355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Синякин » Партактив в Иудее » Текст книги (страница 1)
Партактив в Иудее
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 03:29

Текст книги "Партактив в Иудее"


Автор книги: Сергей Синякин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Синякин Сергей
Партактив в Иудее

Сергей Синякин

ПАРТАКТИВ В ИУДЕЕ

Анонс

Невероятные события в славном городе Бузулуцке продолжаются...

Местный партактив, оказавшись в Иудее две тысячи лет назад, пытается решить мировые проблемы бузулуцкими методами и изменить ход истории. Как вы думаете, что из этого выйдет?

Нечто странное и уму непостижимое произошло вдруг ни с того ни с сего в районном центре Михайловка. Опустилась с неба сфера и закрыла весь город... Что это? Козни нечистой силы, происки спецслужб, а может – долгожданный первый контакт с инопланетной расой? И каково это – испытать на собственной шкуре злую ласку звездной руки?..

Я – православный коммунист!

Батько Лукашенко

Глава первая,

в которой легионеры мирно сидят и беседуют у ночного костра в ожидании ужина, а рыбаки становятся ловцами человеков

Потрескивали сучья в костре.

Пламя высвечивало лица собравшихся у огня; сизые, медленно тускнеющие угли ало и жарко вспыхивали от порывов знойного ветра, а в темном закопченном медном котле клокотало закипающее варево; запах, впрочем, был довольно неаппетитным, только участник походов мог распознать лезущий в ноздри дух курдючного бараньего сала, которое медленно таяло в распаренной пшенице. Кашевар зачерпнул из котла черпаком, подув на варево, попробовал его и одобрительно заворчал, облизывая пальцы.

Как мало надо человеку для счастья: покой и ожидание позднего ужина, скрашенные вечерними беседами с друзьями и боевыми товарищами. Иной скажет: разве в том счастье? И будет не прав. Разве оно в том, чтобы ловить опасных сикариев на дороге Галилеи? Или в том, чтобы собираться в очередной поход, в котором без труда можно сложить буйную голову за славу своего цезаря? Нет, дорогие читатели, истинное счастье как раз и кроется в непрочных и коротких промежутках между кровавыми бурями. Но к этому обычно воины приходят после множества битв, если, конечно, остаются живыми.

От извилисто вытянувшегося в небесах Млечного пути оторвалась звездочка и покатилась к горизонту, оставляя во тьме ночи светящийся оранжевый след.

– К-корнелий, – сказал бритый легионер, вытягивая ноги, затянутые в кнемиды. – К-караул к-караулом, а жрать все равно х-хочется. С-сходи к рыбакам, п-попроси рыбки.

Один из сидящих у костра легионеров коротко и невесело засмеялся.

– К этим рыбачкам, – сказал он, – в одиночку и подходить страшно. Глазом моргнуть не успеешь, как тебя навсегда успокоят на дне Галилейского моря. Ты этих рыбачков видел? Рожи разбойные, глаза бегают... Таким на дороге купцов шарашить, а не сети из воды тянуть!

Тот, кого назвали Корнелием, неторопливо встал, лениво потянулся, почесался и снова сел. Круглое лицо его выражало спокойствие и ленивую убежденность в том, что просьбу товарища выполнять не следует ни в коем разе. Вот приказ, это другое дело, слава Марсу, что бритоголовый в начальники не выбился.

– Да и нет рыбачков-то, – сказал он хрипловато. – Вон их лодки на берегу сохнут. Смылись рыбачки и сети на берегу побросали.

Легионеры, не сговариваясь, посмотрели на берег, где на песке бесформенными темными пятнами чернели две лодки. Рыбаков рядом с лодками и в самом деле не было видно.

– Я же говорил, разбойники! – обрадовался невысокий, плотный и от кривоногости похожий на пресноводного краба старослужащий. – В шайку подались... есть тут такие, все грозятся нас кидарами закидать, ессей их Юпитер!

Бритый пожал плечами.

– Д-дорог много, – рассудительно сказал он. – А с-столбы, если п-понадобятся, вкоп-паем...

Корнелий подождал, пока гогот стихнет, и сказал:

– Про разбойников я не слышал, а вот проповедник на озере один сшивался. Худой такой, с рыжей бородкой. Все вещал, что легче верблюду сквозь игольное ушко пролезть, чем богатому на том свете счастье найти.

Легионеры оживленно загомонили, забыв даже о кипящем в котле вареве.

– Вот сказанул, – хохотнул похожий на краба Деменций. – Верблюд в игольное ушко! Он бы еще через это ушко нильских крокодилов протащил. Или Септима Горбатого!

Последняя идея сидящим у костра понравилась так, что над ней смеялись долго и всласть. Высказывались предположения, что Септиму помешало бы пролезть через игольное ушко, и, конечно, это был не горб.

– Ох, к-квириты, – сказал бритоголовый, – н-не к добру мы с-смеемся! С таким с-смехом м-мы точно Ч-черного Вс-садника накличем!

Бритоголового звали Портвинием Циском. Это был старый рубака, который побывал с легионами на всех Понтах и видел то, что большинству и не снилось. Про него так и говорили, что Портвиний Циск живет на понтах. В одном из давних боев отчаянный перс нанес Циску сабельный удар по голове, с тех пор он заикался, но баттаризмом* не страдал. Изъяснялся он четко и ясно, как и подобает римлянину.

* Это у нас головные боли, а у греков и древних римлян – батгаризм. Здесь и далее примеч. автора.

Смех смолк. Сидящие у костра делали вид, что ничего особенного сказано не было, но взгляды по сторонам опасливо бросали. Сумрак со всех сторон подползал к костру ленивым хищным зверем. В выпуклых глазах этого зверя отражались крупные и яркие южные звезды. Опять стало слышно, как накатывается на песчаный берег волна и потрескивают сучья в костре.

– Смотри – подгорит! – предупредил кашевара Корнелий и вслух подумал: – Не все всадники скоты, есть среди них и порядочные!

Корнелий Бароний в больших битвах не участвовал, но в стычках с разбойниками на дорогах Палестины и Галилеи показал себя отважным и рассудительным воином. Немало иудеев положил, с ессеями и сикариями дрался не раз и успешно, а сам пока отделывался легкими ранениями, с которыми стыдно было к лекарю обращаться – травы нажуешь да холстиной рану перетянешь, и все дела. Уже через неделю готов биться во славу Рима и божественного принцепса. Легионеры Корнелия уважали, но его замечания о порядочных всадниках встретили единодушным ропотом. Но Корнелий к тому и вел: уж лучше живых римских всадников обсуждать, чем разговаривать о ночных кошмарах, которые – тьфу! тьфу! тьфу! могли обескровить весь караул. С Портвиния Циска что взять – второгодок неумелый и к тому же дурак дураком, прости его боги, кум бени вербо!

– Это ты, братила, загнул! – ухмыльнулся Децимий. Мужик он был хороший и воин добрый, но шрам, рассекающий его лицо, красоты легионеру не добавлял, хоть и говорят, что шрамы мужика украшают.

– Порядочный всадник – это такая же чушь, как этот самый верблюд, которого проповедник через игольное ушко протягивал. Ты на нашего Понтия Пилата посмотри – они все такие и есть! Понту у них, как у цезаря, а как до дела дойдет... Децимий безнадежно махнул рукой. – Видали мы их в деле! Полные штаны отваги и мужества!

Собравшиеся у костра легионеры одобрительно загомонили. А кому не понравятся прямые и нелицеприятные отзывы о начальстве? С незапамятных времен подчиненные злословят о своих начальниках. Если бы от острого словца начальники дуба давали, некому было бы и руководить, а тем более водить легионы в бой.

– А правду говорят, что Понтий Пилат свой легион в Намибии загубил? жадно спросил Валерий Гай.

Корнелий только руками всплеснул. Да что с мальчишки взять? Дурак он и есть, самый настоящий дурак. Разве можно такое вслух спрашивать. Пусть даже ночью и у костра – нельзя таким вслух интересоваться. Пришьют государственную измену, распнут стремглав на столбе – на такой жаре долго ли выдержишь? Откуда только такие дерзкие и берутся!

Тем не менее взгляды легионеров обратились к Децимию. Капельки пота выступили на бритом лице легионера. Впрочем, кто знает, может, всему виной была ночная жара? Храброму ли воину бояться доносов?

– А вы, квириты, знаете, кто римский водопровод строил? – попытался отшутиться Децимий. – С одной стороны его строили те, кто на всадников клеветал, а с другой – те, кто эти сплетни слушал! – И Децимий натужно засмеялся, но остальные легионеры смеха не поддержали, а смотрели на Децим ия с ожиданием продолжения начатой беседы.

Децимий пожал широкими плечами.

– Мало ли что говорят! – неубедительно сказал он, но сам тон, которым воин произнес это, наглядно показывал, что видавший виды римлянин знает куда больше, нежели говорит и хочет сказать. – Ну, поговаривают, что из пустыни их всего трое вышло, – неохотно признался Децимий. – Трое из всего легиона. А с ними четверо иудеев и еще какой-то прорицатель непонятной национальности.

Легат Пилата лично знал, а тут даже засомневался. Исхудал всадник, в лохмотьях непотребных, а главное – с евреями, вот уж что уму непостижимо! Понтий и чтоб с иудеями?* Неудивительно, братки, что легат его не признал.

* Вот она, фантастика!

Легату этот предсказатель смерть предсказал. Вижу ее, говорит, в твоих глазах. Клянусь Юпитером, будет, говорит, эта смерть быстрой, неожиданной и безболезненной. И накаркал – на второй день легата молнией убило. Или у предсказателя на небесах покровители хорошие были, или сам легат чем-то Юпитера разгневал, только долбануло его, как египтянина какого... Кум бени вербо!

Сидящим у костра было понятно, почему не хочется Де-цимию что-то говорить во гнев богам. Долбанут молнией или болезнь какую по доброте своей нашлют, отмаливайся потом, бегай с дарами к весталкам, а простят тебя боги или не простят, тут бабушка надвое сказала.

– А Понтий? Говорят, он у принцепса на аудиенции был? Почему принцепс его в Иерусалим прокуратором направил?

– А бык его знает, – снова пожал плечами Децимий. – Может, те самые иудеи, с которыми он из пустыни вышел, Понтию и ворожили. Вроде бы сам принцепс сказал: если ты в пустыне с евреями общий язык нашел, то, значит, прямой путь тебе в прокураторы Иудеи.

– А иудеев куда? – поинтересовался кашевар, снова ловко пробуя варево из котла. Судя по тому, как он это делал, данное вмешательство в процесс приготовления пищи было последним и окончательным.

Народ у костра с жадным любопытством посмотрел на кашевара. Тот еще раз попробовал варево и удовлетворенно кивнул. Взгляды легионеров снова обратились к Децимию. Не то чтобы людей судьба иудеев интересовала, все ждали, как Децимий выкрутится. Выходит, интересовался он судьбой нынешнего прокуратора Иудеи, раз такие тонкости знает.

– Да мне-то какое дело? – удивился Децимий. – В рабство, наверное, продали в Египет. Или в школы гладиаторские отправили. А прорицатель, говорят, целую кучу банума* всякого нажил, аргентарии в его кримене не переводятся... Ловок, говорят, скотина, объявил недавно, что в Галлии волнения будут, тут эти самые волнения и начались, словно он сам среди галлов недовольство сеял.

* Разумеется, что наживать можно только имущество. Аргентарии же вообще в переводе не нуждаются.

– У н-нас т-тоже один г-гаруспик был, – сказал Порт-виний Циск. В-вытащит к-кишки из ч-черного к-козлен-ка, п-палочкой в них поковыряется и все к-как есть р-разло-жит. Б-без обмана у него в-все п-получалось, в с-самую т-точку он всегда п-попадал. Умный, с-сволота, к-как Аристотель. С-скажет, что Гней С-септимий Абиск в б-бою п-погибнет, з-значит, можешь и не д-дергаться, голову убережешь – в с-спину с-стрелу п-получишь!

Все замолчали. С востока встала огромная желтая луна, освещая равнину и пыльную дорогу. Длинные тени бродили по равнине. Разговоры о смерти навевали печаль и тоску.

– Хватит философствовать! – сказал кашевар, ловко подхватывая котел с бурлящим варевом двумя мечами. – Ишь Платоны с Диогенами выискались. Бочки вам не хватает! Давай к столу! Не греки, чтобы головы себе глупыми рассуждениями забивать!

Отложив споры, легионеры возбужденно и весело загомонили – дух от котла шел сытный и наваристый, тут уж действительно некогда было философствовать: как говорится, в большой фамилии... Дальнейшее поймет без перевода любой служивший в армии или бывший студентом, а то и просто родившийся в многодетной семье. Если и щелкал чем-то существенным по молодости лет, то быстро от этой пагубной привычки излечился.

А вставшая над миром луна заливала призрачным желтым светом окрестности Галилейского моря, выхватывая из тьмы пять фигурок, пылящих по дороге к Иерусалиму. Если в империи все дороги ведут в Рим, то куда они могут вести в Палестине? И будь наш слух, читатель, поострее, мы, несомненно, услышали бы, как один из пылящих по дороге путников говорит товарищу:

– Я тебе, Семен Зеведеевич, так скажу: души людские улавливать – это тебе, понимаешь, не сети в озере мочить! Тут, дружище, иная сеть требуется информационная, жаль, что нет ее у нас. Ну ничего, обойдемся без средств массовой информации. Будем, как говорится, сеять разумное, доброе, вечное... Научу я вас быть ловцами человеков.

Глава вторая,

которая рассказывает о том, как в город Иерусалим входит караван, и о событиях, происходивших в городе, и повествует о том, как просто вступить в преступный сговор

Караван вошел в город Иерусалим через Навозные ворота. Миновав убогие лачуги ремесленников, караван свернул к Рыночной площади и, не добравшись до нее менее квартала, остановился у постоялого двора. Караван состоял из четырех усталых и оттого равнодушных к окружающему верблюдов, на которых громоздились тюки с поклажей, и пяти ишаков с сопровождающими караван торговцами и погонщиками. Дорожная охрана из поклоняющихся скарабею кочевников в город въезжать не стала. Получив от хозяина каравана оплату, кочевники хлестнули лошадей и исчезли в дышащей знойным маревом пустыне.

В Иерусалиме стояла жара. Нищие, просящие милостыню у ворот постоялого двора, так же напрасно искали тень, как безуспешно искали ее жирные мухи. От жары мухам не хотелось летать, и они только ползали, тщетно пытаясь укрыться в складках лохмотьев, составляющих одежду нищих.

Верблюды тут же плюхнулись в пыль около постоялого двора и равнодушно смотрели на мир, пережевывая свою вечную жвачку. Оставив людей охранять товары, караванщики прошли на постоялый двор. Вели они себя довольно бесцеремонно, локтями в толпе работали усердно, но почтение к власть имущим и сильным мира сего сохраняли. Про таких обычно говорят, что жизнь их била и учила не на одной дороге и не в одном городе. Морды у караванщиков были хмурые, сразу было видно, что на дорогах Малой Азии им лучше не попадаться. Купить они у тебя ничего, конечно, не купят, но и с товарами тебя не отпустят.

В харчевне постоялого двора было немногим прохладнее, чем на улице. Караванщики потребовали жареной баранины, зелени, сыра и вина и сели загрубым столом, сбитым из широких толстых досок. Уже этим они отличались от местных жителей, предпочитающих есть сидя, поджав ноги под себя, а тем более от римлян, которые в харчевни подобного сорта заглядывали редко, а если и заглядывали, то немедленно требовали зерблюжьих одеял и подушек.

Хозяин постоялого двора проводил караванщиков, сделавших щедрый заказ, на чистую половину. Нельзя же было вести денежных караванщиков туда, где играли в кости и шумно ссорились нищие и бандиты, представляющие иерусалимскую клоаку*. Он даже распорядился накрыть стол по-римскому обычаю полотном.

* Отхожее место. Так обычно в древности именовали бандитское дно, которое в наши дни становится "крышей".

– Погонщиков тоже покорми, – сказал старший караванщик, высыпая на стол из кожаного кошеля несколько мелких монет. – От Галгала нормально не жрали!

– Будет сделано, – заверил хозяин постоялого двора. – Не сомневайтесь, мой господин, все будет исполнено в точности.

– И если будет время, подойди к столу, – попросил караванщик. – Я хочу узнать, что творится в городе.

Судя по тому, как торговцы налегли на еду, они не ели значительно раньше Галгала, а не пили еще дольше. Жареный барашек исчезал на глазах, причем и костей от него особенно не оставалось. Вино караванщики пили неразбавленным, но это хозяина постоялого двора не особенно удивляло – мало ли чему можно научиться у персов или кочевников? Хорошему гостю в рот не заглядывают. Пусть пьют вино неразбавленным, если оно так им по вкусу.

Хозяина постоялого двора звали Кидаренок. Имя это ему дали за болезненное пристрастие к головным уборам посетителей. Увидев головной убор, особенно незнакомого фасона, Кидаренок терял осторожность и любыми путями завладевал понравившимся даже в ущерб своему здоровью. Поймав его с похищенным, владельцы головных уборов несколько раз били его, и довольно серьезно. Однажды, когда в харчевне обедал римский корникулярий, блестящий шлем с острым рогом настолько заворожил Кидаренка, что он вообще не отходил от стола римлянина. Посетители харчевни даже принялись биться об заклад – стащит он шлем корникулярия или поостережется. Хозяин постоялого двора не поостерегся и был в очередной раз бит за свои грешные пристрастия, а обидная кличка навсегда прилипла к нему. Иначе как Кидаренком хозяина постоялого двора отныне уже никто не называл. Вначале он обижался, но потом привык и даже отзывался на кличку с той же охотой, как раньше отзывался на имя.

Сейчас он вновь держался поближе к столу и это был явный признак, что головным уборам караванщиков угрожала опасность быть украденными. Кидаренок, не торопясь и в деталях, рассказывал караванщику обстановку в городе.

Жена богатого купца Семаха вновь ждала ребенка, и прорицатели предсказывали купцу рождение двойни. Прокуратор Иудеи Понтий Пилат ввел в город на зимовку оккупационный легион, вывесил на стены знамена и значки с изображением орлов и божественного принцепса. Не признававшие подобных изображений иудеи возмутились и потребовали убрать знамена и значки, но прокуратор грубо отказал им в этом. Тогда первосвященники пожаловались Вителию, а тот, в свою очередь, – цезарю Тиберию. Тиберий наказал всадника Пилата за непочтение к религиозным чувствам местного населения и велел святотатственные для местного населения знаки убрать.

Еще раньше прокуратор затеял построить в Иерусалиме водопровод, чем также возмутил население. Была потасовка, в которой римские легионеры действовали довольно жестоко. Цезарь вновь стал на сторону Вителия и первосвященников. Он наказал прокуратора, поэтому у Понтия Пилата отношения с местным начальством довольно натянутые, и ходят слухи, что скоро его с прокураторства уберут как не обеспечивающего римские интересы, а может, и вообще сошлют в глухую испанскую провинцию.

Караванщик слушал внимательно, время от времени вытирая жирные пальцы о покрывавший стол холст и прикладываясь к чаше с вином. Видно было, что рассказчика он слушает вполуха и напряженно думает о чем-то своем.

На окраине города, докладывал Кидаренок, можно послушать прорицателя. Конечно, не дельфийский оракул*, но порой угадывает все так точно, словно с богом ночью общается. Римская солдатня его побаивается, но вещать не мешает. Недавно волнения в Галлии предсказал, тут эти волнения и начались, словно сам он их галлам заказывал.

* Нечто вроде наших магистров Черной и Белой Магии. Предсказывают иногда, но чаще попадают пальцем в небо:

Урожай в этом году хорош, а цены на нильского окуня снова поднялись. Хорошие цены держатся на ишаков и волов, а вот на лошадей – заметно упали. Это и к лучшему, ясно ведь, что войны не будет и, следовательно, простому народу не о чем волноваться.

Уловив рассеянность хозяина каравана, Кидаренок спросил, не ищет ли караванщик какие-либо товары и не нуждается ли в каких-нибудь услугах. Тот ничего не ответил и продолжал расспрашивать о происходящем в городе.

– Я же говорю, предсказатель у нас объявился, – сказал Кидаренок. – Живет близ города, построил себе каменный храм и каждый день выходит прорицать. Недавно волнения в Галлии предсказал, а волнения возьми и начнись...

– Бывает, – неопределенно сказал караванщик. – Предсказателя-то как зовут?

Предсказателя звали Мардуком. По рассказам хозяина постоялого двора, у него вместо ног были блестящие копыта, а одевался этот Мардук так, как никто в Иудее не одевается, да и в Риме, пожалуй, такие одежды никто .не носит. Одно слово – халдейский маг.

– Мардук. – Караванщик хозяйски развалился за столом и поковырял в зубах палочкой. Знак был добрым, он означал, что еда и питье караванщику понравились, и Кидаренок вновь задал свой вопрос, не нужно ли купцу что-нибудь из иерусалимских товаров. Спрашивал он из тайной корысти, понимал, что, выступая в торговой сделке посредником, мог иметь неплохой навар.

Караванщик, ковыряя в зубах острой палочкой, оценивающе разглядывал Кидаренка, потом пришел к какому-то выводу и поманил хозяина постоялого двора ближе. Кидаренок услужливо приблизился.

– Бычьи жилы достать можешь? – спросил караванщик. Кидаренок сразу вспотел. Бычьи жилы шли на изготовление луков и были стратегическим сырьем*. Римские соглядатаи следили за сдачей бычьих жил ежедневно – не успеют быка забить, они уже тут как тут со своими подсчетами. Узнают о сделке, мигом на столб отправят! Не-ет, с этим караванщиком нужно было ухо держать востро, опомниться не успеешь, как тебя на неправедный суд прокуратора потянут или первосвященники прикажут каменьями забить!

* Слава богу, данные устарели, поэтому за нарушение режима секретности и шпионаж в пользу враждебных держав автора уже не привлекут.

– Трус хорошего вина не пьет, – заметил караванщик. Это Кидаренок и сам знал. Смел тот, кто съел. А если съел, так, значит, и сыт. Трусость толкала его к осторожности, жадность подталкивала к безрассудству.

– Может быть, вам еще и воловьи кишки нужны? – с еле заметным сарказмом спросил он.

Воловьи кишки у римлян шли на катапульты и баллисты, и учет их велся еще более строгим образом, нежели учет бычьих жил. Если за жилы могли просто отправить на столб или крест, то уж за хищение воловьих кишок грозило обязательное распятие стремглав. Хорошего в этом было мало. Но и заработать можно было не только на хлеб и на масло с финиками.

– А ты не глуп, – похвалил караванщик. – Только вот не пойму я, можно с тобой дело иметь или доноса ждать надо?

Кидаренок оскорбленно прижал руки к груди.

– Ты подумай, – посоветовал караванщик. – Я доносов не боюсь, ты уж поверь, знаю, что говорю. Я уеду, а ты, друг, жизнью рискуешь.

– Не знаю, как называть вас, добрый господин, – сказал Кидаренок, все еще делая обиженный вид.

Обиженный или оскорбленный в сделке всегда особую выгоду имеет, обиду и оскорбление всегда загладить хочется, а как сделать это лучше, нежели отсыпав лишнюю горсть монет?

Караванщик, кривя губы, еще раз осмотрел его с ног до головы.

– Зовут меня, – сказал он, – Иоанном Соф-Оном, но ты можешь называть меня Софонием.

– Постараюсь вам помочь, благородный Софоний, – кланяясь, сказал Кидаренок. – Трудное дело, но если уж за дело берусь я, клиенты всегда остаются довольными.

– Щедрым бывает лишь тот, кто получает искомое, – усмехнулся караванщик.

– Вы останетесь довольны моим усердием, – сказал хозяин постоялого двора. – Надеюсь, не меньше, чем я порадуюсь вашей щедрости.

Караванщики поднялись из-за стола, и в это время обнаружилась пропажа головных уборов.

– Воров завел? – тяжело глянул Софоний на хозяина постоялого двора.

Кидаренок извинялся долго и косноязычно. Головные уборы караванщиков искали повсюду, даже в котлах посмотрели, но, разумеется, кидары так и не нашлись. Недовольно ругаясь и грозя хозяину, гости покинули харчевню, отправляясь к себе в комнату. Когда караванщики вышли, хозяин постоялого двора вытер со лба холодный пот. Ну и глаз был у этого Софония, тяжелый глаз, властный – еще немного, и Кидаренок сам бы достал из-за пазухи украденные головные уборы, которые словно теплые голубки пригрелись уже у него на груди.

Дождавшись, когда караванщики уйдут, Кидаренок прошел на свою половину, посидел немного, любуясь на свои новые приобретения, потом открыл сундук, до верху набитый самыми разнообразными головными уборами, и, облегченно вздохнув, бросил шапки сверху, мимолетно подумав, что скоро ему придется покупать еще один сундук.

Глава третья,

в которой рассказывается о прорицателе и его предсказаниях, рассуждаете" о пророчествах вообще

Прорицатель располагался в пирамидальном храме близ Иерусалима. Храм этот походил на гробницу царя Мосола*, и для его строительства были использованы фарерский мрамор и темно-коричневый баальбекский базальт. Строители храма рассказывали о путаных лабиринтах внутри него; по их словам получалось, что храм этот строили словно бы для быкоподобного Астерия. А уж запасных выходов в храме было как в норе у пустынной лисы – видимо-невидимо. Некоторые говорили, что предсказатель этот явный жулик, иначе зачем бы ему столько запасных выходов? Другие же утверждали, что в наше время и честному человеку нужно всегда иметь запасной выход, а уж предсказателю-то боги велели – мало ли кому станешь неугоден за откровенное предсказание смерти или иных каких несчастий.

* Не путать с иными похожими храмами. Автор в политику не лезет.

Сам прорицатель постоянно жил в тенистом подземелье храма, куда не допускался никто. Ходили слухи, что спит прорицатель в хрустальном гробу, желтый и жуткий, и лишь к полудню члены его начинают наливаться упругостью и силой, прорицатель открывает глаза и встает со своего ложа. Некоторое время он ходит по своему подземелью задумчиво и тоскливо, поет песни на непонятных языках, а ровно в полдень появляется на терраске храма в странном одеянии, и вместо ступней у него черные лакированные копыта, как у кентавров. С террасы оракул делает правой рукой ритуальные пассы и знаки толпе, а потом начинает говорить вещи столь чудовищные, что разум отказывается в них верить.

Чтобы услышать прорицателя, люди ехали и шли из самых отдаленных мест. Собирались у храма торговцы из Яффы и Газы, скотоводы из Раввы и Дебока, пастухи из Аравии, греки и фракийцы, фригийцы и лидийцы. Даже рассудительные арии и не верящие чужим пророкам египтяне, утверждавшие, что выше их Сфинксов в предсказаниях и нет никого, тоже сюда приходили. Возле храма предсказателя постоянно бил фонтан одежд, языков и наречий.

Коротая время в ожидании предсказателя, два крестьянина из окрестностей Газера неторопливо ели ячменные лепешки, запивая их дешевым кессарийским вином. Одного из крестьян звали Иавелом, другой же носил имя Ламех. Иавел был из рода Хужева, он уже слушал однажды оракула и сейчас, когда глиняный кувшин заметно облегчился, рассказывал бородатому и низкорослому Ламеху:

– ...маленький такой, вроде тебя. И шатает его, как раба, который неразбавленным вином до бровей набрался. Вылазит он, друг Ламех, на эту самую терраску, смотрит на нас и говорит на плохом арамейском. Бедные вы, говорит, дети своего времени! Коров вы пасете и овец, урожаи, говорит, собираете, а того, значит, не знаете, что через тысячу лет в небе будут птицы железные летать и смерть с небес сеять, а по земле колесницы железные поползут и огнем будут плеваться. Разгневаете вы, говорит, бога своего, и саранча зеленая землю захватит. Будет, говорит, коричневая чума властвовать над всем живущим на Земле две тысячи семьдесят пять дней и уничтожит племена сынов Ноевых – в печах будет жечь их подземным пламенем. А еще говорил он, что будут по морям лодки плавать, по воде и под водой, без весел и парусов, и одна только пагуба от них будет... Придет в моря и океаны Титан великий и столкнется с ледяной глыбой, и от этого будет гибель великому множеству людей. Тут свояк мой Аарон не выдержал, виданное ли дело, чтобы ледяные горы в морях плавали? Начал он предсказателя этого оскорблять, в невежестве его уличил, лгуном при всех обозвал. Он ведь грамотный был, наш Аарон, у хасидов одно время учился, в ктиторы его даже прочили. Предсказатель этот, Мардук, снял с головы плоский свой кидар и говорит Аарону. Ты, говорит, голубь, до завтрашнего утра не доживешь. Ты же Аарона видел, у него здоровья на троих хватит и еще детям останется. Встал он, Мардука этого дураком назвал, плюнул и ушел. И что ты, друг Ламех, думаешь? Тем же вечером наш Аарон куриной косточкой подавился! Хлопали мы его, хлопали по спине, да, видно, судьба ему такая выпала.

Родственники от греха Мардуку этому жертвы богатые принесли – пусть, мол, подавится, как наш Аарон куриной косточкой подавился. Да и я, честно тебе, Ламех, скажу, откупные принес. А то еще напустит порчу на весь род до седьмого колена. Уж лучше барана потерять, чем, скажем, дочь там или сына.

А только получается, что быть птицам железным в небе, и кораблям подводным быть, и колесницам огненным на земле. И Титан с ледяной горой биться будет... И станем мы, друг Ламех, братьями шакалам и другим страусам, как про то сказано было Иовом.

Низенький Ламех недоверчиво слушал, теребя свою бороду. Он пришел из деревушки Шаммы спросить у предсказателя, будет ли засуха в грядущем году, родит ли Милка, дочь Нахорова, сына или вновь понесет от Теваха очередную дочку, добрым ли вызреет вино из нового урожая, ждать ли им нового грабежа от римского цезаря или все обойдется, а главное – нет ли вреда от крещения и водной купели в реке Иордань, которым подвергает всех желающих некий самозваный мессия по имени Иоанн, что называет себя Крестителем, и будет ли утеснение разбойникам, что грабят путников близ Самарры и Яффы. Что жителям его деревни до каких-то железных птиц, лодок да колесниц, если черед их придет через тысячу лет? А с другой стороны, сомневался уже Ламех: что этому предсказателю чаяния жителей деревушки малой, коли мыслит он категориями вечности? Сомневался Ламех, что предсказатель этот сможет ответить правильно на заученные им наизусть вопросы. Но сомнения сомнениями, а доверие, оказанное Ламеху жителями Шаммы, обязывало ко многому. Хотят люди узнать ответы на свои вопросы, так Ламех их предсказателю задаст, что бы это ему ни стоило, даже если для того придется улечься с этим предсказателем в его хрустальном гробу.

Легионеры из римской оккупационной когорты бродили мелкими группами рядом с сумрачным храмом. Собравшееся быдло они не разгоняли, благо сестерции от него ими были получены, но и кучковаться собравшимся не давали. Там, где собираются более трех иудеев, недалеко и до лозунгов, а где появляются лозунги, всегда могут вспыхнуть волнения. А за волнения начальство спросит строго, начальство волнений не любит, начальству надо, чтобы все было хорошо и гладко.

Храм казался безжизненным. По фронтону храма золотилась самоуверенная надпись на латыни, по-арамейски, египетскими иероглифами и еще на одном совершенно уже непонятном языке, и надпись эта, по крайней мере та ее часть, что на понятных языках была, извещала присутствующих, что предсказатель жил, жив и обязательно будет жив в дальнейшем. Последнее утверждение можно было легко проверить, взяв предсказателя на меч или, скажем, приказав толпе побить его камнями. Но использование для надписей неизвестного языка заставляло легионеров осторожничать и к пророку относиться с опаской – мало ли что?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю