкой, ш пуговкой на груди, – шепелявит Кузя Водичкин.

Бегает Николка среди заводских бараков, про рубаху рассказывает.

Повстречал рабочего Степана Широкова:

– А мне рубаху новую купят!

– Да ну?!

– Ей-ей!

Увидел слесаря Тихона Громова:

– А мне отец к маю рубаху обещал!

– Ты смотри! Добрый, выходит, отец.

– Добрый, – смеётся Николка.

Встретил старика токаря Кашкина:

– Мне на май папка рубаху купит!

– Скажи на милость!

– Новую. С карманом. С пуговкой на груди. В маковый цвет, – хвастает мальчик.

Через несколько дней во всём посёлке не было человека, который бы не знал про рубаху.

Уехал Николкин отец по делам в город Иваново.

– Ну, Николка, – прощаясь, сказал отец, – слушайся мать. Будет тебе рубаха.

Уехал отец и не вернулся. Случилась беда. Задержали в Иванове Николкиного отца жандармы, арестовали.

Опустело, изменилось в доме у Николки.

– Мам, мам, – пристаёт Николка. – А чего же папка не едет?

Прижмёт к себе мать Николку, молчит.

Расплачется Николка.

– Тихо, тихо, – успокаивает братишку Клава. – Папка скоро вернётся. Папка нас не забудет.

Незадолго до Первого мая рабочие устроили сходку. Заговорили о празднике, о рабочей выручке и солидарности. Были здесь и старик Кашкин, и слесарь Тихон Громов, и Степан Широков, и другие рабочие. Вспомнили товарищи о Николкином отце, вспомнили и о том, что пообещал отец к маю рубаху сыну.

– Купим ему рубаху, – решили рабочие.

Наступило Первое мая. Проснулся Николка и не поверил своим глазам: рядом на стуле – рубаха. Новая. С карманом. С пуговкой на груди. Красная.

– Папка, папка приехал! – закричал Николка.

Подошла мать. Не знает, что и сказать.

– Нет, не приехал папка, – ответила. – Не скоро приедет.

Смотрит Николка на мать, соображает: откуда тогда рубаха?

– Знаю, знаю! – закричал. – Папка прислал!

Мать глянула на сына. Думает, рассказать или нет про рубаху? Мал Николка. Глуп. Где ему понять про рабочую солидарность. Решила смолчать.

Надел Николка новую рубаху, помчался на улицу, кого ни увидит хвастает.

Повстречал рабочего парня Степана Широкова:

– А мне папка рубаху прислал!

– Да ну?! – удивился парень.

– Прислал, прислал. Не забыл! – закричал Николка и помчался дальше.

Увидел слесаря Тихона Громова:

– А мне папка рубаху прислал!

– Ты смотри, – улыбается Громов. – Добрый, выходит, отец, вспомнил.

– Добрый, добрый! – смеётся Николка. – Добрый!

Догнал старика токаря Кашкина:

– А мне папка рубаху прислал!

– Скажи-ка на милость, – говорит Кашкин. – И правда. Ну и рубаха!

– Новая, новая, – не умолкает Николка. – И про карман не забыл, и про пуговку, и про маковый цвет.

Прижал к себе Кашкин Николку, гладит по голове, а у самого на глазах слёзы.

Поднял Николка голову.

– А ты чего плачешь?

– Это я так, – засмущался старик. – Беги. Играй. Май нынче... рабочий праздник.

КАЛАЧ С МАКОМ

Принёс отец Нюте калач с маком.

– На, – говорит, – получай. Это тебе Кот в сапогах прислал.

Смеётся Нюта. Знает, что никаких Котов в сапогах нет. Нюту не проведёшь. Понимает она, откуда калач с маком. Бастовали на Май рабочие. Победили. Пришлось хозяину повысить рабочим ставки. Сегодня была получка вот откуда калач для Нюты. Калач большой, пышный. Никогда ещё в жизни Нюта таких калачей не пробовала. Поднесла Нюта калач ко рту да задумалась...

– Ну что же ты, – говорит мать. – Пробуй!

Однако есть Нюта калач не стала. Положила на стол, отломила кусок, протянула отцу. Улыбнулся отец:

– Спасибо.

Отломила девочка второй кусок, протянула матери.

Засмущалась мать:

– Да ты не дели. Ты кушай.

Поднесла снова Нюта калач ко рту, да спохватилась. Положила на стол и стала опять делить.

– А это кому?

– Это Варьке Рыжовой, – начинает перечислять Нюта своих дружков, это Павке Зозуле, это Сёмке Сорокину, это Лизе Бубенчиковой, а это вот мне.

Схватила Нюта калач, побежала из дома.

Только ушла – стук в дверь.

– Кто там?

– Это я, Лиза Бубенчикова.

– Заходи.

– Мне бы к Нюте.

– Нет Нюты.

– Вот тут для Нюты гостинец... с отцовской получки, – проговорила Лиза Бубенчикова и протянула жёлтый ландринчик.

Только ушла Лиза, стук в дверь.

– Кто там?

– Это я, Сёмка Сорокин.

– Заходи.

– Мне бы к Нюте.

– Так нет Нюты.

– Вот для Нюты... – протянул он кусок пряника.

Только ушёл Сорокин, снова стук в дверь.

– Кто там?

– Это я, Павка Зозуля.

Заходит Павка, протягивает карамельку.

Вслед за Павкой прибежала Варька Рыжова, принесла кусок макового калача, точь-в-точь такого, как купил и Нютин отец.

Обошла Нюта дружков, торопится домой. Зажала в руке остаток макового калача. "Вот прибегу и сразу же съем", – рассуждает Нюта. Бежит и вдруг видит – стоит Капка Телегин. Стоит и горько плачет.

– Ты что? – спрашивает Нюта.

– Коленку зашиб. Больно.

Посмотрела Нюта на Капку. Знает: Капка растёт без отца. Некому ему с майской получки купить гостинец. Взглянула на свой калач, протянула Капке.

– На, – говорит, – вытри слёзы.

Схватил Капка калач, повеселел, побежал к дому.

И Нюта пошла. Только уже не бегом, не как раньше, а медленно. Куда торопиться, раз от калача ничего не осталось...

ПЕРВАЯ РОТА

За участие в рабочей маёвке большевик слесарь Иван Петров был отдан в солдаты. Шла мировая война. Привезли Петрова на фронт, определили в пехотный полк, в первую роту.

– За что тебя, парень? – стали интересоваться солдаты.

– За Первое мая.

Вся рота была из дальних деревень. Про Первое мая никто не слыхал.

Принялся Петров объяснять солдатам. Рассказал и откуда праздник пошёл, и почему он рабочий, и почему его празднуют.

– Так, выходит, это праздник и наш, крестьянский, решили солдаты.

Многое узнали солдаты от слесаря Ивана Петрова.

Изменилась первая рота. Соберутся солдаты в окопах, о жизни, о войне, о мире говорят. Стали понимать солдаты, что к чему, за чьи интересы воюют, на кого гнут спины рабочие и крестьяне.

Прошёл без малого год. Опять наступило Первое мая.

Собрались солдаты и тайно отметили пролетарский праздник. Но кто-то узнал и донёс начальству. Первую роту сняли с передовой, расформировали. Разослали солдат по разным другим фронтам, по новым полкам и ротам.

Прибыл Иван Петров на новое место.

– За что тебя? – стали и здесь интересоваться солдаты.

– За Первое мая.

Сгрудились солдаты вокруг Ивана Петрова, слушают большевистского агитатора.

Прибыли в новые части и другие солдаты из первой роты.

– За что вас? – стали спрашивать новичков.

– За Первое мая.

Принялись солдаты рассказывать про Первое мая. Да так ловко: не хуже самого Ивана Петрова.

Приехал на фронт один агитатор – Иван Петров. Через год стало сто агитаторов – вся первая рота.

УПРЯМАЯ ЛЬДИНА

Весна в этот год задержалась. Река набухла. Но лёд не тронулся. Река взломала лёд в ночь под самое Первое мая.

С утра на набережной собрался народ.

Одна за одной шли по реке огромные льдины, скрежетали, кружились, становились ребром и, поднимаясь тысячами брызг, снова ложились на воду.

Стоят люди – любуются.

Здесь же, у самой реки, нёс своё дежурство и урядник Охапкин. Видит урядник, что собралось много народу, думает: "Ой, как бы беды не вышло. Первое мая. Как бы мастеровые чего не устроили".

Только подумал, как вдруг из-за поворота реки выплывает огромная льдина. Смотрит Охапкин и не верит своим глазам: на льдине красное знамя! Повалил народ к самому берегу.

– Ура! – раздалось за спиной у Охапкина. – Да здравствует Первое мая!

Урядник растерялся. Схватил свисток. То в сторону толпы свистнет, то в сторону льдины.

Смеётся народ. Стоит. Не расходится.

– Осади! Осади! Не толпись! – надрывает глотку Охапкин.

А льдина подплывает всё ближе и ближе. Словно нарочно, направляется к самому берегу. Трепещется по ветру красное знамя.

Заметался урядник из стороны в сторону, что придумать, не знает. Остановился, набрал в грудь побольше воздуху и снова давай свистеть.

Свистит, а льдина уже и вовсе приблизилась к берегу, задержалась рядом с Охапкиным, стоит, упрямая, дразнится.

Разгорячился урядник, думает: "А что, если прыгнуть на льдину, содрать знамя, и делу конец?"

– Прыгай! – кто-то выкрикнул из толпы.

Охапкин и прыгнул. Прыгнул, а льдина словно только этого и дожидалась. Раз – и от берега.

– Караул! – завопил урядник. – Спасите!

Мечется Охапкин на льдине, забыл про свисток и про знамя, фуражка сползла на затылок, машет руками, молит о помощи. Только кому же охота ради урядника лезть в студёную воду?

– Поклон Каспийскому морю! – кричат ему с берега.

– Счастливого плавания!

– С майским приветом!

Ударилась льдина о льдину, не удержался урядник, бухнулся в воду.

– Спаси-и-те! – ещё раз крикнул Охапкин и камнем пошёл ко дну.

Отделилась от толпы группа молодых парней. Бросились в воду. Вытащили перепуганного Охапкина на берег.

Стоит урядник, побелел, посинел, трясётся, под общий смех крестится.

А льдина тем временем отплыла к середине реки, развернулась и пошла себе вниз по течению. Затрепетало, заиграло в весеннем воздухе красное знамя.

– Да здравствует Первое мая! – раздаётся над берегом.

КРАСНОЕ ЗНАМЯ ТРУДА

Май встречали вместе, сразу тремя заводами.

Двинулись рабочие с Нагорной, с Литейной, с Маршевой и других улиц плотными колоннами в центр города.

С утра к своему заводу отправился и Гошкин отец.

– И я с тобой, – пристал было Гошка.

– Мал ещё, – усмехнулся отец. – Сиди дома.

– Я тоже хочу, – упирается Гошка. – Я вот чего смастерил, – и показывает красный флажок.

– Дельный флажок, – похвалил отец, однако сына с собой не взял.

Остался Гошка. Покрутился он в комнате, сунул незаметно флажок за пазуху, направился к двери.

– Ты куда? – насторожилась мать.

– К Ваньке Серёгину.

Выбежал Гошка во двор, сделал вид, что направляется к Ване Серёгину, а сам – вокруг дома и ветром помчался на Нагорную.

Прибежал на Нагорную – народу! Идёт по улице колонна рабочих. Впереди над головами – красное знамя. Переждал Гошка, пока прошли рабочие, пристроился сзади. Только полез за пазуху за флажком, как вдруг:

– Домой! Марш! К мамке! – закричал какой-то рабочий.

– Так я с вами. Я Май встречаю.

– А ну-ка живо. Немедля!

Пришлось убираться.

Постоял Гошка, подумал, помчался на Литейную. Прибежал на Литейную народу! Идёт по улице колонна рабочих. Над головами – красное знамя. Пристроился Гошка к рабочим. Только полез за флажком, как вдруг:

– Ну, а ты зачем здесь?!

– Да я...

– Уши нарву. Домой!

Отстал Гошка. Постоял, подумал, помчался на Маршевую.

Прибежал – народу! Идёт по улице колонна рабочих. Впереди над головами – красное знамя.

Подошёл Гошка к рабочим, схитрил:

– Я к папке, к папке. Меня мамка послала. Мне нужно. Он впереди.

Раздвинулись рабочие, уступили дорогу Гошке. Добрался он до самого первого ряда. Перевёл дух, глянул а рядом и вправду отец. Идёт, красное знамя держит в руках.

Хотел Гошка незаметно юркнуть назад, да поздно.

– А ну-ка ступай сюда, – поманил отец.

Подошёл Гошка.

– Тебе что ж, ни мать, ни отец не указ?

– Так я же как все. Я тоже хочу. Я же вот чего смастерил, вытаскивает Гошка из-за пазухи красный флажок.

Улыбнулся отец, доволен сыном. Засмеялись другие рабочие.

– Ты смотри – знамя!

– Настоящее!

– Красное!

Глянул отец на своё большое красное знамя, посмотрел на Гошкин флажок, опять улыбнулся, потрепал сына по голове:

– Ну, а теперь ступай к мамке.

– Да я...

Гошка не договорил. Из переулка наперерез демонстрантам выскочили солдаты с винтовками.

– Стой! – закричал офицер рабочим. – Стой!

Замедлили демонстранты шаг, остановились.

– Разойдись!

Сдвинули рабочие теснее ряды, окружили Гошкиного отца и знамя.

– В ружьё! – скомандовал офицер.

Солдаты вскинули ружья.

– Сынок... – зашептал отец Гошке. – Сынок, беги!

Гошка не двигался.

– Кому говорят, беги! – закричал отец. Он с силой оттолкнул мальчика.

Отлетел Гошка к самому тротуару. Стоит. Маленький. Глазёнками хлопает. То на солдат, то на рабочих смотрит. Видит: поднял офицер руку. Прижали солдаты к плечам винтовки. Секунда – и стрельнут.

И вдруг:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе,

запел Гошкин отец. Взмахнул он красным знаменем, и в тот же миг, в один шаг, словно один человек, рабочие двинулись навстречу солдатам.

– Пли! – прохрипел офицер.

– Папка! Папка! – закричал Гошка и бросился к демонстрантам. Подбежал, уткнулся в отцовские брюки. – Папка! Па-а-пка!

Наклонился отец, подхватил Гошку и посадил к себе на плечи.

Глянул мальчик: уступают солдаты дорогу рабочим, опустили ружья, сошли с мостовой.

– Пли! Пли! – хрипел офицер.

Да только никто офицера не слушал.

Улыбнулся Гошка, приветливо замахал красным флажком солдатам.

Прошли рабочие по Маршевой улице, повстречали тех, кто шёл по Нагорной, кто шёл по Литейной, кто шёл по другим улицам и площадям города. Стало людей много-премного. Заколыхалось не одно и не два знамени. Десятки красных знамён полощутся в майском небе. Гремит, не умолкает над городом песня.

Свергнем могучей рукою

Гнёт вековой навсегда

И водрузим над землёю

Красное знамя труда!

СЫН ВЕЛИКАНА

______________________________

1917 год. Февраль. В России происходит революция.

Трудовой народ свергнул ненавистную власть царя. Но власть в

стране не досталась рабочим и крестьянам. Её захватили