Текст книги "Александр Суворов"

Автор книги: Сергей Григорьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Осенью Суздальский полк опять вернулся в Новую Ладогу. Про Суворова в столице стали забывать. Но скоро до Петербурга начали доходить слухи, что полковник в Новой Ладоге продолжает чудить. По слухам, он изнурял солдат непосильными работами. Выстроил школу для солдатских детей и церковь, разводит плодовый сад. В школе сам полковник преподает по-своему Закон Божий, для чего сам написал и учебник; кроме того, сделал сцену и устраивает для солдат спектакли, заставляя офицеров разыгрывать пьесы по своему выбору, никем не разрешенные к представлению.

О Суворове опять заговорили. В Новую Ладогу послали губернатора. Он посмотрел полковые учения, познакомился с хозяйством, побывал на солдатском спектакле и всем остался доволен.

Наветы на Суворова рассеялись как дым, когда Суздальский полк в 1765 году явился по вызову на большие маневры в Красное Село. Вместо изнуренных непосильной работой людей в красносельский лагерь явилась бодрая, подтянутая войсковая часть. С живостью, всех удивившей, солдаты поставили непохожий на другие плотный и удобный лагерь, где проводили полковые учения.

Маневры начались. 15 июля войска вступили в лагерь. Войск, гвардейских и полевых, собралось 17 пехотных и 7 кавалерийских полков. Они разделялись на две армии. Одной командовала сама Екатерина II, другой – Панин. Эта вторая армия состояла из гвардейской дивизии под командованием Бутурлина и полевых войск князя Голицына. Измайловским лейб-гвардии полком у Бутурлина командовал Василий Иванович Суворов.

При своей армии Екатерина сформировала легкий разведывательный корпус. В его состав вошли кроме кавалерии батальон и гренадерская рота Суздальского полка, прославленного своей подвижностью. Этот корпус произвел разведку «неприятельского» расположения. Прикрывая фланги корпуса, кавалерия потеснила передовые посты противника. Но Суворов повел суздальцев в наступление столь быстро, сбивая противника с занятых им высот, что императрица приказала отходить…

Маневры продолжались десять дней. В день переворота (его называли «день восшествия на престол») генералитет обеих армий пригласил Екатерину со Двором на бал, устроенный в огромном полотняном шатре. В списке приглашенных находился и полковник Суворов. Екатерина, прибыв на бал, проходила об руку с Павлом между двумя рядами гостей. Она останавливалась и бросала то одному, то другому несколько слов.

– Я слышала, полковник, – обратилась она к Суворову, – что у вас в Новой Ладоге есть театр. Что вы там разыгрываете?

Суворов не успел ответить, как Екатерина прошла дальше.

Ждали, что после блестящего представления Суздальского полка на маневрах Суворов получит высокое назначение. Для этого были и основания. Многие слышали, что полковника Суворова Екатерина по-французски называла «мой маленький генерал». В реляциях о маневрах имя Суворова с похвалой упоминалось наравне с генералами; кроме полковника Суворова, не был назван ни один штаб-офицер. Ожидания не оправдались. После маневров Суворов получил приказ вернуться с полком в Новую Ладогу.

Здесь, на «непременных квартирах», продолжалась подготовка полка к военным действиям. После красносельских маневров Суворов мог без боязни отдаться боевой подготовке полка. В 1764 году вышла в свет «полковничья инструкция» для русской армии, и по ней обучали солдат во всех полках. Суворов, отвергая разные уставные «чудеса», шел в своем преобразовательном рвении гораздо дальше мнительных ретроградов Военной коллегии, авторов «полковничьей инструкции».

Взгляды свои он изложил в особом наставлении, дав ему название «Суздальское учреждение». В этом наставлении Суворов писал: «Не надлежит мыслить, что слепая храбрость дает над неприятелем победу, но единственно смешенное с оною военное искусство». Изложить свои взгляды и свои воспитательные приемы наряду с «полковничьей инструкцией» командир Суздальского полка имел неоспоримое право. Военная мысль Суворова уже приобрела ту прозрачную ясность, которая впоследствии, после многолетнего богатого боевого опыта, позволила понятие «военное искусство» заменить более точным: «наука побеждать».

Суворову исполнилось тридцать пять лет. Поздравляя его, Василий Иванович сказал сыну:

– Не пора ли тебе, сударь, остепениться?

Александр понял, что имеет в виду отец под словом «остепениться», и ответил:

– Поздно, батюшка. Жениться надо не полковником, а поручиком.

– Пора подумать о роде. Неужели ты останешься старым бобылем и наш род угаснет? Надо жениться.

– Рано, батюшка. Я женюсь генералом.

Отец рассмеялся, что с ним редко случалось.

– То поздно, то рано! Генералом? И то дело!..

– Мое светило только встает из темноты…

Разговор на том и закончился. Александр был уверен, что отец к этой теме еще вернется, но наверняка не раньше, чем сын получит генеральский чин.

Глава десятая

Туртукай

В 1768 году началась вторая русско-турецкая война. В 1770 году военные действия развертывались на Дунае. Успех склонялся на сторону России. Русской армией командовал фельдмаршал Петр Александрович Румянцев [109]109
  Румянцев-Задунайский Петр Александрович (1725–1796) – граф, генерал-фельдмаршал, командовал кавалерией в Семилетней войне и был главнокомандующим во второй русско-турецкой войне.


[Закрыть].

Мирные переговоры с Турцией после заключения в мае 1772 года перемирия затягивались. Турки не соглашались на главное требование России – признание независимости от Турции Крымского ханства. Весной 1773 года военные действия на Дунае возобновились.

Из Петербурга требовали решительных операций, предлагая перевести войну за Дунай. Румянцев просил об усилении своей армии и грозил, если его просьбу не исполнят, уйти с должности главнокомандующего.

4 апреля 1773 года Суворов получил назначение в действующую армию, чего добивался два года. На дорогу было пожаловано ему две тысячи рублей. Отправляя Суворова на Дунай, Екатерина II надеялась, что появление его в действующей армии взбодрит унывающих генералов. Суворов полностью оправдал эти ожидания. Он прибыл в Яссы раньше, чем туда пришло с курьером высочайшее повеление о его назначении. Румянцев встретил его холодно. Суворов передал то, что главнокомандующему было хорошо известно: в столице ждут решительных действий. Румянцев ответил тем, что написал в Петербург, жалуясь на недостаток войск.

– И с малыми силами можно совершить великие дела! – воскликнул Суворов.

Румянцев усмехнулся. И, как бы предоставляя Суворову случай на деле доказать высказанную им сентенцию, главнокомандующий назначил его командиром небольшого отряда в составе корпуса Салтыкова, расположенного у монастыря Негоешти, на реке Арджише, в 70 верстах от впадения ее в Дунай. На правом берегу Дуная, против Ольтениц (при устье Арджиша), стояла сильная крепость Туртукай, в которой был 4-тысячный отряд турок. В отряде Суворова насчитывалось 500 штыков пехоты и неполная сотня казаков.

По указанию Румянцева надлежало произвести, когда последует о том приказ, штурм Туртукая, чтобы отвлечь внимание турок к этому пункту от других мест фронта, где намечались более серьезные операции. Суворов, прибыв на место и оценив обстановку, решил действовать немедленно. 6 мая 1773 года он рапортовал Салтыкову:

«По ордеру Вашего Сиятельства от 5-го сего месяца я в Негоешти прибыл. В повеленную экспедицию вступить имею и о главных мероприятиях донести не премину.

Генерал-майор Александр Суворов»

На Арджише у Суворова были парусные лодки и гребные дощаники для переправы через Дунай. Турки сторожили устье Арджиша и обстреливали его из орудий – отсюда на Туртукай переправа была затруднительна. Суворов решил переправиться верстах в трех ниже по течению Дуная и перевез туда лодки на подводах. Переправа и атака назначались в ночь на 10 мая.

Суворов дал подробную диспозицию предстоящей переправы и боя. Штурм Туртукая явился для него «первоучинкой»: впервые за свою службу он имел возможность и время составить план и расписание сражения. В успехе Суворов не сомневался. Он предписывал обратную переправу «по окончании действия и разбития турок во всех местах». Захваченную артиллерию приказывал, «сколько возможно», погрузить на паром для перевозки на свой берег, а «в прочем топить». «Туртукай весь сжечь и разрушить палаты так, чтоб более тут неприятелю пристанища не было. Весьма щадить жен, детей и обывателей, хотя б то и турки были, но не вооруженные, мечети и духовный их чин для взаимного пощажения наших святых храмов».

Туртукайская операция увенчалась полным успехом. Вот как рассказывал об этом деле один из суворовских солдат.

«Всякому своя планида. Царице Екатерине не всякий угодить способен. Где бы надо ей уважить, Суворов такую штучку отмочит, хоть вон из дворца беги. Царица и нос зажмет: „От вас, генерал, солдатом отдает“. – „Что делать, матушка-государыня, я сам солдат“. Суворова в ту войну генералы не хотели в армию пускать: знали, что он всех забьет. Не боялся его один Румянцев. Хоть до Суворова и далеко, а генерал боевой. Только ведь у нас при матушке Екатерине как водится: над хорошим генералом непременно поставят плохого. Так и в ту войну первую руку отдали не Румянцеву, а фельдмаршалу Голицыну, тому самому, что в Пруссии плохо воевал. Однако правда свое возьмет. Голицыну пришлось уступить первое место Румянцеву, да тут Потёмкин начал силу брать. Румянцева опять затерли. Он рукой махнул на все: „Посмотрю, как у вас без меня дело пойдет“. И устранился. А Суворов давно к нему просился: „Сижу без дела, устал, дали б хоть немного отдохнуть, выпустили б в поле“. Александр Васильевич, недолго думая, явился к самой царице и говорит: „Давай паспорт и две тысячи прогонов, поеду на Дунай, покажу твоим командирам, как надо воевать. А то они на этом берегу топчутся, на ту сторону Дуная шагнуть боятся. Если скиня рукава воевать, народу сгубишь вдесятеро больше“. – „Да и казну разоришь“, – сказала царица Екатерина. А он ей: „А что им казна? Им выгоднее, чем ни дольше война: генералы на армию сами подряды берут, казну грабят…“ – „Тише, тише ты, Александр Васильевич, еще кто услышит. Ну, поезжай в армию“. Суворов взял паспорт, две тысячи прогонов и явился в армию прямо к Румянцеву. „Так и так, – говорит, – с царицей я беседовал. Ее величество желает, чтобы мы воевали сильно, крепко и скоро“. – „Силы у нас мало, а у турок много“, – ответил Румянцев. „И с малой силой при уменье можно делать великие дела“. Нахмурился Румянцев: не любо ему такие слова слышать. „Хорошо. Вот вы нам и покажите, как надо с малыми силами действовать. Назначаю вас, генерал, наблюдать турок у крепости Туртукай. Извольте туда ехать немедля и принять команду“. Суворов стал стрелкой, руку к шляпе, повернулся, вскочил на коня и поскакал к Туртукаю.

Встретили мы Суворова честь честью: в барабаны били, из пушек палили, музыка играла, колокола звонили, попы молебен пели.

Видит Суворов – всё старые знакомые, надёрганы роты из разных полков: астраханцы, ингерманландцы, суздальцы, гренадеры, карабинеры, казаки. Стоим без дела, комарье нас ест, лихорадка почти всех трясет. И его самого схватила – через сутки начала бить. Плохое дело!

Посчитал он нас. „По спискам больше должно быть“. Мы ему объяснили: „Дело вам, Александр Васильевич, давно известное: коих побили в боях, кои от лихорадки померли. А на убитых да на умерших и жалованье и паек идет, командирам доход. Иных уж и кости в земле истлели, а их будто и кашей кормят, и сапоги и мундиры новые на них шьют. А мы, хоть и живы, наги и босы“. – „Нехорошее дело, – говорит Суворов. – Однако так ли, сяк ли, Туртукай надо брать. Много ль турок?“ – „Да вшестеро против нашего“. – „Что скажете, богатыри?“ – спрашивает Суворов молодых. Те мнутся: „Маловато нас“. Тогда он ко мне самолично: „Помнишь, что Первый Петр турецкому султану сказал? Объясни-ка молодым“. А вот что, товарищи, было. Хвастал перед Петром турецкий султан, что у него бойцов несметная сила. И достал султан из кармана шаровар пригоршню мака: „Попробуй-ка сосчитай, сколько у меня войска“. Петр пошарил у себя в пустом кармане, достает одно-единственное зернышко перца да и говорит:

 
Мое войско невелѝко,
А попробуй раскуси-ка —
Так узнаешь, каково
Против мака твоего.
 

Тут и молодые согласились Туртукай брать. Суворов приказал: „Взять Туртукай штурмом!“ Приказ вышел, как помню, на Николу вешнего [110]110
  Никола вешний – один из почитаемых на Руси праздников в честь Николая Чудотворца. Отмечался 9 мая.


[Закрыть], а штурмовать – ночью.

Изготовились мы, переплыли в лодочках Дунай. Берег на той стороне крутой, размытый, кустами порос. Выстроились в две колонны. В первой сам Суворов. Турки с батареи подняли пальбу. Мы на штыках ворвались в батарею, турок перекололи. Суворова ранило. Турки одну пушку впопыхах плохо пробанили, ее разорвало, осколок и угодил Александру Васильевичу в ногу. Ну да ничего.

К рассвету прогнали мы турок из крепости. Хорошая была добыча! Шесть знамен взяли. 16 пушек. Да 13 лодок больших, а малых и не считали. Велел Суворов нам переправиться обратно, а крепость и город уничтожить до основания порохом и огнем.

Еще солнце не взошло – Суворов пишет Румянцеву рапорт. Посылает казака. Прискакал казак, отдает Румянцеву маленькую бумажку, да она еще у казака за пазухой пропотела. Что такое? Читает Румянцев: „Слава Богу. Слава Вам. Туртукай взят, и я там“.

Румянцев сильно разгневался. Он со всей армией без последствий на берегу Дунай-реки сидит, а тут прискакал какой-то – и готово! Приказал Румянцев Суворову немедленно явиться в главную квартиру. Повезли Суворова еле живого: лихорадка его бьет и рана мучает. Все-таки пересилил себя, надел мундир. Ввели его к Румянцеву под руки. Покачнулся свет Александр Васильевич и упал бы к ногам фельдмаршала, да генерал-адъютант подскочил, поддержал. А Румянцев кричит: „Оборви его!“ Оборвал генерал-адъютант с Александра Васильевича генеральский эполет и аксельбант с карандашиком, коим он рапорт в Туртукае писал, снял с Суворова шпагу, подает Румянцеву. „Под арест! – кричит Румянцев. – Созвать полевой суд!“

Собрался полевой суд. Одним генералам жалко Суворова, другие из зависти рады, а по силе регламента Петра Первого подлежит он разжалованию в солдаты и смертной казни за то, что самовольно, без приказа, крепость взял. Так и порешили. Послали Екатерине Второй решение суда на подпись. Румянцев-то вскоре остыл и пожалел Суворова. Велел из-под ареста выпустить, отдал назад шпагу и говорит: „Вот теперь я вам, генерал, приказываю взять Туртукай“. – „Как так?“ – „Очень просто!“ Пока Суворов под арестом сидел, турки поправили крепость да и засели опять в ней чуть ли не в десяти тысячах.

Суворов не отказался взять Туртукай и еще раз. Жалостно было на Александра Васильевича смотреть. Два гренадера водили его под руки. Голосу не слыхать: он командует, а адъютант его команду повторяет. Ох уж взяло нас за сердце! Ворвались мы в крепость. Отняли мы у турок все пушки, опять много лодок всяких забрали. Суворов прямо хотел идти Дунаем на лодках да уж заодно взять и Рущук.

Румянцев велел назад воротиться. Послушался на сей раз Александр Васильевич – суд-то вспомнил. А тут и от Екатерины Второй решение пришло. „Победителя не судят!“ – написала она поперек приговора. И велела дать Суворову крест за храбрость – Георгия Победоносца второго класса».

Легенды и анекдоты сопровождали движение «планиды» Суворова, как серебристый шлейф комету в ее стремительном полете около Солнца. Солдатский рассказ о Туртукайском штурме, в общем, верно передает события. Истоки указывают только, что часть легенды о том, как Румянцев велел «оборвать» Суворова и предать его суду и будто бы суд приговорил его к смертной казни, а императрица простила, не соответствует фактам, как не соответствует истине и то, что Суворов дважды брал Туртукай. «Этого не было, – скажет историк да еще прибавит: – И не могло быть». Но рассказчики не могут быть так строги к народным преданиям. Пусть суда над Суворовым за блистательную победу не было. Допустим, что и «не могло быть». Что же тогда остается от недостоверной легенды? Остается прежде всего она сама: вот что рассказывали солдаты про Суворова, это записано еще при его жизни и напечатано после его смерти! Остается больше – смыслрассказа у бивачного костра. В таких рассказах, на роздыхе в походе, солдаты не только передавали о том, что было или не было, но и то, что должно быть,и то, чему быть не следует.Рассказчик потому и повторяет недостоверную легенду, что в ней верно и точно передается оценка событий солдатами. Они видели, что к Суворову относятся несправедливо, что ему не дают ходу, преуменьшают его заслуги, клевещут на него. «Вот до чего это могло дойти» – говорит солдатский рассказ.

Мы знаем, что Суворов любил и чтил Румянцева. А Румянцев? Быть может, он тоже любил Суворова, но это не помешало ему после Туртукая перевести Суворова в резерв.

Суворов сам понимал, что взял Туртукай, когда от него этого не требовали, и что это повредит его карьере. Румянцев перевел Суворова в резервный корпус, а затем в Гирсово – пункт, занятый русскими на правом дунайском берегу. Румянцев считал этот пункт «не важным», не веря, чтоб турки могут здесь нанести удар. Но Суворов, прибыв туда, рапортовал главнокомандующему, что удар турок на Гирсово непременно последует и лучше всего предотвратить их наступление встречным ударом на Карасу, соединив в одну группу все русские отряды на правом берегу. Румянцев не согласился: он продолжал еще сомневаться в том, что турки предпримут энергичные действия. Дальнейшие события подтвердили, что главнокомандующий ошибся, а Суворов был прав.

В ночь на 3 сентября на дороге из Карасу в Гирсово появился большой отряд турецкой конницы. Утром турки подошли на пушечный выстрел к крепости, остановились, поджидая, когда подтянется пехота.

Крепость молчала. Верный своей испытанной тактике, Суворов решил выждать полного сосредоточения сил противника, чтобы решить дело разом.

Турки приготовили для нападения на Гирсово огромные силы, обученные французскими инструкторами на европейский лад. Они подступили к Гирсову, строясь в три линии, с кавалерией на флангах. Суворов, увидев это, усмехнулся.

– Оттоманы [111]111
  Оттоманы – турки.


[Закрыть]хотят биться строем, – сказал он. – За то им будет худо.

Число турок Суворов определил на глаз в 10–12 тысяч. У него было всего 3 тысячи. Чтобы придать неприятелю отваги, Суворов выпустил в поле казаков, приказав им после короткой перестрелки обратиться в притворное бегство. Казаки так и поступили. Турки осмелели и развернулись перед крепостью параллельно Дунаю, опираясь правым флангом на реку Боруй. Они наступали правильными рядами, ничто не мешало им развертывать по указанию французских офицеров свои силы в открытом поле перед русскими укреплениями. Пушки на русских батареях молчали. Турки поставили батареи и открыли огонь по выдвинутому в поле шанцу [112]112
  Шанец – временное полевое укрепление, окоп.


[Закрыть], где находился сам Суворов. Амбразуры пушек были замаскированы. Обманутые этим, думая, что укрепление защищается одной пехотой, турки бросились на штурм. Из амбразур выставились дула орудий. Грянул залп картечью, затрещали ружейные залпы. Неприятель усеял поле мертвыми телами. Суворов вывел из шанца пехоту и ударил в штыки. Бригада Милорадовича [113]113
  Милорадович Андрей Михайлович – отец Михаила Андреевича Милорадовича, сподвижника Суворова в Италии и Швейцарии, впоследствии героя Отечественной войны 1812 г.


[Закрыть], наведя понтонные мосты через реку Боруй, ударила на правый фланг турок. Конница Суворова на полном скаку врубилась в центр турецких линий. Янычары [114]114
  Янычары– турецкая регулярная пехота, созданная в XVI в. первоначально из мальчиков христианского населения Османской империи. Ликвидирована в 1826 г. султаном Махмудом II.


[Закрыть]привыкли к встрече с русской пехотой, а тут им пришлось иметь дело с конницей. Турецкие кавалеристы, лихие в одиночных схватках, тоже отступили перед щетиной грозных штыков суворовской пехоты.

Не выдержав натиска, турки дрогнули и побежали, бросая оружие и амуницию. Пехота Суворова не могла за ними угнаться, а конница преследовала их до полного изнеможения своих коней.

Турецкий обоз и все пушки достались победителям. Турки потеряли только убитыми, не считая пленных, больше тысячи человек. А у Суворова из 3 тысяч бойцов было убито и ранено около 200 человек.

Генерал-фельдмаршал Румянцев, довольный победой, приказал во всей армии отслужить благодарственные молебны, а Суворову прислал полное изысканных комплиментов письмо.

Женитьба

На боевом фронте снова наступило затишье. Василий Иванович нашел, что пора возобновить разговор о женитьбе. Он жаловался сыну в письмах, что стареет и ему все труднее вести хозяйство. Имения умножились, раскинувшись в разных отдаленных местах. Из дальних деревень являются ходоки, жалуются на притеснения старост и управителей, докладывают, что приказчики обворовывают хозяина, а те, со своей стороны, докладывают, что мужики разленились, бегают, рубят хозяйский лес. И о продлении рода Александр должен подумать. «Спустить еще лет десять, какой из тебя будет муж, хоть бы и генерал-аншеф». Василий Иванович писал, что еще надеется подержать на руках внука и уж тогда сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

Последнего своего разговора с сыном о женитьбе Василий Иванович не забыл и напомнил его обещание жениться, когда дослужится до генеральского чина. И невесту ему отец уже нашел. «Не понравится – другую найдем. Нынче в Москве невест достаточно: повыбило на войнах женихов». Василий Иванович заклинал сына памятью матери не откладывать дольше. В заключение письма отец сообщил, что для молодых он поновил усадьбу в Елохове и обставил ее на нынешний манер. Даже посажёную мать [115]115
  Посажёная мать – Если у жениха или невесты не было матери, то приглашали посажёную мать – замужнюю женщину, уважаемую и авторитетную, из родственников или друзей. Она благословляла нареченных перед отправлением в церковь.


[Закрыть]рачительный отец присмотрел для сына, «а кто она, сам увидишь». Все слажено – хоть завтра свадьбу играть…

Суворов взял месячный отпуск из армии для поездки в Москву с намерением жениться, чем и была обоснована просьба об отпуске. В ноябре он выехал в Москву. Раз все там слажено до мелочей, генерал считал, что месячного отпуска вдосталь хватит и на дорогу туда и обратно, и на само дело.

В Москве все незамысловатые загадки отца быстро разгадались. Первым делом отец повез ему показывать поновлённый дом в Елохове. Там их встретила высокая, статная пожилая женщина с синими, как яхонт, глазами.

– Вот твоя посажёная мать. Узнаёшь Прасковью Тимофеевну?

Суворов, досадуя на себя, внезапно оробел.

– Немудрено и не узнать! Почитай, двадцать годков не видались. Забыл? Ну, вспомни же, как яблоко по столу покатил… – говорила Головина, мерцая синими глазами.

По этому чудесному мерцанию Суворов всё вдруг вспомнил: и старый уютный головинский дом близ Влахернской, приткнутый к новому, пустому дворцу, и историю кота Ваньки, и пытку за обедом, и жаркие покои боярыни, где расхаживал, щелкая клювом, ручной журавль, павлин распускал свой сказочно великолепный хвост, гусляр настраивал струны… И только-только веселые и нарядные девушки, все в лентах, собрались величать гостей, как в покои вошел с зажженным канделябром в руке важный дворецкий и возгласил: «Барин просит Александра Васильевича Суворова-сына к себе…»

Суворов кинулся к посажёной матери. Она тотчас обняла его, как малого ребенка, и принялась целовать в глаза, щеки, прижала к груди.

В глазах Прасковьи Тимофеевны блеснули слезы.

– Ну вот, ну вот, узнал-таки старую «птичницу»! Меня теперь так вся Москва честит: только тем и занимаюсь, что всем гнезда вью, устраиваю, учу птенчиков выводить. Ведь я давно вдовею: Василий-то Васильевич волею Божией помре… Ну, пойдем, погляди, какое я тебе гнездо свила.

Она повела Суворова по комнатам, взяв за руку, как ребенка. Василий Иванович следовал за ней, счастливо улыбаясь.

Все покои были натоплены, но на окнах не виднелось слезливых потоков, и в воздухе не было запаха холодной гари, какой всегда бывает, если пустой дом истопили лишь только к приезду хозяина.

– Ну что, нравится? – спрашивала Суворова посажёная мать.

– Да… Уж очень много всего…

Головина рассмеялась:

– Тебе всего много, а невесте мало покажется.

– Кому, матушка, кто она?

– Не сказал Василий Иванович? – попрекнула отца посажёная мать. – Ну, ин так, будем в загадки играть. Приезжай завтра с отцом в мой «птичник». Так и быть, покажу тебе невесту. Вот и смотрины будут…

На другой день Суворовы приехали в усадьбу Головиной над Яузой. Дом Головиной стоял на откосе реки, в большом, десятин [116]116
  Десятина – старая русская мера площади, равная современному гектару.


[Закрыть]на двадцать, саду. Чернели среди сугробов стволы старых яблонь. Подстриженные кусты жимолости окаймляли дорожки. Выше стеклянно стучали оледенелыми ветвями березы. Двухэтажный дом, весь в лепных завитках, был весел и наряден. В саду всюду порхали, чирикая и посвистывая, снегири, чижики, синицы и воробьи. Из голубятни, поднятой от кошек высоко на одном столбе, высыпали на приполок разномастные голуби и на солнцепеке ворковали по-весеннему. Стая галок на белых березах напоминала крупную черную листву. Белобокая сорока восторженно застрекотала, извещая о появлении гостей, и, перелетывая с куста на куст, проводила Суворовых до самого крыльца.

«Птичница» ждала гостей. Василий Иванович церемонно поцеловал ей руку. Александра она, как вчера, расцеловала и, взяв за руку, повела:

– Идем, я покажу тебе твою птицу. Да не упирайся, чего ты?

– Вы очень быстро идете, – пожаловался Суворов.

– Поди-ка! – удивилась хозяйка.

Она вела его какими-то темными переходами и внезапно распахнула дверь. Оттуда хлынул разноголосый птичий гам. Посажёная мать потянула Александра за руку, остановилась:

– Раскрой очи. Смотри, да не ослепни…

Александр послушно открыл глаза. Перед ним стояла, улыбаясь, высокая девушка. Русая коса, перекинутая на грудь через плечо, тяжело свисала до пояса. Девушка от смущения зарделась. У нее были глубокие и темные глаза. Видимо, она не знала о встрече. Обе руки у нее были заняты. Она зачерпнула перед внезапным появлением гостей из кадушки пригоршню воды и поила из лодочки своих маленьких рук египетского голубка. Другой голубок сидел у девушки на плече и старался выклевать камушек из серьги. Девушка разжала руки, вода пролилась на пол, голуби испуганно вспорхнули.

– Остолбенели оба! – сердито молвила Головина. – Да хоть поклонитесь друг другу!

Девушка низко, по-старинному, поклонилась. Александр ответил таким же поклоном.

Девушка рассмеялась глубоким бархатным смехом, и Суворов поймал себя на том, что готов сейчас выкинуть что-нибудь забавное, чтобы вызвать еще раз ее смех.

Птицы перелетали в высоком вольере перед стеклянной стеной, защищенной частой рыбачьей сетью и обвитой изумрудным на просвет диким виноградом. Где-то заливались серебряным колокольчиком канарейки; раздувая хохол, верещал какаду, качаясь на огромном листе раскидистой пальмы. А рядом с этой великолепной пальмой поднималась из зеленой кадки стройная елочка, и на ее вершине какая-то невзрачная русская птичка неведомой породы неустанно повторяла коротенькую руладу.

Дело порешили быстро. 10 декабря был сговор, 18-го генерал-майор Суворов был помолвлен с княжной Варварой Ивановной Прозоровской, дочерью отставного генерал-аншефа. 22 декабря было обручение, а 16 января играли свадьбу.

Все время до свадьбы Александр Васильевич прожил в тихом, почти умиленном состоянии. Был необычайно серьезен. Даже походка его стала более плавной, как будто он неосторожным, резким движением боялся расплескать свое чувство. Все обычаи и обряды, сопряженные с браком, он исполнял с такой серьезностью, что окружающие невольно улыбались. Как-то ненароком Василий Иванович подглядел, как сын смотрится в зеркало, изучая свое лицо. Старик отошел на цыпочках и, улучив минутку, решил в последний раз поговорить с Александром. Дело еще стояло на той черте, когда и жених мог, не пороча девушку, отказаться, и невеста – указать «от ворот поворот», не срамя жениха.

– Что-то ты, сынок, стал очень задумчив, – начал Василий Иванович. – Мальчишник, что ли, устроить? Погуляй напоследях.

– Зачем людей смешить, батюшка! Я не мальчишка. Я не о том думаю.

– Правду сказать, молода она для тебя.

– Зачем молода? Засиделась в девках. Молодой майор ее не возьмет.

– Красавица…

– А что же? И я не урод.

– Верно: «молод, да смород, а и стар, да бáсок» [117]117
  Смород– урод; басок – красив.


[Закрыть]. Больше пяти тысяч в приданое кроме рухляди из старика не выжать. Разорились они.

– Зато мы, батюшка, богаты…

– Кабы не стала транжирить. Покупать она любит. Вещи любит.

– Всё в дом, а не из дома…

Александр повторял все прежние доводы отца, когда тот думал, что сын колеблется.

– Стало, так: «Жребий брошен»… А ты помнишь Пелагею? Знаешь, ведь я у Головиной ее вам купил. Триста рублей дал.

– Какую Пелагею, батюшка?

– Вот те на! И Пелагею забыл! Да помнишь, у Василия Васильевича домоправительница была, все его причуды до тонкости знала. Всем домом вертела, проныра баба.

– Та старушонка, серая и юркая, как мышь?

– Она, Пелагея. Немудрено: если Прасковью Тимофеевну не сразу признал, то Пелагею и подавно забыл.

Суворов поёжился. Бывая с отцом в новом доме, он приметил Пелагею, хотя и не узнал. Низко кланялась и исчезала, не проронив ни слова. Вот она-то, оказывается, и вертела новым домом, а казалось, что он вертится сам собой.

Кубок Венеры флорентийской

На третий день после свадьбы молодые, по обычаю, делали визиты. Маршрут составляли Василий Иванович с Прасковьей Тимофеевной так, чтобы, не делая лишних концов, управиться к вечеру: предстояло объехать пол-Москвы. Последний визит – в усадьбу посажёной матери.

Стоял крепкий морозный день. Карету, поставленную на полозья, запрягли шестеркой с выносными и форейтором на первой паре. «Молодые едут собирать подарки» – так определили главную цель визитов. По дедовскому обычаю, в каждом доме, посещенном молодыми, им что-нибудь дарили.

Дарили иногда и ценные вещи, а то отделывались и пустяками. Старались не дарить новокупленных вещей, хотя иногда покупали вещи нарочно для свадебного подарка. Смысл обычая заключался в том, что подаренные вещи, переходя из дома в дом, роднили людей между собой.

К концу дня зазябли форейтор, кучер, выездные казаки и кони. Зазябли и сами молодые. Визиты были по необходимости краткие, и Суворов с Варварой Ивановной, выслушав поздравления, пожелания, поймав в них иной раз тонкую насмешку, перекинувшись двумя-тремя словами о том, что настали лютые морозы – «да тепло ль у вас в новом-то дому?» – не успев согреться, прощались и торопились одеваться: Варвара Ивановна – в соболью шубку, Александр Васильевич – в генеральский плащ с бобровым воротником. Казачок выносил за ними новый подарок. «Пошел!» Карета, визжа полозьями по снегу, грузно катилась дальше. Люди Суворовых тоже не успевали отогреться на кухне или в ближнем кабаке и, коченея, проклинали все на свете.

В карете стало тесно от подарков. В ногах у молодых горой высились ларцы, ящики, пестрядинные [118]118
  Пестрядинный – из грубой льняной или хлопчатобумажной ткани из разноцветных ниток, обычно домотканых.


[Закрыть]мешки, рогожные кулечки, узелки в шелковых платках, узлы, тюки и даже целый ящик с китайским чаем, зашитый в телячью шкуру шерстью внутрь. На ухабах подарки дребезжали. На поворотах гора их оплывала, распадалась. Рискуя заморозить пальцы, молодая жена поправляла вещи и вслух повторяла:

– В голубой коробке – от Шихматовых. Ящик – от Долгоруких. Это – от Голицыных. А от батюшки – знаю что…