Текст книги "Звездные раны"

Автор книги: Сергей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

И место, где он прожил два года, запомнилось по одной только яркой примете, в точности повторяющей давнее сновидение: забытый сад, высокие, старые деревья и крупные плоды, которых никто никогда не пробовал. Остальное будто растворялось в ощущениях, красках, отдельных фразах и словах, произнесенных кем-то невидимым. Цепкая детская память словно отказывала, когда он пытался вспомнить подробности блокадной и эвакуационной жизни.

После нескольких очных ставок учителя биологии освободили, однако лишили права работать в школе. Потом Насадного несколько дней не тревожили и разрешили даже свидание с матерью, которая все это время хлопотала об освобождении сына, ибо по закону арестовать могли только с четырнадцати лет, а Святослав еще не достиг такого возраста. Мать и сообщила, что следователь сильно заболел, попал в больницу и теперь, наверное, будет другой. Ему же было все равно, поскольку тюремная жизнь, лишение свободы никак на него не действовали. Это сильно возмущало всех следователей, кто с ним хотя бы раз беседовал, а некоторых вообще выводило из себя, и они начинали кричать, что он маленький и злобный враг народа и что его обязательно сгноят в лагерях.

Через месяц Насадного этапировали в Москву, и здесь за него действительно принялся другой следователь, совсем не строгий, как прежние, внимательный и обходительный. Он даже не допрашивал, а просто дружески беседовал, угощал чаем и печеньем, иногда приносил мороженое и успокаивал, что все обойдется – мол, Святославу дадут возможность сдать выпускные экзамены, поступить в вуз, интересовался, какая профессия ему ближе, но сам между делом все время возвращался к периоду эвакуации.

В протоколах было записано, что из блокадного Ленинграда его вывезли какие-то люди в военном, называющие себя гоями, – Святослав был еще под очарованием воспоминаний и рассказал это на первом допросе. Прошлые следователи вообще не заметили такого обстоятельства, пропустили, а нового больше всего интересовало именно оно. Насадный был бы и рад рассказать о своих эвакуаторах, да память, словно явление, существующее в нем само по себе, отказывала напрочь. Такое уже случалось с ним около года назад, когда он на Кировском проспекте встретил двух человек – мужчину и женщину пожилого возраста. Они медленно шли навстречу, почтенные, солидные, уверенные в себе: она с зонтиком от солнца, он с черной сверкающей тростью. А лица их были настолько знакомыми, что Святослав остановился, лихорадочно вспоминая, кто же это? И хорошо ли будет пройти мимо, не узнать, не поздороваться, проявить неуважение; вдруг они узнают его?.. Проще было бы свернуть в переулок, коль память коротка, однако близко даже подворотни нет, все на виду!..

Он облегченно вздохнул, когда разминулись, но все еще продолжал вспоминать, где и при каких обстоятельствах видел эту представительную пару, отчего так ярко запомнились их лица?.. И лишь когда удалился на несколько кварталов, когда они затерялись среди прохожих, а может, и свернули куда-то, Святослав вспомнил.

И впервые обнаружил еще одно свойство своей памяти – спасительное, потому что прошел мимо тех самых людоедов, которые отняли у него валенки и бидон с водой…

При всем этом он знал, что на самом-то деле ничего не забыл, и все увиденное, пережитое находится в нем, хранится в каких-то особых, тайных запасниках до случая, когда это потребуется.

– Ты должен вспомнить, – твердил ему следователь, искренне веря, что у него действительно провалы в памяти. – Это бывает, ты многое пережил в своей жизни, и тяжелое забывается скорее, чем доброе и счастливое. Извини, что я заставляю тебя переживать все заново… Но все, что произошло с тобой в эвакуации, представляет большой научный и… государственный интерес.

Потом говорил еще о «холодной войне», о врагах СССР и «железном занавесе», а Святослав чувствовал, что этот занавес опустился в его сознании.

– Нам известно, люди в военном, о которых ты говоришь, вывели из Ленинграда не только тебя одного, – менял следователь тему разговора. – Есть еще такие же случаи, и мы нашли других детей, с которыми ты ехал в эвакуацию. Они рассказывают, что жили в семьях у каких-то людей… Ты тоже жил в чьей-то семье?

– Да, там была бабушка. – Проносилась искорка воспоминания. – Большая русская печь и старые, сухие баранки…

– Какие баранки?

– У бабушки в узелке. Она угощала…

– И все?

– Нет… Еще убили лося, и рыжий мужик принес мясо.

– А где помещалась школа, в которой ты учился?

Что касалось школы, Святослав вообще ничего не мог вспомнить, подолгу сидел в отупении, однако следователь не терял терпения, заходил с другой стороны.

– Твоя мать утверждает, что в сорок третьем у тебя была сильнейшая дистрофия, не росли зубы. После такого заболевания обязательно бывают осложнения и последствия. Вот акт медицинской экспертизы: ты совершенно здоров и развит не по возрасту. Ну а твои великолепные зубы я вижу и без врачей. Может быть, помнишь, как тебя лечили? Поили отварами, давали какое-то снадобье – капли, порошки?..

– Нет, ничего такого не давали… Только какую-то соль.

– Что это за соль?

– Не помню…

– Может, специальный рацион питания? Блюда? Овощи, фрукты, ягоды, плоды каких-то деревьев?

– Плоды, – вспомнил он, – плоды были… Неизвестные.

– Так-так, – ухватился следователь. – Можешь описать их? Вкус, размеры, на что похожи?

– Очень горькие и твердые, как недозревшие груши…

– Так это были груши?

– Нет, росли на огромных деревьях… Примерно как эвкалипты.

– Но ты же знаешь, они не растут за Уралом.

– Примерно!.. Забытый сад и эти огромные деревья…

– Почему забытый?

– Не знаю… Забытый и все. Еще они весной цветут белыми цветами, похожими на валы, только очень крупными…

– И тебе помогли эти плоды?

– Не знаю… Я их просто срывал и ел.

– А что тебе помогло? Когда ты почувствовал себя крепким, сильным, здоровым?

– Точно не помню. Кажется, всегда был сильным, здоровым…

– Понимаешь, Святослав, после войны у нас очень много раненых, больных, искалеченных людей, – стал объяснять он. – Очень остро стоит вопрос лечения, стране нужны сильные, здоровые люди, надо поднимать разрушенное хозяйство. А Запад объявил нам «холодную войну»…

– Хоровод… – помимо воли вырвалось у Насадного.

– Что – хоровод? – осторожно переспросил следователь и замер.

– Сначала вокруг меня водили хоровод. И пели… Да-да, пели, и такие сильные голоса!

– Ну а дальше, что дальше?

– Ничего, мне стало хорошо. Надо мной висел шар…

– Какой шар? Воздушный?

– Нет, красный, огненный…

– Может, шаровая молния? Была гроза?

– Грозы не было, светило солнце, яркая трава…

– Значит, на горизонте были грозовые тучи. Как они выглядели? Низкие, черные? Над степью? Над горами? Над лесом?

– Было совершенно чистое небо…

– Ты же знаешь, шаровая молния не появляется, если где-то близко нет грозовых туч. Это же электрическая энергия…

– Хоровод, – снова повторил он. – Энергия сомкнутых рук… Шаровая молния возникла из хоровода.

– Каким же образом? Люди произносили слова? Читали заклинания? Шаманили? Волхвовали?

– Ничего такого… Пели, ходили по кругу…

– А может, крутили колесо?

– Колесо было на высоком столбе… На нем – гнездо аиста. И все время стояла птица.

– Там, где ты был, жили аисты?

– Жили… Я первый раз видел аистов.

– Давай теперь рассуждать, – и этот начинал терять терпение. – Январь сорок третьего, весь юг – Украина, Молдавия, Белоруссия, Крым, часть Кавказа и Дон еще оккупированы фашистами. Все места, где живут аисты, освобождены в сорок четвертом и позже. Так где же ты был, Святослав? За линией фронта?

– Мы переходили… Да, переходили линию фронта!

– Значит, были у немцев?

– Кажется, нет… Я не помню. Но немецкую речь слышал, – признался Насадный.

– Где слышал? При каких обстоятельствах?

– В хороводе…

Следователь всплеснул руками, вздохнул обреченно:

– Опять этот хоровод… Неужели там и немцы были?

– Наверное, были… Точно были. Когда я водил хоровод, меня за руку держал человек… Очень плохо говорил по-русски…

– Ладно, каким же образом вы перешли фронт? Почему вас не задержали ни наши, ни гитлеровцы?

– Этого я не знаю. Пропустили. Те и другие, я хорошо помню.

– А военные, что нашли тебя… Они говорили по-немецки?

Насадный уже привык к этим неожиданным вопросам, и память при одном упоминании о них захлопывалась, как раковина. Все попытки отворить ее вызывали лишь странное ощущение пустоты и забытого сна, когда полностью пропадают сюжет, действие, события и остаются только чувства и их многочисленные оттенки.

– Давай вернемся к началу, – укреплялся духом следователь. – Итак, мы выяснили: в январе сорок третьего двое неизвестных нашли тебя на улице замерзающим, сказали, что их послал твой отец, и привели в трамвай… Кстати, а где он сейчас, твой отец?

– Мама говорила, он остался в Литве. Мы жили там до тридцать девятого…

– Почему он не поехал с вами в Ленинград? Они разошлись с матерью?

– Нет… Впрочем, я точно не знаю. Папа не мог бросить свою работу. Мама говорила, у него очень важная работа, когда он закончит, то приедет к нам.

– На первом допросе ты сказал, что военные искали тебя как сына Людвига. То есть они знали твоего отца?

– Это мне не известно…

– Ладно, двигаемся дальше. Почему мать так легко согласилась? Ведь пришли к ней чужие, незнакомые люди… Может, она была знакома с этими военными?

– Спросите об этом у мамы, я не знаю…

– Так почему же она легко отдала тебя в руки неизвестных? Можно сказать, проходимцев?

– Наверное, хотела спасти от смерти. А в эвакуационных караванах через Ладогу нам всегда не хватало места, – пояснил Святослав, что помнил отлично. – Мама дважды пыталась отправить меня – вычеркивали из списков.

– Почему? Вы опаздывали на сборный пункт?

– Не опаздывали… Но дарвины вывозили своих детей.

При упоминании о дарвинах у следователя что-то тоже захлопывалось; он становился растерянно-задумчивым, обычно вставал, бродил, засунув руки в карманы, или курил, стоя у зарешеченного окна.

– Это я уже слышал… Но кто тебе сказал? Мать? Кто-то на сборном пункте? Или эти военные?

– У меня в памяти осталась только фраза – дарвины вывозят своих…

– Хорошо, кто такие гои и дарвины, я тоже знаю из твоей… лекции на уроке биологии. На первом допросе ты говорил, летарий и человек ничем друг от друга внешне не отличаются. Как же их можно распознать? По каким признакам?

– У них животный страх перед смертью, – вспомнил Насадный. – А человек, боящийся смерти, не способен на поступок, на подвиг. Все их пороки связаны с жаждой жить богато, сладко есть, мягко спать. Но больше всего они стремятся достичь власти. Поэтому вождями, которых избирает народ, всегда становятся дарвины. Гою не нужна власть, если она не обязанность, переданная по наследству…

– Ну-ну, а дальше? Продолжай! – снова ухватился следователь. – Оказывается, ты кое-что помнишь.

– Дальше ничего не помню…

– Ладно, давай вместе!.. Ты упомянул о пороках. А что, у гоев их нет?

– Есть… Но они продиктованы другой жаждой.

– Какой же?

– Жаждой познания мира. Или Бога. Это все равно…

– А летарии, на твой взгляд, думают только о земном? О хлебе насущном?

– Нет, не только. – Святослав испытывал чувство, будто все время идет на ощупь в тумане. – И они стараются познать его… Изучают, пишут труды, философские трактаты, создают целые научные школы, учения и даже религии… Но в результате все это создается не для познания, а чтобы самим утвердиться в мире, достичь власти.

– Замечательно, пошли дальше. Человек и летарий существуют, как вода и масло? Не смешиваются? Не переходят в противоположное состояние?

– Не знаю… Не помню.

– Вот ты раньше говорил, что дарвины продолжают эволюционировать. И могут через миллионы лет обрести божественную душу…

– Верно, могут, но через миллионы лет беспрестанного совершенствования…

– А гой может стать дарвином?

– Это очень просто, в течение одной жизни… Нет, даже за несколько дней… За один миг, если совершит хотя бы один поступок, противный божественной человеческой природе.

У следователя снова что-то захлопнулось. Сгорбившись, он побродил по кабинету, затем попросил принести таблетку от головной боли, выпил ее и некоторое время сидел напротив Насадного, с тоской глядя ему в лицо.

– Да, я вспомнил, – вдруг спохватился Насадный. – Вспомнил, чем еще отличаются… Летарии все время просят…

– Что они просят? – отвлеченно спросил следователь.

– А все. И у всех. У людей – милостыни, у Бога – хлеба насущного… Если им не подают, они берут обманом. Но если не удается, объединяются и берут силой…

– Это я тоже знаю. И слышать о них не могу! Ты бы вспомнил что-нибудь такое, отчего человеку жить стало легче!

– Я об этом никогда не забывал, – признался Святослав. – Есть одно место на земле… Забытый сад, тот самый, где я был…

– Но ты же не можешь вспомнить, где он находится!

И все начиналось сначала…

Потом его перестали вызывать на допросы, однако к глазку в двери подходили какие-то люди, смотрели на Насадного, невнятно, шепотом переговаривались и уходили. И на третий его не беспокоили. Странный этот перерыв напоминал знакомую ситуацию, когда у него сменился следователь, и сейчас он полагал, что снова будет замена. Однако на пятый день Святослава отвели в комнату для допросов, и незнакомый человек в военном стал вдруг расспрашивать его о следователе – о чем говорили, как себя вел на последнем допросе, не обещал ли освободить.

Спустя полгода Насадный узнал причину: после допроса следователь приехал к себе в гостиницу, написал какую-то записку, лег спать и больше не проснулся. И еще узнал, что первые два тоже исчезли не так просто – один был уволен с работы, а впоследствии и сам угодил в лагерь; второй заболел и попал в закрытую психиатрическую лечебницу, откуда уже никогда не выходил.

Но тогда он не знал этого и, сидя в тюремной камере Бутырок, определил себе всю будущую судьбу, решив, что всему виной эти его странные воспоминания, от которых так легко сойти с ума…

8

Зимогор очнулся в момент, когда обрушился поток ледяной воды, и сразу понял, что его не застрелили, а ударили чем-то по затылку. А сейчас, значит, отливали, чтобы продолжить муки. Удивительно, сознание включилось сразу, то есть он четко вспомнил, где находится и что произошло. Не открывая глаз, чтоб ничего не заметили, осторожно двинул рукой и нащупал увесистый булыжник. Надо чуть приподнять веки, пока стекает с лица вода, высмотреть, где кто стоит, и ударить внезапно. Тогда точно застрелят, просто с испугу, по инерции: уголовники все психи…

Он приоткрыл глаза и увидел над собой топографа с резиновым ведром. Он что-то говорил или спрашивал, однако в ушах гремело и Олег различил лишь шевелящиеся губы.

– Где?.. – будто бы спросил Зимогор.

Реакция была странной – топограф засмеялся и вылил остатки воды на грудь. Потом что-то сказал, махая рукой за реку.

– Ты живой? – Он не слышал даже собственного голоса, однако говорил правильно и связно, поскольку его понимали: спутник радостно закивал головой.

«Почему он живой?» – подумал Олег, вспомнив серый ком тела на берегу.

А он был живой и невредимый, судя по внешнему виду. И даже почему-то веселый…

Зимогор привстал на руках, земля еще валилась в одну сторону, и падала голова. Топограф побежал к реке, а Олег пощупал затылок, откуда разливалась тупая боль. Закрыв глаза, чтобы не упасть, он посидел со стиснутыми зубами, и когда снова поднял веки, головокружение не прекратилось, хуже того, начало тошнить – значит, сотрясение мозга…

А топограф бегал, как молодой, и даже не запинался…

Когда он вернулся с водой и стал совать край ведра ко рту, Зимогор оттолкнул его и спросил:

– Почему ты живой?

Лицо у напарника вытянулось, забегали глаза и опустились плечи. Олег не услышал ответа, а сурдоязыка не понимал, зато обнаружил, что в гремящий звон вплетается ритмичный переливный шум горной весенней реки. Топограф суетился: принес из машины и расстелил спальный мешок, намереваясь переложить Зимогора, затем открыл автоаптечку и закопошился в лекарствах.

Олег поднялся на четвереньки, затем, кое-как удерживая равновесие, встал на ноги. Земля продолжала валиться на один бок, и идти по этому крутому косогору было невероятно трудно. То и дело оступаясь, он добрел до кромки берега и зашел в воду. Он не умывался – и так был весь мокрый стараниями топографа; он чувствовал потребность находиться в речном шуме, который выдавливал из головы пустоту, чугунный грохот и боль. Спутник, подобно наседке, прыгал по берегу и что-то говорил, жестикулируя руками и пальцами.

После того как Зимогора стошнило, кажется, стало легче, но, выйдя на сушу, он вновь ощутил бесконечный крен земли. Правда, открылся слух.

– Мне тоже досталось, Олег Палыч! – оправдывался топограф, норовя подставить плечо. – Под дых саданули, думал – не встану!.. Едва потом отдышался! Кажется, ребра треснули, в грудной клетке…

Он попросту прикинулся мертвым и отлежался, чтоб больше не трогали.

Возможно, и правильно сделал…

Добравшись до машины, Олег сел за руль: местные бандюги ничего не тронули, не испортили, двигатель завелся сразу. Он не выбирал направления, а поехал дальше, по броду через реку и по лесистому распадку – куда тянула дорога. Однако катиться на колесах по вздыбленной и тряской земле оказалось еще труднее, чем идти. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в затылке, и ком тошноты плавал у самого горла. Он стискивал зубы и газовал, поскольку чудилось, будто все время едет в гору. А топограф не затыкался:

– До первого поста ГАИ! Или до деревни! Позвоним в милицию! Я их хорошо рассмотрел и запомнил. Найдут! Это же вооруженный разбой! За это полагается лет десять!..

Зимогор не знал, куда выведет этот проселок, а «штурман» был занят не дорогой, а предстоящей местью; впрочем, сейчас было и не важно, главное, уехать от этого места, найти людей, ближайшее жилье, чтоб отлежаться. У него уже было сотрясение мозга, перед первой свадьбой, когда в одночасье решили с невестой в зимние каникулы сгонять на Красноярские Столбы. Тогда он сорвался на Перьях, на глазах будущей жены улетел на сорок метров вниз и не разбился насмерть, поскольку угодил в двухметровый сугроб. Могло бы вообще ничего не случиться, не будь накануне сильной оттепели: удар о твердый наст под снегом, кроме всего, «усадил» еще и шейные позвонки, иногда напоминающие о себе перед непогодой. А не очень сдержанный на диагнозы доктор сказал, к старости вообще замкнет шею…

Зимогор знал, что сотрясение мозга лечится покоем и ничем больше…

Он впервые за тридцать пять лет получил по башке из-за женщины – тогда он считал, что мусорщик нанял местных бандитов, чтобы отомстить за свою жену и ветвистые рога на собственной голове. Все его доводы относительно Манораи Зимогор всерьез не воспринимал. У него никогда не было конкурентов, и все девушки, начиная со школы и самой скромной дружбы и кончая экспедицией, всегда оказывались свободными.

Никогда не существовало причин устраивать турниры, и потому сейчас, наперекор всему, несмотря на дикую боль при тряске, он чувствовал некое обновление и даже азарт. В тридцать пять, а вернее, еще раньше, Олег ощутил тоску по юности и уже несколько лет жил с чувством безвозвратно утраченного. Иногда он, словно старик, оставаясь в одиночестве, начинал кряхтеть, пить водку и думать горестно, предрешенно, будто умирать готовился. Казалось, в жизни уже не может ничего случиться такого, что заставит его вновь карабкаться на Перья Красноярских Столбов, дурачиться и быть самим собой.

И вот случилось: слуховые галлюцинации в Манорайской впадине обратились в реальную женщину Лаксану, за которую в удовольствие схлопотать по башке и наплевать, кто она, чья жена и как жила до этой встречи…

Только бы отлежаться дня три-четыре…

– Хотели создать правовое государство, а создали беспредел! – бухтел топограф, предусмотрительно севший на заднее сиденье. – Бандитизм дошел до такой глуши!.. Какие на хрен законы?! Дикий Запад сделали из России. И оружие отобрали! Небось сам Аквилонов ходит с маузером, а тут драного ружья не положено!.. Все, я больше ни в одну экспедицию не поеду без пистолета. Приеду и скажу!.. Не знаю, как вы тут будете работать?

Скоро земля пошла под уклон, и Олег давил на тормоза: машина неслась с горы, и приземистые ели на обочинах мелькали, сливаясь в зеленое марево. Он опасался не вписаться в поворот, считал толчки огненной боли в затылке и километры на спидометре. Нудный голос напарника становился ненавистным.

– Уволю, – еще раз пообещал он. – За одиннадцать секунд… Лучше заткнись.

Как спасение из-за очередного поворота выплыла горно-алтайская деревушка, вытянутая вдоль дороги. В огородах еще лежал снег, по канавам бежали ручьи, и над тесовыми крышами отчего-то поднимались столбы пара. Олег остановил машину возле дома, во дворе которого бородатый мужик колол лед, – больше ни души не было по всей улице, если не считать пуховых полуоблезлых коз, пасущихся на вытаявших лужайках.

– Телефон! – засуетился топограф. – Я на телефон! Чтоб по горячим следам!

– Сидеть, – тихо приказал Зимогор, поскольку даже от движения челюстями разрывало затылок.

– Как же, Олег Палыч! – возмутился тот. – На нас напали! При исполнении!..

Вслепую, наугад, он схватил напарника за нос, сдавил пальцами и потянул книзу: это было сделать легче, чем говорить…

– Понял! – прогундел топограф. – Отпусти…

Зимогор вывалился из машины, сделал два шага и упал грудью на изгородь. Мужик вонзил пешню в землю, со стоическим спокойствием осмотрел обоих, после чего растворил калитку, словно ждал гостей давно.

– Заходите.

– Мне бы отлежаться, – сразу сказал Олег. – Заболел…

– Да вижу, – обронил бородатый, открывая дверь сеней. – Давай в избу.

Сразу у входа оказалась высокая деревянная кровать с горой подушек, притягательная, заповедная: только бы положить голову и замереть… Мужик сдернул покрывало, откинул одеяло, бросил подушки на сундук.

– Сам разденешься? Или помочь?

– Сам…

Олег через силу стащил куртку, свитер, потом сел и выпутался из брюк.

– А чего мокрый? – спросил хозяин, забирая одежду. – Купался, что ли?

Отвечать ему уже не хотелось, да и не имело смысла. Зимогор наконец-то приклонил голову и закрыл глаза – в ушах заворковала, зашумела горная речка, и кровать понеслась, закружилась в бурунах и волнах бесконечного порога.

– Этого… не пускай к телефону, – проговорил он.

– А у нас нет телефона, – спокойно сказал мужик. – И света нет… Вот таз, если рыгнуть захочется.

Он засыпал под звенящий шум реки, и когда открыл глаза, увидел сначала солнце, но это был уже другой день. Хозяин возился за кухонной перегородкой, а у постели в ногах дремал на стуле человек лет сорока, необычного для глухой деревушки вида: буйная, с проседью, шевелюра, аккуратная борода на сухом породистом лице и совсем уж неуместные черный смокинг и бабочка. Он даже на сельского врача не походил – слишком ухоженный и солидный – скорее, на актера, оперного певца, если судить по выпуклой грудной клетке, или маэстро.

Топографа нигде поблизости не было…

Олег рассматривал незнакомца секунд десять, не больше: тот почувствовал взгляд, приподнял веки и, даже не пошевельнувшись, сказал совершенно трезвым, спокойным голосом:

– Оставь нас, гой.

Хозяин будто ждал этой команды, тотчас же накинул дождевик и вышел. Лишь после этого «маэстро» разомкнул сложенные на груди руки, встал и отряхнул остатки дремы.

– Извини, перелет, часовые пояса… Там сейчас ночь.

Кому и зачем это сказано, Олег не понял, дотронулся пальцами до своих подглазий – опухоль затянула веки и наверняка была синюшной, как в прошлый раз, когда сверзился с Перьев. Мусорщик отплатил за свои фингалы…

– Не страшно, это пройдет, – проговорил незнакомец, заглядывая ему в глаза. – Зато сегодня нет головокружения. Вестибулярный аппарат пришел в норму…

Пощелкивая пальцами, он поводил рукой над лицом – вправо, влево, вверх, вниз и остался удовлетворенным.

– Вы доктор? – спросил Зимогор.

– Только по образованию… Но еще дня три нужен абсолютный покой. Тебе не трудно разговаривать?

– Нормально, – не напрягая голоса, вымолвил Олег. – Со мной был человек… Топограф. Где он?

– Сейчас уже в Москве. – Мамонт глянул на часы. – Его отправили вчера вечером в Горно-Алтайск, вместе с машиной. С ним все в порядке, легкий ушиб мягких тканей грудной клетки… Ну что же, Зимогор, тогда поговорим?

Его панибратский тон никак не вязался с внешностью и сразу не понравился, хотя Олег и сам не особенно-то любил в частных разговорах излишнюю дистанцию.

– С кем я должен поговорить? – спросил он.

– Моя фамилия тебе ничего не скажет. А называть меня можно… Мамонт. – Он, подвинув стул, сел поближе к изголовью.

– Ну да, у вас же тут клички, все как положено…

– Если почувствуешь усталость – скажешь. У нас много времени… Я смотрел твои московские бумаги. Нет, там все в порядке: разрешение на горнобуровые работы, визирование экологов, согласование с администрацией… Не ясно одно – с какой целью хотите бурить эту скважину?

Все-таки он был каким-то чиновником, несмотря на столь презентабельный вид.

– Не знаю, – откровенно признался Зимогор. – Сейчас рынок, и раньше не принято было спрашивать, а сейчас и подавно. Заказчик платит деньги, а мы работаем.

– Кто заказчик?

– Министерство обороны… В бумагах написано.

– «Тополь М»? – доверительно поинтересовался Мамонт.

– Какой тополь? – не понял сразу Зимогор.

– Ракеты «Тополь»?

– Ей-богу, не знаю.

– Неужели работаете вслепую?

– Рынок. Нам платят – мы работаем.

– Экспедиция принадлежит к военному ведомству, – с легким напором сказал Мамонт. – И решает стратегические оборонные задачи. Верно?

– Я знаю столько, сколько мне положено знать. – Олег чуть изменил положение головы – затекли шейные позвонки. – Слишком любопытные у нас долго не работают.

– Да это как раз понятно!.. А если ваше ведомство намеревается устроить тут, допустим, ядерный могильник? Или поставить завод по уничтожению химических боеприпасов, о чем однажды заводилась речь? Ты можешь дать гарантию, что это не так?

– Подобные вопросы я решать не уполномочен, – отозвался Зимогор. – Приехал задать точку для бурения. А по поводу гарантий обращайся в ведомство.

Мамонт прогулялся по избе, изредка посматривая на Зимогора и чему-то улыбаясь.

– Да, – наконец заключил он, – так много знакомого вижу в тебе… Ты не умеешь скрывать чувств, не боишься смерти, отчетливо видишь цель. Но у тебя до этой поры была слишком пресная жизнь, и ты все время протестовал, противился ей. После того, что ты испытал в Манорае, тобой овладело не просто любопытство – страсть к познанию. И ты готов ехать сюда снова и снова, чтобы вкусить хотя бы крупицу соли… А если бы ты сейчас, сегодня знал, что такое Манорайская впадина, у нас бы сложился совершенно иной разговор. Впрочем, ладно, и это тоже дорога. Сейчас речь не о тебе… Твое ведомство полностью контролируется кощеями, и там-то я точно не получу никаких гарантий. Мне бы хотелось установить с тобой дружеский, доверительный контакт, полезный нам обоим.

Это уже напоминало вербовку: тоскующий от безделья Ангел проводил долгие и нудные инструктажи по поводу, как определить, когда под тебя начинают подкатываться некие чужие или даже знакомые люди, какие они слова говорят, как втягивают, вовлекают, чем и в какой последовательности начинают связывать – приятное знакомство, ни к чему не обязывающие подарки, совместные поездки на отдых, а далее – выпивки, появление некой роковой женщины… Зимогор никогда серьезно к этому не относился и сейчас, слушая этого странного человека, прилетевшего откуда-то из Южного полушария, никак не мог взять в толк, что он хочет от него конкретно. Однако при этом в разбитых и потрясенных мозгах непоколебимым оставалось воспоминание о Лаксане, взявшейся как бы ниоткуда, соткавшейся на лугу из эха, дразнящего и зовущего.

По законам Ломоносова и Ангела ничто не появлялось из ничего и ничто не исчезало бесследно…

– Скажи мне открытым текстом: что ты от меня хочешь? – спросил Зимогор. – Если бы мне не рассадили голову, с удовольствием бы поговорил. Но сейчас у меня мозги жидкие и хлюпают в черепной коробке.

Это на него подействовало. Мамонт сел в изголовье, скрестил на груди руки, как Наполеон.

– Что бы ни замышлялось в вашем ведомстве, – проговорил он с налетом надменности, – какими бы благородными идеями ни руководствовались кощеи, в любом случае я не позволю превращать Манораю в грязную свалку. Это последний чистый, нетронутый уголок в Горном Алтае.

– Чистый? Нетронутый? – изумился Олег. – Самая грязная зона на всем Горном Алтае. Как в Байконуре запуск, так все отработанные ступени на вашу Манораю падают, с остатками топлива.

– Верно, падали. И это естественно при такой траектории запуска, – со знанием дела заявил Мамонт. – Тем более Манорая – метеоритный кратер. Должно быть, это тебе известно.

Ничего подобного Зимогору тогда не было известно: рынок да и сам заказчик не требовали предварительного изучения места работ. Экспедиции платили деньги за бурение скважины, а конкретнее – за керн, извлеченный из нее.

– Разумеется, известно, – подтвердил, однако же, он. – Но это не меняет дела…

– Не спеши, Зимогор, – ухмыльнулся этот странный чиновник. – Грязь от химии – не самая страшная грязь, и природа сама от нее очистится. Для Манораи опаснее всего люди, ее населяющие.

– Но там же никого нет! Вывезли всех еще при советской власти!

– Вывезли-то как раз чистых людей, а вот кем теперь заселят?

– Да кто же туда поедет? Под химические бомбы…

– Ступени падать не будут, – уверенно заявил Мамонт. – Три месяца назад их предупредили: еще одна труба свалится с неба – закроем Байконур.

Олег в другой раз бы расхохотался после такого заявления, но сейчас даже от легкого смешка в голове отдалось болезненным звоном.

– Силенок-то хватит? Закрывать?

Мамонт посмотрел ему в глаза и улыбнулся как-то надменно, что совсем не соответствовало его имиджу.

– Хватит, Зимогор. И на Байконур, и на вашу экспедицию вместе с заказчиком. Даже если и начнешь работы в Манорае, у тебя ничего не получится.

Позавчера ему почти такими же словами говорил это космический мусорщик!

– Я думаю – куда попал? – усмехнулся Олег. – Опять все те же лица… Только в смокингах.

– Ты о чем?

– Ну да, сначала предупреждение, а потом по башке настучишь… Знакомая тактика!

– Я сегодня же выясню, кто напал, – пообещал Мамонт.

– А что выяснять? Твои коллеги!.. Может, ты и послал.

– Недавно только прилетел и пока не в курсе последних событий. Но вечером буду знать все.

– Слушай, всемогущий… Ты кто такой? – Зимогор сделал попытку сесть: в лежачем положении чувствовал себя неуютно перед этим снобом.