332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Залыгин » Клуб Вольных Долгожителей » Текст книги (страница 1)
Клуб Вольных Долгожителей
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 22:54

Текст книги "Клуб Вольных Долгожителей"


Автор книги: Сергей Залыгин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Залыгин Сергей
Клуб Вольных Долгожителей

Сергей Залыгин

Клуб Вольных Долгожителей

рассказ

Было время, артиллерийский генерал в отставке Желнин несказанно удивлялся: откуда и для чего нынче образовалось столько партий, движений, обществ, комиссий, комитетов, круглых столов и прочих, и прочих в том же духе организаций, которые и организациями-то нельзя было назвать, так как не было заметно никаких результатов их деятельности? По мере того как время становилось все труднее, все безнадежнее, таких грибов прорастало по России все больше и больше. Свободной для обыкновенной травки-муравки территории оставалось все меньше да меньше. От наблюдений за этим процессом возникала тоска. И чувство растерянности очень неприятной.

Но потом вот что совершенно неожиданно случилось: генералу Желнину пришло желание самому создать какую-нибудь организацию – отнюдь не международную, не государственную, не областную, не городскую, даже не общественную, без устава и регистрации, а просто кружок более или менее знакомых между собой людей не моложе семидесяти пяти лет (генералу Желнину на днях стукнуло восемьдесят два). Название этой организации (группе, кружку собеседников) он придумал такое: Клуб Вольных Долгожителей, причем эти долгожители в материальном отношении должны быть устроены более или менее удовлетворительно и, уж во всяком случае, не быть бомжами.

В чем дело, что за причина была для такого решения?

На взгляд генерала, причина была, и состояла она в следующем.

Почему это человек, старик (генерал имел в виду только мужчин, женских проблем он никогда в жизни не касался), – почему такой человек, уже никому на свете не нужный, а больше всего ненужный самому себе, покорно ждет дня своей смерти – дня, который будет определен деятельностью бактерий его собственного организма? Что за подчиненность такая? Что за рабство? Что за абсурд?

Генерал Желнин всю жизнь провел в командовании одними людьми, младшими, и в подчинении старшим командирам, но при чем здесь бактерии?

И вот, собираясь изредка в доме генерала Желнина, члены Клуба собеседовали, доказывая, что человек, тем более пожилой, имеет полное право, несмотря на общепринятые нормы поведения, распорядиться своей жизнью так, как он хочет. Хочешь жить и дальше – живи, твое хозяйское дело, но если не хочешь, если время, в котором ты живешь, тебе до чертиков надоело, опротивело, не укладывается в твоем сознании – тогда умирай своими собственными, а не бактериальными силами и средствами...

Больше того – члены Клуба могли оказать тебе пусть и небольшую, но материальную помощь (похороны), не говоря уже о моральной помощи. Моральная сама собою разумелась.

Почему Клуб назывался "вольным"? А вот по этому самому: его члены оставляли за собой право самостоятельного и независимого решения – никто ими не распоряжался, никто ими не командовал.

За рекой стояло одинокое облезлое девятиэтажное здание – пансионат для престарелых. Вот это была тюрьма так тюрьма, насилие так насилие!

Там пенсионеров ненавидели и в то же время заставляли жить: кормили жидкой кашицей, чтобы сохранить жизнь, спать заставляли по отбою и на кроватях без простыней, на подушках без наволочек, койка стояла там к койке, не продохнуть, в двухместных палатах жили по трое, а то и по четверо, и командовали ими без конца: "На обед", "На ужин!", "Вставать!", "Ложиться спать!". Как в казарме. Но в казарме все это относилось к молодежи, к парням, парней воспитывали, приучали к мысли о смерти на войне, а применительно к хромым и убогим старикам это было унизительно! Их-то к чему приучали?.. Какие-то сестры, уборщицы, сиделки, какие-то дамы из администрации пансионата заходили, должно быть, специально покомандовать. А то лифтерше подваливала благая мысль – выпить, и старики ходили друг к другу по палатам, собирали гроши на поллитру сердитой лифтерше.

В армии увольняют в шестьдесят лет, а сюда помещают и в восемьдесят.

Двое из Клуба Вольных побывали в том пансионате, они рассказывали, как там и что. Как туда рвутся тысячи стариков, а им отвечают: "Вот вас тысячи желающих, а в пансионате умирает всего человек пять в месяц – где взять свободные места? Скажите, пожалуйста, – где?.."

Стариков, которых можно было освободить от такой судьбы, обязательно надо было освободить, вот генерал Желнин и старался.

У генерала Желнина был свой дом, двухэтажный, он выстроил его вскоре после войны. Каменный. Первый этаж строили еще пленные немцы, второй, деревянный, – русские солдатики-стройбатовцы. Дом занимали теперь семьи двух генеральских дочерей, а его собственностью дочери признавали только две комнаты окнами во двор: большую, "кабинет", и маленькую со скошенным потолком, спальню. В эти комнаты и дочерям, и зятьям, и внукам вход был разрешен только по вызову – никакой личной инициативы.

Желнин любил стоять у правого окна своего "кабинета", под портретом маршала Жукова, и внимательно вглядываться в знакомую-знакомую картинку: небольшой дворик с металлическим гаражом зеленого цвета, ветхая оградка, за которой находился тоже небольшой огородик, небольшой, но четко поделенный деревянными кольями на Ленкину и Нинкину половины.

И для чего было вглядываться? Ничегошеньки новенького, все известно, все зримо до мелочей, до какой-то даже противности, за которой стояла неизвестность. А в неизвестность всегда, волей или неволей, внимательно вглядываешься – уж так устроено.

Три раза в день – на завтрак, обед и ужин – Желнин выходил к дочерям, то к одной, то к другой, говорил "здравствуйте", иногда "добрый день" и, поев, уходил. Своих зятьев он попросту не замечал, имен их, кажется, не знал, как, впрочем, и имен внуков, хотя изредка и трепал мальчишек по головам: "Ну как жизнь, сорванец?"

Жена генерала умерла от рака давно, лет двадцать тому назад, но и в ее бытность порядок был примерно такой же.

Сам генерал Желнин был фигурой несколько странной, но явно скроенной под военную форму: высокий, стройный, с продолговатой и совершенно лысой головой, только на затылке виднелось что-то такое седенькое. Походка у него сохранилась строевая и совершенно не соответствовала нынешнему его одеянию: шлепанцы, широкие пижамные штаны и гимнастерка более или менее военного вида.

Еще в "кабинете" над письменным столом висела генеральская фуражка, иногда он ее надевал, и лысая голова его, да и весь он сразу же преображались, приобретали иное, вовсе не пенсионное значение, и "кабинет" тоже становился похожим на кабинет: посередине большой письменный стол с географической картой СССР и упомянутой фуражкой над ней, на левом краю стола – глобус. На правой боковой стене – фото покойницы жены, женщины простенькой, но отнюдь не глупой, на стене слева, рядом с входом в спальню, – таких же размеров фотопортрет маршала Жукова.

Еще вдоль одной стены, напротив окон, – три книжных шкафа и столик с пишущей машинкой, биноклем, логарифмической линейкой и телефоном.

Если бы не портрет жены, "кабинет" больше всего походил бы на штабное помещение, хоть и заброшенного в тартарары, воинского подразделения. Иначе и быть не могло – генерал Желнин всегда был и оставался человеком армии. Когда-то, во время Гражданской войны, он был сыном полка имени Троцкого, затем кончил военное училище, служил заместителем командира батареи трехдюймовок, потом был посажен, но ненадолго – вскоре же освобожден (вероятно, в одно время с будущим маршалом Рокоссовским) и направлен в действующую армию. Войну кончил в Австрии, там он пробыл еще почти два года после войны, неплохо знал немецкий.

Затем он служил в штабе одного из центральных военных округов, некоторое время – в конструкторском артиллерийском бюро, но это – недолго, хотя у него и обнаружились конструкторские способности, но он рвался в строевую службу (к удивлению высокого начальства), к штабам же относился равнодушно: "Что они там знают и что видят – в штабах-то?"

В свое время, работая в конструкторском бюро, Желнин показал себя неплохим инженером и даже почувствовал вкус к делу, но тогда ему казалось, что вслед за войной, окончившейся в 1945 году, вот-вот начнется еще какая-никакая, а война, за ней еще и другие войны; в таком случае, вопрос о том, куда идти и чем заниматься, для него не возникал. Войну он считал не то чтобы своим природным призванием, но своей неукоснительной обязанностью. Без рассуждений – почему война, для чего и чего ради.

Раз, редко – два раза в месяц в "кабинете" генерала собиралось человек двадцать, а то и побольше членов Клуба Вольных Долгожителей, тогда внуки, а иногда и внучки приносили сюда стулья со всего дома, а также кое-какие малые закуски: бутерброды, рыбу, жареное или вареное мясо, реже – гречневую кашу с молоком. Кое-что выпить – более чем в ограниченных размерах доставляли сами участники Клуба. Но это – не обязательно. Обязательными были в руках всех пришедших записные книжки, вернее – общие тетради с записями, которые человека два-три зачитывали перед аудиторией. Шепотом же, просто тихим голосом здесь говорилось и о том, кто и какими средствами ухода из жизни располагает.

У генерала Желнина на полочке над кроватью находился деревянный, с резьбой коробок, в коробке – пакетик, в пакетике – таблетки, у агронома Сивцова – что-то растительное, филолог Ямин предпочитал газовый вариант... Ямин вообще выступал в Клубе с идеей построить в городе общедоступную газовую камеру, которой мог бы воспользоваться каждый желающий, заявив о своем намерении не менее чем за месяц. Это служило бы доказательством надлежащей обдуманности поступка. Нужно было, по Ямину, предварительно внести небольшую сумму денег и предоставить медицинскую справку о состоянии психики претендента.

Ямин видел в своем проекте высшую логику и высший гуманизм, свойственный двадцатому веку. Если не в двадцатом, так в двадцать первом веке такой порядок вещей обязательно будет общепризнан, но кто-то должен положить ему начало. Этим кто-то и был, по мнению Ямина, Клуб Вольных Долгожителей.

Да, день первых похорон ушедшего из жизни члена Клуба был фактически днем рождения Клуба: осенний, с легким, все еще ярким солнышком, с ветерком, время от времени пошевеливающим уже пожелтевшую листву кладбищенских берез, – все это делало окружающее пространство каким-то более ясным и понятным, а глубину неба гуще и синее.

Одноклубники стояли плотно, все они вот уже недели три, месяц угадывали, кто будет первым. Первым оказался бывший учитель рисования (без нескольких дней восемьдесят лет) из весьма многочисленной и уже потому несовременной семьи, родственников было на похоронах довольно много, дети и опять же старички, но людей среднего возраста – никого. Старички не без зависти поглядывали в гроб, детям хотелось шалить, но они сдерживались, вся природа вокруг, да и люди были немного ненастоящими, походили на рисунок покойного учителя рисования, а для всех членов Клуба это было как бы генеральной репетицией хорошо и благородно задуманной пьесы. О благородстве одноклубникам надо было помалкивать, даже друг перед другом, но тем сильнее было это чувство: все правильно, вот так и надо жить, а главное, вот так и надо умирать, как постановил Клуб. Пройдет немного времени, и человечество усвоит этот замысел. Это вам не коммунизм, это – истина. Учитель рисования, первым из членов Клуба покончивший с собой, – это вам не Ленин-Ульянов, который жил в беспамятстве чуть ли не два года, забыв таблицу умножения.

Только-только засыпали могилу, пошел дождь, кто имел, раскрыли зонтики, несмышленые дети не без шума старались уместиться вдвоем-втроем под одним зонтиком. Клубный замысел выдержал первый экзамен, первые учебные маневры прошли с оценкой по меньшей мере "хорошо".

Появилась уверенность, что это вполне возможно: умереть в здравом уме не самооплеванным и не самообписанным – не так, как на боевом посту, но все-таки.

Уверенность в наше время очень важная: когда все свое прошлое ты сам ставишь под мучительное сомнение, а настоящее даже и сомнению тому не поддается, настолько оно глупо, настолько оно фарисейское и никак не определено (разве только в воровском смысле), настолько в нем много жертв с применением оружия и без – просто-напросто от голода и нищеты.

Одним словом, уверенность эта приближала генерала Желнина к тому месту в жизни, которое он называл "боевым постом".

За какой-нибудь последующий год-полтора первый маневр повлек за собой вполне реальный результат – еще три столь же сознательных и достойных смерти. Все три как по писаному приходились на осень, но на похоронах уже не было прозрачной желтизны кладбищенских берез учителя рисования – куда-то исчезла, несмотря на то что все члены Клуба ее ожидали.

Тем не менее члены Клуба обязательно примеривали каждое подобное событие к себе: "Вот он решился, а я почему все еще чего-то жду? Чего, спрашивается?"

Вечером каждого похоронного дня члены Клуба собирались на жилплощади генерала Желнина и тут старались заслушать и запомнить наиболее значительные сообщения (можно было сказать – и доклады).

Речь шла, например, о том, что природа едва ли не всех живых существ на земле одарила огромным жизненным потенциалом. Так, срок жизни человека, если он будет жить нормально, в нормальных условиях, разумно пользоваться данным ему потенциалом, может составить в среднем двести лет; выходит, и сегодня в России среди нас могли бы быть и Достоевский, и Толстой, и Вавилов – мало ли еще кто? Может быть, сам Пушкин? Вот только вряд ли они были б счастливы... Единственным выходом для них было бы разве что членство в Клубе Вольных.

Но никого из них нет – давно умерли. И это правильно, это куда как разумно, потому что разум человека не может существовать в двух, а то и больше исторических эпохах: новые эпохи его не принимают, а он не принимает их, как они того заслуживают. Или представить себе, будто Сталин жив еще и сегодня. Что бы тогда было?

Но это только часть проблемы, может быть, и не самая главная, самая главная – чисто демографическая: будь средняя продолжительность жизни человека и в самом деле двести лет, сколько бы сейчас исчислялось людей на Земле? И как бы они делили между собой земные блага, всю, как есть, природу в ее пространстве и времени? Да человечество давным-давно изничтожило бы и природу, и само себя!

Поэтому ученые, которые ставят перед собой задачу продления жизни человека, тем более те, кто мечтает и утверждает, что вполне возможно бессмертие, – это не кто иные, как аферисты, бессмысленные и вредные (филолог назвал несколько имен). Образ жизни, а значит, и ее продолжительность именно такие, которые позволили человечеству просуществовать несколько миллионов лет, – вот что надо понять и принять как нечто самое главное.

Почти никто из людей этого не понимает...

Говорилось в такие поминальные вечера и о том, что хорошо бы Клубу издавать журнал с разъяснениями своей позиции – но это дело бесполезное: кто-то будет такой журнал читать? Кто субсидировать? А если и будет? Да кто нынче придает значение чьим-то точкам зрения, при том, что собственной точки зрения на вопросы существования современного человека ни у кого нет? Всякого рода склоки, аферы, убийства и зрелища – дело другое, тут и печать, и телевидение, и радио, и правительство находят себя и очень гордятся самими собой.

Генетик (по фамилии Расторопнов) говорил обо всем этом живо, с увлечением, бурно жестикулируя, его слушали с вниманием. О сегодняшних похоронах никто не говорил ни слова.

Заслушивались и такие доклады: бывшего агронома на тему "Почва и человечество", бывшего профессора медицины Кулебякина "О перспективах развития СПИДа и сопутствующих ему заболеваний".

Генерал Желнин, тот писал к "своему дню" доклад "Россия и Европа". Он уже одного из своих коллег подготовил к прочтению этого доклада – тоже бывшего военного, подполковника в отставке Замятина (семьдесят семь лет было подполковнику).

В своем докладе генерал утверждал спасительную роль России для Европы: от татаро-монгольского ига Россия Запад спасала, от шведов спасала, от Наполеона спасала, от немцев – в войнах 1914 – 1918 и 1939 – 1945 годов спасала.

В те годы Запад не знал, как Россию благодарить, искал ее союзничества, но даже и Священный союз был Западом предан. История, настаивал генерал Желнин, подтверждает установку Клуба: кому-кому, а русскому человеку нет никакого смысла жить долго. Только для того, чтобы слушать поношения коварного Запада?

Правда, русский человек того заслуживает: семьдесят лет строил социализм, разрушал капитализм, а того больше – свою собственную страну, уничтожал миллионы и миллионы соотечественников, а вот уже девять, почти десять лет как разрушает социализм, строит капитализм и (по Константину Леонтьеву) будет занят этим делом примерно лет двести. Не дай Бог дожить! Генерал Желнин писал об этом в своем докладе дотошно, со всею свойственной ему серьезностью.

Ведь это надо же, под какой звездой все они, "вольные", родились! Звезда была рукотворной, куда там небесным или другим каким-то силам: Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин. И вот уже, едва научившись говорить, русский человечек знал и мог объяснить смысл жизни: уничтожение частной собственности и тем самым достижение идеальной справедливости. И куда там всем предшествующим поколениям, всем на свете книгам, пророкам, религиям и учениям!

Любые жертвы ради этой цели допустимы и разумны. Этой цели отныне подчинен сам разум. Прежде было неизвестно – для чего он существует-то, разум-то?

Но чуть ли не в один день выяснилось: вышла ошибочка, частная собственность – это и есть двигатель не только прогресса, но и всей жизни как таковой, а ни один из пяти лучей государственной Звезды не показывал в ту сторону, где лежит правильная жизнь.

Такая история!

Никто эту историю себе и не представлял, а все, почти все, потащили в райкомы заявления о выходе из коммунистической партии.

Участники Клуба Вольных Долгожителей пережили эту историю и физически и духовно, им вообще стало не до истории, им бы закуточек какой-никакой, где история не нужна, а нужна только пусть крохотная, а все-таки подставочка под жизнь.

Такой подставочкой опять-таки оказался Клуб, в котором никто ни у кого не спрашивал, когда он подал заявление о выходе из КПСС и подал ли.

Вообще, на светлое будущее члены Клуба не рассчитывали, так же как и на загробную жизнь, – все "вольняшки" были убежденными реалистами, все исходили из своего собственного жизненного опыта. Немалого, но уж никак не философского.

То, что происходило нынче вокруг в государстве – воровство, взяточничество, чубайство и зюгайство, – они не понимали. Пытались, усердствовали – ничего у них не получилось. Вот они и бросили это беспутное и даже презренное занятие под названием "будущее", а самым подходящим занятием для них стали рассуждения в Клубе, самом подходящем для этого месте: в "кабинете" и спальне-каморке со скошенным потолком. Вид из-под этого потолка – во двор. И сам хозяин тоже полностью соответствовал целям и задачам Клуба, или, как его иногда еще называли, Общества.

Право же, здесь была отдушина, крохотное, а все-таки оконце в мир из душной и безобразной действительности, в которой все они нынче жили. Содрогались, проклинали, а все еще жили.

Спрашивается, зачем столько лет жили-то? Чтобы с головой окунуться в грязную современность? Их же руками созданную?..

Проговаривая нынче смерть вдоль и поперек, "вольняшки" становились ближе к жизни и своей, личной, и государственной. Затем и к всеобщей, земной.

Аскетизм имеет свой собственный уют; здесь, в квартире генерала Желнина, такой был: малотребовательный, малопредметный, но очевидный. Необходимый в силу своей очевидности и своего неизменного порядка.

Да, члены Клуба Вольных Долгожителей были атеистами, не верили ни в загробную жизнь, ни в существование какого-нибудь другого Разума, кроме человеческого, собственного в том числе, причем собственный порождал в них и определенные душевные качества: любовь к своим детям, склонность к размышлениям в некотором роде духовным, некое чувство близости друг к другу. Членство в Клубе было для них, если на то пошло, верой и братством. Конечно, строго лимитированным.

Без лимита обойтись было нельзя, причем представления о лимите были у всех более или менее одинаковыми, а это уже обеспечивало почти что братское единомыслие.

На жилплощади генерала Желнина члены Клуба чувствовали присутствие мужского, бывалого и мужественного, духа, и даже что-то от Пушкина, от пушкинских времен, когда мужчины запросто стрелялись на дуэлях: вечером танцевали на балу с одними и теми же красивыми дамами, потом ссорились и на другое утро где-нибудь в ближайшем пригороде, чтобы не затрудняться долгой ездой (зря не утомлять лошадей) и быстренько вернуться к завтраку, стрелялись. Стрелялись то насмерть, с расстояния двадцати шагов, то для порядка. (Надо сказать – неплохой порядок.)

Нынче дуэлей не было, нынче из-за угла с помощью киллера убить было модно, хоть и просто, а дуэль – это нынче смешно и нелепо, так что нечто пушкинское присутствовало только в сознании членов Клуба. Они об этом знали, это их ничуть не смущало: они ведь не были ни пропагандистами, ни агитаторами. Они знали только, что в пушкинские времена мужчины, оказывается, умели лучше общаться со смертью. Вот и в нынешние находились те, кто у них подучивался.

Не так давно в Клубе было заслушано сообщение одного из его членов, сравнительно еще молодого (76 лет) филолога Константинова, профессора и члена каких-то там современных академий, на тему о том, как надлежит жить, если жить не хочется.

Филолог был маленький, полненький, беленький, с порядочными усами, говорил четко, раздельно, по-лекторски правильно, в сознании своего, еще не устаревшего, достоинства. Выходило – жить до семидесяти пяти надо так, как будто жить очень хочется. Делать такой вид, ибо вид очень мало, а то и вовсе не отличается от жизни. В семьдесят пять надо вступать в КВД. С момента вступления в Клуб уже не жизнь играет тобою, а ты ею: то есть опять-таки живешь в сознании, что каждую минуту способен умереть.

Членство в Клубе приносило некую благодать, успокоение (временами почти покойницкое), чаще же что-то вроде чувства омоложения, даже детства.

Среди членов Клуба были и люди, человек пять-шесть, которые при Горбачеве и при Ельцине занимали высокие правительственные посты. Они говорили о себе: "экономисты". Еще говорили, что со времени вступления в Клуб перестали волноваться, ругать нынешнее правительство и рады тому, что погрузились в разработку самых высоких и гуманных проблем. Что теперь в их окружении нет ни взяточников, ни взяткодателей, ни злостных интриганов только порядочные люди.

В Клубе эти люди проходили как бы очищение. "А вот когда я был членом правительства..." – все-таки говаривали и они. Негромко, скромно, даже с чувством пусть и небольшой своей вины, а все-таки говаривали.

Был среди "вольняшек" и литературовед: среднего росточка, ничем не приметный, он знал наизусть такое множество стихов классических и современных поэтов, что на каждую фразу собеседника мог стихом и даже целым их сборником ответить.

Узкой же своей специальностью Гордеев – такая у него была фамилия считал творчество Шукшина, может быть, потому, что Гордеев с Шукшиным были земляками, из предгорий Алтая.

Однажды Гордеев принес на заседание Клуба и повесил на стену желнинского кабинета ватманский лист бумаги, расчерченный на пятнадцать разновеликих четырехугольников. Дело оказалось вот в чем: на днях Гордееву приснился сон, будто Шукшин объяснил ему самого себя, свое творчество от начала до конца по пятнадцати пунктам, но – при своей-то памяти – Гордеев запомнил только четыре последних пункта. Соответственно он заполнил четыре клетки в нижней левой части ватмана, остальные пункты, Гордеев надеялся, будут ему со временем вспоминаться, и тогда пополнится записями ватманский лист. Если этого не случится в ближайший год, тогда он обязательно умрет.

Пока же в четырехугольничке двенадцатом было записано: "Пиши, пока молодой. Под старость голова будет до отказа заполнена всяческими замыслами, ни один из которых так и не будет реализован по-настоящему".

Запись тринадцатая гласила: "Выдающиеся личности сделаны из разных материалов: гипса, мрамора и бронзы. Гипсовые могут быть не менее значительными, чем бронзовые, но при падении разбиваются в пыль; мраморные разбиваются на куски, которые можно собрать, посадив на клей или штыри. Бронзовым – не делается ничего: ну, ввинтил в шею какой-нибудь винтик и насадил на винтик голову – все дела".

Запись пятнадцатая: "Человек не может думать совсем"по-другому" и по-новому, он может думать по-другому, но в том же направлении".

Присутствующие отнеслись к труду Гордеева иронически: "Делать нечего этой самой литинтеллигенции!" И, кажется, один только генерал Желнин воспринял это дело как дело, хотя и не был согласен с Шукшиным-Гордеевым: "Вот и Россия была одной из двух-трех главных вооруженных держав мира. Рассыпалась. Теперь ее истинная роль в истории диаметрально противоположна – быть главным фактором разоружения на Земле. Такой роли еще не играла ни одна страна". И генерал пожелал успеха литературоведу Гордееву: пусть бы припомнились все до одного пункты его сна о Шукшине, пусть бы он пожил еще сколько-то годков – кому плохо? Здоровьишком Гордеев вроде бы не страдал, лет ему всего-то семьдесят шесть. И мертвому Шукшину тоже было бы неплохо, если бы Гордеев пожил еще. И генералу Желнину было бы интересно: он любил Шукшина, а раз так – значит, у России все-таки маячит перспектива. Неплохая. И, конечно, историческая. Обеспеченная благодарностью со стороны человечества. (Без этого России не спится, не живется.)

Однако уже после третьих клубных похорон наступил период затишья: члены Клуба собирались, обсуждали интересующие их темы, ругали жизнь – ее нельзя было не ругать, все старились, но мало кто умирал по собственному желанию.

Каждый ждал своего дня, и вот один из них дождался: генерал Желнин схватил тяжелое воспаление легких с какими-то там, должно быть, бактериальными осложнениями.

У генерала Желнина отлегло от сердца. Теперь он в любой момент протянет руку, достанет с полочки над головой небольшой деревянный, с резьбой коробок, из коробка пакетик, из пакетика таблетки – и вопрос исчерпан: путь бактериям перекрыт. Все-таки стимул – неплохая штука. А воспаление – это тот самый стимул. Неплохо.

Но тут вот еще какой фактор: дочери Нинка и Ленка были друг на друга злы как собаки и обе отцом очень недовольны: почему он еще при жизни не произвел раздела недвижимого имущества (то есть двухэтажного дома).

Злы друг на друга они были чуть ли не со дня своего рождения, они вечно что-то между собой делили: мать делили, кукол делили ("Моя!" – "Нет, моя!"), позже делили обувь, поскольку размер у них был одинаков, женихов делили, а что касается жилплощади генеральского дома, так тут каждый квадратный сантиметр был спорной территорией. (Что-то вроде Чечни, кажется.)

Вот и сейчас: они не того испугались, что отец вот-вот умрет, а того, что он умирает, не подписав документов о разделе дома. В частности, тех двух комнаты и комнатушки, которые генерал считал своим личным и ничьим больше недвижимым имуществом.

– Ну, сделайте вы эти две комнаты общими, и только! – посоветовал уже слабым голосом дочерям генерал Желнин, на что они ответили:

– Что ты! Что ты! Да мы тут горло друг другу перегрызем, на общей-то жилплощади!

Нинка и Ленка были более или менее одинаковыми, но считали себя совершенно разными: Нинка была рождена, когда Желнин был солдатом (впрочем, он был в то время старшим лейтенантом), а его жена – солдаткой, Ленка же когда Желнин был полковником, а мать – полковничихой.

Кроме того, Ленка ненавидела старшую сестру за то, что та родилась девочкой, она знала, что родители ставили на мальчика, и тоже страстно хотела покровительства старшего братца, чтобы быть под его опекой; мечтала, как к брату будут приходить приятели-одноклассники, а она с ними танцевать.

Нинка же, та мечтала быть воспитательницей братика – сперва малыша, а потом более или менее взрослого молодого человека. Отсюда и взаимная неприязнь – постоянная, устойчивая. Даже и так бывало, что именно в этой неприязни заключался смысл их жизни.

Отец относился к дочерям одинаково, разницу в возрасте и ту не учитывал. Каждую неделю он заслушивал их отчеты: как идут дела в школе (позже – в институте). Если дела шли хорошо, он говорил:

– Молодец! Сознательная!

Если дела шли неважно, он спрашивал:

– Ну, подумай, где твоя сознательность?

С женой Татьяной отношения у него были ровные-ровные... (Татьяна вышла из колхозных доярок и стеснялась этого.) Только однажды Татьяна наболтала в кругу своих знакомых полковниц и генеральш чего-то лишнего, и это повлияло на карьеру генерала.

Желнин сказал ей:

– Вот что, Татьяна Григорьевна! Теперь, если кто-то из моих приятелей зайдет на чашку чая, ты нам эту первую чашечку наливаешь, а сама уходишь и больше не показываешься. Поняла?

Дом генерала Желнина был его крепостью, которую он готов был защищать уже на дальних подступах.

Был случай: генерал на улице, где-то метрах в ста впереди себя, увидел своих девочек в окружении мальчишек, которые к тому же больше, чем следовало, размахивали руками.

Недолго думая Желнин вынул из кобуры револьвер и выстрелил в воздух. Мальчишки исчезли как дым, сестренки остались стоять, как стояли, неподвижно и уже безмолвно.

Генерал не видел ничего неестественного в своем предупредительном выстреле, Ленка была в восторге, Нинка плакала:

– Что теперь в школе-то скажут? Кто со мной захочет танцевать?

Мать удивилась переживаниям дочерей:

– Но ведь он же никого не убил? И даже не поранил?

Домом для генерала Желнина всегда был не только собственно дом, но и та воинская часть, в которой он служил.

Он умел подчиняться вышестоящему начальству, но и среди тех, кто подчинялся ему, дисциплину наводил безупречную. Офицерам в своем присутствии даже спорить не разрешал: уйдите из помещения, там поспорьте, четко сформулируйте свои мысли-предложения, а потом уж приходите и толково, кратко, стоя "смирно" излагайте материал – тут он и решит, кто прав, а кто ошибается, может быть, даже ошибается глубоко.

Видимо, по причине таких порядков у генерала Желнина всегда были прохладные отношения с политотдельцами. Если бы не эта прохлада, Желнин, конечно, дослужился бы и до более высоких званий и должностей.

При всем при том среди офицеров считалось большой удачей служить под командованием Желнина, и он знал это и даже вмешивался в их судьбы:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю