Текст книги "Дневник одинокого копирайтера, или Media Sapiens"

Автор книги: Сергей Минаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Стоп. Снято

В подвале, с низким, в рост среднестатистического человека потолком, влажность, как в джунглях Камбоджи. Пашка мажет пластмассовой вилкой масло на коряво оторванный ломоть белого хлеба. Закончив, кладёт его на пивной ящик, служащий тумбочкой, и поворачивается, чтобы оторвать от батона новый кусок. На первый бутерброд немедленно садятся мухи. Ровным слоем. Если отойти подальше, кажется, что поверх масла намазано что-то ещё. Например варенье. Или чёрная икра. Хотя понятно, что никакой икры в этом подвале быть не может, а вот с мухами в этом климате полный порядок, точнее, полная катастрофа.

– Паша, а ты когда-нибудь ел чёрную икру?

– Чё?

– Икру ел? Чёрную икру, Паш, вкусную такую?

– Не-а. Я её даже и не видал никогда. А чё, её прям так можно купить? Я думал, её только в Кремле едят.

– В Кремле?

– Ну, или где там, а простым людям… Да (би-и-ип) с ним, я маслице люблю…

– Паш, а мухи не мешают?

– Ну, мешают, если не гонять. А ваще мне по (би-и-ип), привыкли уже. Осенью только, суки, кусают сильно, а в другое время терпимо. Во…

Паша задирает рваные тренировочные штаны и показывает ноги, покрытые язвами от постоянных комариных и мушиных укусов, царапинами и следами ожогов. Некоторые раны подгнивают.

– Это ещё што. Вот у Вовки… Слышь, мелкий, вали сюда.

К Паше подбегает симпатичный белобрысый паренёк лет десяти, в куртке «аляске» размера на два больше.

– Давай покажи, как тебя у кабака отделали.

Вова послушно снимает штаны и показывает следы ужасного ожога. Струпья покрывают обе ноги и нижнюю часть спины.

– Это его кипятком облили, – поясняет Лера, девочка четырнадцати лет.

Голос за кадром:

– Вова, а кто тебя облил?

– Повар… это… из кабака… (хлюпает носом)… плеснул, когда я… это… в общем, там, у склада был.

– А что ты там делал?

– Еду искал. Не ел четыре дня.

Камера крупно выхватывает голубые глаза мальчишки. Он не плачет.

– Ну, короче, нас тут восемь человек живёт. Прошлой зимой ещё этот подвал у бомжей отвоевали. Вот Вовка, Лерка, Светка, Гендос.

Камера поочерёдно показывает ребят и девчонок в лохмотьях, лежащих на гнилых матрасах. Кто-то зачерпывает картонкой из общей кастрюли коричневую жижу. Ложек на всех не хватает. Кто-то вдыхает из целлофанового пакета клей.

– Мухи.

– Что?

– «Мухи», говорю. У нас банда так называется. А чё, у меня хорошие бойцы.

Паша улыбается, широко открыв рот, демонстрируя окружающим полное отсутствие верхнего ряда зубов. Они сгнили.

– Паш, а как ты сюда попал?

– Куда? В подвал?

– Нет, на улицу. С самого начала, как это случилось?

– Ну… это… батяня у меня военный был. Воевал в Афгане. Был ранен два раза. При Ельцине на пенсию вышел. Потом уже, в 2002-м, что ли, нас со служебной квартиры выселили. Всей семьёй.

– Уже при Путине?

– Ну да… по-моему… да, точно, тогда Ельцин уже ушёл, я вроде по телевизору слышал. Или нет?

– Да, Паш, тогда уже ушёл. И что было дальше?

– Батя пить стал, спился и помер. Мама учительница, нас двоих с брательником на зарплату тянуть не могла. Стала работать у богатых. Окна мыть. Ну и типа (би-и-ип) упала. С пятого этажа. Насмерть. Брата в детдом забрали, а я на улицу. Попал по малолетке за кражу. Потом выпустили. И, типа, вот улица. Здарова.

К Паше подходит девушка с простым русским лицом. Правый глаз у неё подбит. На верхней губе шрам. На левой щеке след от ожога.

– Баба моя, – говорит Паша, – Надькой звать. Подобрал на улице год назад, ночью, чуть не замёрзла. Лежала, как труп, в снегу. Я уж хотел куртку снять, продать. – Паша смеётся. – А ща ничего. Пообтёрлась. В день с перехода приносит иногда рублей по сто.

– Надя, а почему ты лежала в снегу той ночью?

– Меня выкинули из машины. Два козла каких-то.

– А как ты оказалась в машине?

– Поймали ночью у казино на Арбате, запихнули в джип, отвезли на какую-то дачу. Там четверо мужиков…

– Что они с тобой делали?

– Ну… это… насиловали. А ещё тётка была…

– А что она делала?

– Смотрела. Говорила, скучно. Они меня стали бычками жечь.

– Надя, а почему ты попала на улицу?

– Из детдома сбежала.

– Почему? Тебя били?

– Да. Воспитатели. И ещё насиловали.

– За что?

– Я не хотела на митинги ходить. На какие-то молодёжные. За это и били.

– А как организация называлась?

– Я не помню. То ли «Ваши», то ли ещё как…

– «Наши», может быть?

– Да. Вроде того.

Камера отъезжает и показывает Пашу, который облизывает иглу, а затем делает себе укол в руку. Голос за кадром:

– Паша уже давно героиновый наркоман.

– Паш, а ты не боишься пользоваться чужим шприцем?

– А чё мне? Я давно уже на вичухе. В наркодиспансере сказали ещё, на малолетке. Мне терять нечего. Чего у меня будет в жизни ещё? Слышь, мелкий, иди сюда, я тебя вмажу.

Камера показывает, как Паша делает Вове укол этим же шприцем.

Голос за кадром:

– Он давно уже заразил и маленького Вову. Такова реальность современной России. Кто-то ест чёрную икру, а кто-то обречён на мучительную смерть в подвале. Этим детям уже никто не поможет. Да и хочет ли им кто-то помогать? У них ничего не будет в жизни, как сказал Паша. Неужели его отец, русский офицер, воевал в Афганистане для того, чтобы сын заживо гнил среди мух и использованных шприцев? Неужели групповое изнасилование – кара за то, что девчонка отказывалась ходить на политические сборища? Они не сами выбрали такую судьбу. Их просто бросили. Дети, у которых нет будущего. Может ли быть что-то страшнее? Что можно сказать о стране, в которой…

Стоп. Снято.

– Так, мальчики, девочки остаёмся в гриме. Ещё работаем три дубля, – слышится голос ассистентки режиссёра.

– Не верю. Я, блядь, не верю. Ни единому слову и ни единому жесту. А уж телезритель тем более не поверит! – Я встаю с кресла и иду к кофемашине.

– Ну, что опять не так, Антон Геннадьич? Идём же чётко по сценарию. Я и акценты ставлю там, где вы подчеркнули, – говорит мне режиссёр Аристарх. В своей полосатой кофте, расклёшенных джинсах и бейсболке он похож на осла из «Бременских музыкантов».

– А всё не так, Аристарх. Врубаешься? Нет? Я тебе объясню. Ты не Бондарчук, так что не строй тут из себя великого режиссёра. Ты мне ещё начни тут терминами сыпать. Раскадровка, смазанный фон. Ты банально должен сценарий экранизировать, а не «Войну и мир» ставить с массовкой в сто тысяч рыл. Кстати о массовке. Вот ты, придурок. Дубина великовозрастная, – говорю я актёру, исполняющему роль Паши, – ты, ты иди сюда, мерзость!

– А почему это я мерзость? – гнусавит он.

– Ты, урод, будешь с сосками своими манерничать и оговариваться. А меня будешь слушать. У тебя что в конце сценария написано?

– Написано «делает Вове укол в ногу». А я что делаю?

– Ты баран, понял, нет? Я даже в таком гриме понимаю, что никакой ты не мальчик-бомж, а клубная хабалка. Депрессивно-прогрессивная молодёжь, блядь. Поколение МузТВ. Ты ему не в ногу, ты в коленку колешь. Ощущаешь разницу? В ногу колют, когда вены на руках уже ушли. А ты этого не знаешь, потому что героином не ставился. Потому что ты, сука такая, сидишь целыми днями между показами в «Фейм кафе» и жрёшь экстази. А сценарий тебе западло внимательно прочитать. Я тебе плачу двести долларов в день не для того, чтобы ты моё время отнимал и нервы мне портил. А для того, чтобы работал. Ещё один прокол, и пойдёшь на хуй отсюда, я ясно излагаю?

– Ага.

– Не ага, блядь. А «извините, Антон Геннадьевич», плебейское отродье!

– Извините, Антон Геннадьевич… пожалуйста.

Я уже не на шутку разошёлся. Дебилы, которые не в силах по сценарию отыграть десятиминутную сцену, любого доведут до инфаркта. Я направляюсь к девчонке.

– Ты мне ответь на один вопрос. Как тебя там, кстати?

– Катя.

– Так вот, Катя… Катюша. Ты не понимаешь, где находишься?

– Я…

– Ты, ты. Что это за томный голос, а? Ты чё, участница реалити-шоу «Дом-2»? «Как построить любовь»? «Меня паймали ночью, у ка-а-азино», – передразниваю я. – Ты так будешь в «Кабаре» богатым папикам втирать. Таким вот блядским томным голоском. Я люблю «Пра-а-а-аду», «Ка-а-авалли» и «Курше-е-евель». Ты понимаешь, кого ты играешь? Нет?

– Понимаю…

– Ты играешь шлюху. Дешёвую шлюху на самом дне жизни. Тебе образ Сони Мармеладовой знаком?

– Ну… типа того…

– Типа того. «Преступление и наказание». Федор Михайлович Достоевский написал. Великий русский классик. Надо любить и знать русскую литературу. В жизни поможет. Понимаешь?

– Да, понимаю, Антон Геннадьевич.

– Ни хера ты не понимаешь, Катя! Вот снимет тебя богатый мужик. Допустим, даже олигарх лайт. Привезёт к себе домой или, не дай ему Бог, на отдых с собой возьмёт. А ты так и будешь канючить «Пра-а-ада». Ты же ничего, кроме этого, не знаешь. У тебя внутренний мир окружностью с кольцо «Шопар», которое ты у него выклянчишь. И выгонит он тебя к хуям. Потому как пустая и неинтересная тёлка. Запомни. Или запиши. В органайзер «Гу-у-учи», – снова передразниваю её я.

Я наливаю себе кофе, поднимаю лицо к потолку и говорю куда-то вверх:

– Так, голос за кадром меня слышит?

– Слушаю вас внимательно.

– У тебя чего голос такой похоронный? У тебя бабушка умерла?

– Нет, но вы же написали…

– Я написал «трагичным официальным голосом». А твоим голосом только объявлять: «Родственники могут подойти попрощаться с прахом». Патетики не надо. Не надо патетики. Мы готовим передачу о беспризорных детях, а не о солдатах-героях великой войны. Ясно?

– Да, спасибо, ясно.

– Так, мальчики, девочки, а также их родители. А также режиссёр, – резюмирую я. – Завтра материал должен быть у меня на столе, послезавтра эфир. Я с вами не могу боле находиться на одном квадратном километре, ибо это вредит моему здоровью. Я поехал. Аристарх мне в девять на трубку звонит. Всем ясно?

– Да, – раздаётся нарочито усталый нестройный хор голосов.

– Всё, покеда, граждане свободной России. Да, чуть не забыл. Вся группа оштрафована на 500 долларов за простой и ошибки в съёмке, которую бы снял студент-первокурсник с первого дубля. У меня пиджак стоит дороже, чем все декорации подвала вместе с вами. А у него от пара плечо начинает провисать. Так что за материальный ущерб.

Я закрываю за собой дверь. Затем открываю её снова. Просовываю голову в щель и добавляю:

– Скажите спасибо, что только за материальный ущерб. Моральный, он, понятно, ещё дороже. Чао, тарантины.

На выходе из подвала меня догоняет Аристарх:

– Антон… Антон Геннадьевич. Я хотел спросить про остаток гонорара.

– Чего?

– Ну, вы же мне не всё отдали…

– А ты материал снял? Ты сказал, это день съёмок, а уже третий пошёл.

– Так я же съёмочной бригаде из своих плачу…

– Вопрос не в простое бригады, а в том, что материал должен был быть готов вчера. Мне его сдавать послезавтра.

– Так вы же сказали… что… мы снимаем для фестиваля арт-хаус в Риге, я думаю, времени вполне достаточно… – Аристарх снимает бейсболку и чешет голову.

– Для фестиваля, для фестиваля. Но у меня партнёры-инвесторы. Я перед ними отчитываюсь. В общем, Аристарх, голову мне не морочь, а? Говорю, делай быстрее, значит быстрее. Ты не забывай, мы ещё хотели совместные проекты делать по твоим сценариям, помнишь, обсуждали на банкете?

– Да-да! Конечно!

– Вот. А если ты такую маленькую работу так долго делаешь, как же мы будем работать вместе? У меня начинают закрадываться… Ну, ты понимаешь, да? – Я открываю дверь и выхожу на улицу.

– Нет проблем, Антон. Клянусь, сегодня до вечера все отснимем, я только вот… – Аристарх надевает бейсболку обратно и семенит за мной.

– Ну и чудно. – Я дохожу до машины, сажусь на заднее сиденье и собираюсь открыть газету. Аристарх почтительно закрывает мою дверцу и не уходит. Я поднимаю на него глаза:

– Антон, так как же с остатком-то быть? – говорит он.

Я опускаю стекло, пронзительно смотрю на него и произношу классическую фразу, авторство которой приписывают Борису Березовскому:

– Понимаешь, Аристарх. Деньги были. Деньги будут. Но сейчас денег нет. Вот как снимешь всё до конца, приходи за расчётом. Поехали! – Я трогаю водителя за плечо, и мы отъезжаем.

По дороге в ресторан я снова гоняю в «Streat racing» на телефоне. Играю уже девятую партию и в тот момент, когда моя машинка готовится установить новый рекорд скорости в одну минуту двенадцать секунд, звонит Вербицкий. Я точно знаю суть нашего будущего разговора и его состояние в данный момент, и от этого мне кажется, что даже звонок моего мобильного звучит как-то особенно истерично. Я прошу водителя остановиться, выхожу из машины и отвечаю:

– Я слушаю.

– Антон, я прочитал.

– Отлично, Аркадий Яковлевич, вы должны дать Вадиму команду стартовать.

– Но… ты вообще понимаешь, на что идёшь?

– На что?

– Это же… Антон, это же чистая подстава!

– Вы помните наш последний разговор о том, есть ли у меня конкретика? Вот это та самая конкретика. Она вам не нравится?

– Нет, почему же. Просто… ну, ты понимаешь, это слишком нестандартно. Если точнее, это шельмовство.

– Аркадий Яковлевич, вы о чём сейчас говорите, а? О каких стандартах? Может, вы просто боитесь?

– А ты не боишься?

– Я? Нет.

– Ты думаешь о последствиях?

– Аркадий Яковлевич, мы медиа-солдаты. Мы находимся на фронте Великой Отечественной Медийной Войны. У меня задача взять высоту и закрепиться. Остальное неинтересно. Дайте Вадиму команду начинать или я выхожу из проекта. – Я понимал: либо я прожму Вербицкого, либо он передаст мне свой страх. И я перегорю. Уж лучше уйти сразу. – Я прошу вас, дайте Вадиму команду…

– Ты представляешь, что они ответят аналогично, только сильнее? – Голос Вербицкого дрожал.

– Не ответят.

– Почему?

Я отнял телефон от уха, пытаясь успокоиться. Испуганный паузой, Вербицкий снова заговорил:

– Антон, ты меня слышишь? Почему не ответят?

– Аналогичного ответа не будет, – произнёс я почти по складам, – потому что у наснет Российской армии. Мы, в отличие от них, не несём за неё ответственности.

Повисла пауза. Не дожидаясь, пока Вербицкий переварит услышанное, я говорю:

– Мне кажется, мы просто теряем время. Позвоните, пожалуйста, Вадиму.

– Хорошо, – сухо ответил он и отключился.

В «Гудман» я опаздываю минут на пятнадцать. На втором этаже уже сидит Костя, обложенный газетами, и делает пометки в блокноте. С тех пор как мы виделись последний раз, прошло года четыре. За это время Костя стал обладателем обширной залысины, пивного живота, довольно строгого тёмно-синего костюма и часов «Tag Hauer». Лицо его тем не менее осталось все тем же лицом отличника. Только оправа у очков сменилась с роговой на более дорогую.

– Ну, привет, Костян. Извини за опоздание, пробки. – Мы обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам и садимся за стол.

– Рассказывай, – начинаю я, – какие новости, кого из наших видел?

– Да особо никого. Встречались прошлой весной в институте, ты, кстати, чего не пришёл?

– А мне кто позвонил? – деланно обижаюсь я.

– Тебе Катька Ильина звонила, подруга твоя бывшая, – ухмыляется Костя, – очень хотела тебя увидеть. Она сына родила два года назад.

– Да ну? От кого?

– Не спрашивал, но уж точно не от тебя.

– Это святая правда. Ну что, много народу было?

– Человек двадцать. Степан Цуканов, Леха Краснов…

– Степан в группе своей играет ещё?

– Да нет, вроде, всё уже.

– Ясно. Ахуенно играл, помнишь? Кто ещё?

– Ирка Афанасьева, Вадим Борисов, Анька с Виталиком, Костя Лукьянов, – дальше он перечисляет имена и фамилии людей, которые мне совершенно ничего не говорят. Чтобы не обидеть, я улыбаюсь и киваю.

– А Кольку Кудрявцева помнишь? – Костя снимает очки, вытирает салфеткой лоб и проникновенно смотрит на меня. Я чуть было не переспросил: «А кто это?» – но вовремя осёкся. – Погиб в автокатастрофе, представляешь?..

– Кошмар. Такой талантливый парень был, – картинно склоняю я голову к столу. – Надо помянуть.

Я подзываю официанта и прошу Dewars. Костя продолжает рассказ о том, кто женился, кто развёлся, кто где работает. Я поражаюсь его осведомлённости о делах наших сокурсников и отмечаю для себя, что наши студенческие годы представляют для него большую ценность. Тогда как мне, напротив, и вспомнить почти нечего. Приносят виски.

– За Колю, – дрожащим голосом говорю я.

– Вечная ему память, – отвечает Костя.

Мы пьём не чокаясь, и я ловлю себя на мысли, что уже не первый раз поминаю человека, которого в принципе не могу вспомнить. После виски несут еду, и Костя продолжает свои байки. Я иногда вставляю восклицания, типа: «Вот это да!», «Не ожидал от него!», «Ты смотри!». После новостей из жизни какой-то его одногруппницы Ольги, я замечаю в ответ: «А какая баба была, никому не давала!».

Костя, готовый было проглотить порцию салата, застывает с вилкой и спрашивает:

– В смысле?

– Ну… в смысле, скромная была она, эта… Ольга. – Я понимаю, что моя реплика была не в кассу.

– Конечно скромная. Она же хромая была, ты чего, не помнишь её?

– Да?! Спутал по ходу с кем-то. – Видимо, лицо моё выражало в этот момент состояние «не попал», и Костя, дабы не ставить меня больше в неловкое положение, перевёл разговор на другую тему.

– Ты расскажи лучше, чем занимаешься? Я слышал, ты в структурах Вербицкого? Готовишь среду для оппозиции перед выборами?

– Ой, я тебя умоляю. Так, помогаю по некоторым проектам.

– Ладно, не скромничай. В интернете, по ящику и на «Эхе» только и слышно: «Дроздиков то, Дроздиков сё». Ты уже стал звездой.

– Я простой технолог. Это СМИ масштабируют просто. Вот ты у нас звезда. Главный по экономике в таком издании. Давай выпьем! За нас!

Угольников смотрит на часы, что-то прикидывает, потом соглашается. Мы какое-то время обсуждаем происходящее в стране, экономическую ситуацию, и я плавно вывожу Костю на скандал вокруг банка «Зевс», начавшийся в интернете.

– Ты думаешь, это серьёзно? – спрашивает Костя.

– Я не думаю, я знаю. У банка большие проблемы из-за обналички, со дня на день отзовут лицензию, и тогда… – Я замолкаю. – Давай ещё по одной, я тебе сейчас такую тему расскажу. Погоди. Молодой человек, можно вас?

Подходит официант и вопросительным знаком наклоняется над нашим столом:

– Молодой человек, принесите ещё Dewars. Граммов двести, да, Кость?

– Давай уж триста.

– Слушай, чего человека зря гонять. Знаете что? Несите сразу шестьсот.

– Не, не, Антон, мне ещё в редакцию ехать, – Костя снова смотрит на часы.

– Костян, я тебя прошу. Чего не допьём – выльем. Давайте, давайте, несите. Видите, человек торопится?

Я рассказал Косте о целом букете заболеваний, поразившем «Зевс», накрутил три десятка подробностей, и по мере того как Костя хмелел, подкидывал ему разные жареные факты. К концу литра я договорился до того, что падение «Зевса» может повлечь за собой падение «Альфа-банка», а там уже и всему рынку пиздец. Не зная, как обосновать свою заинтересованность в падении «Зевса», закончил я тем, что в данный момент работаю по заказу чиновников из Минфина, которые исполняют государственную программу по переделу банковского сектора России. Услышав это, Угольников снял очки, глянул на меня уже довольно мутным глазом и поинтересовался:

– А ты-то тут при чём? Ты же на другой лагерь работаешь.

– Как тебе объяснить, – а объяснить этот неожиданный поворот я мог только наглостью, рождённой пятьюстами граммами виски, – а я, Костя, профессиональный медийщик. Я на всех работаю. И на оппозицию, и на администрацию и… в общем… вот так.

– А «Альфа»-то тут при чём? Как она с «Зевсом» связана?

– А ты скандал с ценными бумагами помнишь? Когда в аппарате Минфина сняли пять человек.

– Чего-то… ик… не припоминаю, – Костя был уже изрядно пьян.

– Значит, у тебя пока доступа нет к таким вещам. Это же только близкий круг знает. В общем, я тебе скажу. Хотя, конечно, не должен, но, учитывая свою личную заинтересованность в банкротстве «Зевса», скажу. «Зевс» с «Альфой» участвовали в нескольких госпроектах. И на государственные деньги мутили свои операции с ценными бумагами. Где-то поднаебали чиновников, и у них эту кормушку Минфин отобрал. А в отместку решил ещё и проверку учинить. Типа, в связи с обналичкой. Оба банка ринулись активы выводить за границу. «Зевс» почти прекратил выдачу денег вкладчикам. У «Альфы» эти проблемы только начались. Завтра у главных офисов этих банков народ собираться начнёт. В «Альфе» сегодня вечером закрыли главный офис. Раньше обычного. Хотя «Альфа», скорее всего, выкрутится. А «Зевс» давно уже по уши в говне. Если первым напишешь, что падение этих двух банков вызовет летом новый банковский кризис, похуже 1998 года, войдёшь в историю. Считай, инсайд тебе даю.

– А если не вызовет? – Костя глупо смотрит на меня.

– Вызовет, брат. Обязательно вызовет. Это уже решено… там, – я делаю серьёзное лицо и замолкаю.

– Слушай, ну про «Зевс» я вроде слышал. Но с «Альфой» мне стремновато связываться. Может, ну его на хуй? Как проверить-то?

– А ты завтра с утра, часов в десять, пришли своих фотографов к офисам «Зевса» и «Альфы». Если толпу народа не заметишь, считай, я ошибся. А если заметишь – садись и пиши статью. А я тебя поддержу своей медийкой по полной. Мне нужен «Зевс», а тебе исторический материал по поводу кризиса, согласен?

– Ну… типа того… а у нас виски ещё осталось?

– Говно вопрос. – Я прикидываюсь совершенно пьяным и кричу официанту: – Человек! Человек, виски кончился. Ещё пятьсот.

– Антох, а Антох. А если на газету «Альфа» наедет? Или «Зевс»?

– Братишка… «Зевса» через два дня после выхода твоего материала и работы моих ресурсов не будет как структуры. Понимаешь? Он обанкротится. И «Альфа», скорее всего. Даже если с «Альфой» ничего не случится, проблем не будет. Мы же не сами работаем, а по правительственному заказу, врубаешься? Тебе ещё грамоту пришлют правительственную. И, кстати, твой гонорар за статью – пятёрка евро.

– Евро? – Костя, как мне показалось, даже протрезвел. – А почему евро?

– Мы же Европа почти, правда?

– Информация проверенная?

– Вот завтра пришлёшь фотографов к офисам этих банков и проверишь. Наливай.

После того как мы выпили ещё по сто, я решил, что дальнейшие возлияния могут привести к тому, что Костя с утра попросту не сможет воспроизвести в памяти наш диалог. Я попросил счёт, Костя стал упорствовать, и мне пришлось включить программу «заботливый старый товарищ, тоже бухой в говно». После всех моих «брат, нам хватит», «завтра ещё работать», «я тебя прошу как друга», «надо беречь себя – ты звезда журналистики», «не последний раз» и «я уже рассчитался, пошли» мне удалось вывести Угольникова на улицу. Там мы ещё продолжительное время обнимались и целовались, в итоге я загрузил пьяного Угольникова в машину и довёз до дома. Судя по тому, что последние двадцать минут дороги он не блевал, а наоборот, сокрушался, «как же они, суки банковские, так лихо рынок скрутили» и рассказывал мне теорию взаимосвязи мировых финансовых кризисов, операция прошла успешно.

Приехав домой в весьма нетрезвом виде, я долго бродил по квартире, натыкаясь на дверные косяки, углы и бытовую технику. В какой-то момент я зашёл в гостиную и зачем-то лёг на пол. Минут десять я таращился в потолок, пока мне не показалось, что прямо на меня падает люстра. Тогда я вынул из кармана мобильный и набрал Генку Орлова:

– Алё, Ген, ты не спишь?

– Спишь? Какой, на хер, спишь, время половина седьмого вечера.

– Да? Ахуительно… а я думал… Слушай, Гена… тут такая ситуация нарисовалась. В стране начался финансовый кризис… это просто пиздец что будет. Хуже, чем в 1998 году.

– Антон, ты бухой, что ли?

– Я? Да. Но к делу это не относится. Ты про кризис понял?

– Не очень, если честно. Может, мы завтра об этом поговорим?

– Гена, слушай сюда. То, что я пьяный, кризису развиваться не мешает. Завтра мы уже об этом не поговорим. Завтра мы про него в газетах прочитаем, сечёшь?

– Ну, да… то есть, честно говоря, нет. Поясни, что нужно-то?

– А нужно мне, Гендос, чтобы сегодня вечером маниакально-депрессивная молодёжь и студенты города Москвы договорились между собой в интернете о флеш-мобе. И завтра дружными рядами и с транспарантами в руках собрались у центральных офисов банков «Зевс» и «Альфа» на митинг обманутых вкладчиков, которым ни банкоматы, ни работники банков не выдают их законное лаве, понятно?

– Так… и что дальше? – Мне кажется, что Гена понижает голос.

– А дальше, – я тоже понижаю тон, – дальше приедут газетчики из «Коммерсанта» и телевизионщики для съёмок, понятно?

– Понятно. А во сколько собраться людям? – ещё тише говорит Гена.

– Часов в десять. Главное, я тебя умоляю, как можно больше людей, – шепчу я, – всё ясно?

– Абсолютно, – шепчет в ответ Генка, – у меня только один вопрос…

– Какой? – снова шепчу я.

– Нахуя ты шёпотом говоришь, боишься прослушки?

– Я? – говорю я уже нормальным голосом. – Да ты первый начал тональность понижать. Я думал, тебе так лучше слышно.

– Нет, Антон, тебе показалось. Или с телефоном у тебя что-то, – отвечает Гена, но слышно его действительно фигово.

– Ладно, забей. Про завтрашний митинг вопросы есть?

– Вопросов нет. Антон, ты все это мне серьёзно говорил сейчас?

– Абсолютно.

Я отключился, бросил телефон на кресло и отправился в ванную. Целый час я стоял, подставив голову струям контрастного душа. К концу сеанса ко мне даже вернулась способность чётко мыслить. Я думал о Зайцеве, финансовом кризисе, реакции Вербицкого, холодном шампанском и почему-то о зелёном горохе в стручках. Не знаю, почему вдруг захотелось гороха? Вытершись полотенцем, я пришёл на кухню, открыл холодильник и нашёл там банку кукурузы «Бондюэль». Открыл её, порезавшись консервным ножом. Непонятно кому сказал «суки, блядь», то ли производителям кукурузы, то ли поставщикам ножей. Выложив кукурузу на тарелку, я минут пять сидел, глядя на неё, и высасывал из пальца кровь. Через пять минут я бросил заниматься этой хуйней и достал пластырь. Заклеив рану, прополоскал рот водой и вернулся на кухню, чтобы наконец поесть кукурузы.

Позвонил Гена:

– Как дела, Антон?

– Нормально, из душа вышел.

– Я хотел узнать, что с завтрашним митингом?

– А у тебя что-то меняется?

– Нет… у меня всё нормально. Просто… я подумал, у тебя могло что-то измениться.

– Ген, ты меня проверяешь, что ли? Типа, я был бухой и наговорил тебе какой-то херни?

– Ну… если честно… если честно, то да…

– Гена. Я все помню. Все в силе. Главное – больше людей.

Вернувшись к столу, я всё ещё ощущал стальной привкус во рту. Есть кукурузу мне расхотелось. Я снова выругался и включил телевизор.

По РТР я застал окончание документального фильма про быт современной молодёжи – «Код 14/88». Не особо поняв, в чём суть, переключил на «Спорт», минут пять пялился на синхронное плавание, потом переключил на Восьмой канал, где шли «Новости». Главной темой дня стало интервью прапорщика Зайцева, в котором он рассказал об ужасах, творящихся в его воинской части, о том, как старший офицерский состав избиениями и угрозами жизни его семьи заставлял его торговать оружием и боеприпасами. О том, как он после продажи автомата пришёл в часть, узнал о поимке покупателей, снова был избит офицерами, но убежал и шёл по снегу двое суток, чтобы сдаться милиции. О том, какая нынче жизнь у военнослужащих, без зарплаты, без квартир и без будущего. Он рассказывал, как мечтал выполнять лучшую из мужских работ – защищать Родину. Он мечтал о наградах, а получил вместо них отрезанную ногу. Речь была хороша. Единственное, что нужно было сделать, «опростонародить» её, потому что обороты копирайтера, выпускницы МГУ, никак не вязались с обликом прапора. После этого адвокат Шварц говорил о моральном облике армейского руководства, позволяющего офицерам творить беззаконие и проч.

Когда новости закончились, я ещё часа два отвечал на звонки коллег по работе, знакомых журналистов, западных аналитиков, друзей, каких-то тёлок и просто приятелей. Кто-то ужасался происходящим, кто-то просил прокомментировать событие. Одни спрашивали, как это могло случиться, других интересовало, что дальше. Судя по вопросам, сам Зайцев мало кого интересовал. Главными тезисами были: «а по Первому-то не показали», «убил этих подлецов и врунов» и «видимо, третий срок встретим в лагере».

Ещё через час «дело Зайцева» стало самой горячей темой в блогах рунета. На втором месте в yandex.blogs.ru был страх граждан перед надвигающимся банковским кризисом.

Вот так запросто, в два притопа, три прихлопа, можно сказать, с шутками да прибаутками, мы все глубже погружали информационное поле в атмосферу страха и ненависти…