Текст книги "Закон десанта – смерть врагам!"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я боюсь, Вадим, высоко…

– Сползи по краю, я тебя за ножки обниму.

– Хорошо, Вадим, хорошо…

Не зря по черепу стучали молоточки… Автоматная очередь прошила свод желоба, выбив искры из обрыва! Покатились камешки. Ударила вторая – оглушительная (залпом бьют?)

– А ну, стоять, кролики! – заорали из кустов над обрывом.

Люди не слушались, ныряли в камни. Натерпелись. Началась неразбериха. Пули летели густой стеной, молотя по скалам. Огонь велся, судя по всему, предупредительный – убивать беглецов не хотели. Погоня приотстала: наступившие сумерки притормозили осмотр территории ротонды. «Тропу слонов» обнаружили с опозданием, иначе не позволили бы людям разбежаться… В этот момент Катя и сползла ему в руки. Он уловил движение краем глаза: двое выскочили слева, из кустов, осыпая глину, заскользили вниз. Стрельба оборвалась. Но люди продолжали галдеть: чертыхался Мостовой, визжала Жанна. Вадим пихнул Катю и Валюшу к откосу. Девочка оказалась смекалистой, на что он и рассчитывал: юркнула между двух камней и уже мчалась прочь, ежесекундно озираясь. Он оттолкнул от себя Катю – она льнула к нему, ни черта не понимая.

– Беги за ней… – Но что-то у Катюши разладилось с координацией, она ударилась в камень, отшатнулась, зацепила другой, протиснулась между глыбами, побежала шатко… Он обернулся, встал в позу, готовый бить по морда́м. Но кто-то отвел от него беду. Двое с обрыва, не успев добежать до Вадима, наткнулись на очередного беглеца, которого в данный момент и обрабатывали в кустах. Имелись драгоценные секунды. Развернувшись, Кольцов побежал за Катей, но, шарахнувшись от негромкого окрика, нырнул за валун.

– Вадим… – мясная туша семенила наперерез, – подожди, Вадим, я с тобой…

Ага, соглашение о взаимодействии заключим… Кольцов сжал зубы. Только Гароцкого для полного боекомплекта не хватало… Ходячая мишень (причем медленно ходячая), участвовать с таким в забеге, наверное, очень увлекательно. А главное, безопасно. Да и черт с ним, не прогонять же, сам засветился!

Опять простучала длинная очередь. Вадим осел за камень, прикидывая, куда нырнуть. Но стреляли не по ним. Он обогнул камень, не поднимая загривка, и нос к носу столкнулся с Гароцким, который стоял на четвереньках и жадно дышал. Устыдившись своего порыва (нельзя бросать товарищей по несчастью), Кольцов великодушно разрешил:

– Пригнись и топай за мной. Но учти, Антон, будешь тормозить – брошу. Как жену нелюбимую.

Хозяева «конторы» явно испытывали дефицит в живой силе. Угнаться за каждым не хватало бойцов. Но подкрепление прибывало. Вадим с Антоном пробежали через хаотичное нагромождение глиняных глыб, однако женщину и девочку не догнали – те ушли в отрыв. До спасительной чащи оставалось рукой подать; мутные деревья, размытые хмарью, обретали индивидуальные очертания, когда двое молодцов с автоматами наперевес загородили дорогу.

– Стоять, с-суки!

Не «вохра», понятно, но и не сказать, что задубелые профи. Те не станут жаться друг к дружке и не вылезут так близко, если не получили приказ убивать. Вадим замер, машинально оценивая весовые качества нападавших. И тут Антон поразил его до глубины души: то ли безумие охватило, то ли надоело всё… Жалобно воя, не останавливаясь, он попер на обидчиков! Навалился всей массой на первого и принялся выворачивать ствол. Тот оторопел, попятился. Машинально потянул автомат на себя. Маразм какой-то. Вадим медленно присел, зашарил под собой – тут этих орудий пролетариата предостаточно. Второй тоже растерялся, не смотрел в его сторону. Автомат уходил с линии прицела – уж сил-то у Антона хватало. Автоматчик лукаво не мудрствовал, приказ поступил брать живыми, но зачем напрягаться? В исключительных случаях можно и мертвыми. Тугая очередь пропорола тело. Антон затрясся, как кукла на веревочках…

Вадим швырнул булыжник – доброе кило породистого камня, – попал второму в живот. Автоматчик, охнув, выпустил оружие, перегнулся пополам. Первому мешал Гароцкий, который еще не упал. Уронить такую тушу – тоже не пустяк. Вадим напористо толкнул его на убивца – Антону без разницы, куда падать. Тот повалился на автоматчика, оказав Вадиму неоценимую услугу. Второй, пытаясь разогнуться, хватал ртом воздух. Злоба затуманила голову. Кольцов сорвал со второго кепку, схватил за вихор и треснул челюстью об колено. Бандит (а как его еще назвать?), обмякнув, рухнул без звука – если не считать таковым треск ломающейся кости.

Второй пытался выбраться из-под Антона. Исстрадался весь. Вадим охотно помог. Протянул руку. Выдернул бандита за рукав и свободным кулаком двинул под дых. Очень выгодно драться в темноте – когда не видишь обезображенные мукой лица… Паузы в отношениях вполне хватило, чтобы поднять с земли автомат и ударить наотмашь по виску – прикладом. После чего Вадим огляделся – вроде тихо. Вдали постреливали. Вынув фонарик, Кольцов осветил скрюченные тела. Антон Гароцкий мертв – пена на пухлых губах, кровь выходит толчками. В глазах читалось возмущение. Те двое относительно живы, но жизнь их с текущего вечера явно не задалась. Первый тих и покоен, только пальцы скребли жухлую травку, собирая ее в кучку. Второй не прочь был удариться в бега, поскольку мозги перестали работать. Пытался приподняться, гремя раскрошенной челюстью. Вадим занес приклад, шарахнул по второй скуле, для симметрии. Вполне достойный пир справедливости. Убить – это мало, убийство не наказание. Нужно, чтобы жили и мучились.

Брезгливо перевернув тела, он обшарил пояса, нащупал подсумок, набитый магазинами, штык-нож, фляжку. Чем стягивать все это добро, проще снять вместе с поясом да надеть на себя. Он так и сделал, отметив добротную мягкость кожи, не свойственную стандартным армейским ремням. Напоследок осветил покалеченных – врага надо знать в лицо. Типовые «качки» полувоенного образца. Один потолще, другой пожилистее. Возраст примерно… Христа. Теперь наверняка уверуют. Один из автоматов он забросил далеко в кусты, другой снял с предохранителя, дослал патрон в ствол и вновь поставил на предохранитель. Сжав рукой затворную раму, потащился в лес.

И куда же, разрази их нехорошая болезнь, делись эти бабы?…

Это был густой и крайне запущенный лес. Неизвестно, каких объектов тут понастроили, но за природой не следили. Слишком много камней. В былые времена они устилали русло реки, а то и не одной, являясь уместным элементом пейзажа. Реки испарились, а камни остались, обросли кустарником, деревьями… Избыток неровностей – от приличных оврагов до символичных, обросших клюквой канав, в которых очень удобно ломать ноги. На каждом шагу – деревья. Развесистые ели – пышнотелые, с многослойными юбками, оборками, иногда – сосны, а то и вовсе – прямотелые кавалеры-кедры с замшелым основанием, неохватные, с плетущимися по земле корневищами, в которых ломать ноги еще удобнее. Вадим не ощущал пройденного расстояния – в ночном лесу его трудно оценить, слишком много факторов скрадывает. Скорее всего, он топтался на месте. Бесчисленные канавы изматывали. Тормозил подлесок, опутывающий ноги ветками-жгутами. Хрустел бурелом-предатель. На каждой сломанной гнилушке он застывал, напряженно вслушивался. Усталость в итоге сразила. Кости ныли и просили отдыха. Он устроился под юбочкой у внушительной елки, нарезал лапника. Развалившись на мохнатом ложе, закурил, с наслаждением вытянул ноги. Прохлады он пока не ощущал – слишком энергично вел себя этим вечером, чтобы так быстро отдать тепло. Он лежал и ни о чем не думал, отдыхал. Докурив, раздавил сигарету о жухлые иголки, вытащил из пачки новую, снова закурил. Расслабление катило – то, что надо…

Когда сквозь тяжелые ветви пробились блики света, он был совершенно спокоен. Треск сучьев под ногами, мужские голоса. Вадим подтянул к себе автомат, затушил сигарету, стал слушать. Безразличие охватило – не нужно никуда бежать сломя голову, спасаться. Всё нормально, а на данный момент – просто прекрасно. «Сколько гадов я смогу завалить, если зайдут ко мне под елочку? – думал он лениво. – Двоих? Троих? А что – неплохой показатель».

Похоже, он плавно вписался в разрывы облавы. Бренча амуницией, люди прошли мимо. Двое слева, кто-то справа – там тоже трещали хворостины. Шли с юга. Вадим же прибыл с востока (или северо-востока, ориентироваться по ночам у него пока не получалось). То есть беглец и облава двигались перпендикулярными курсами, и очень отрадно, что пересеклись они здесь, при участии известной елочки, а не где-нибудь на открытом месте.

– Дальше внешнего кольца не уйдут, будут круги писать, – сообщил прокуренный мрачный голос, – поймаем, куда денутся… У тебя рация в порядке? Не пойму, почему Коштарь молчит.

– Ни хрена не понимаю, – отозвался другой. – Сигнал проходит. Молчит, мерзавец. Может, с бабами развлекается?

– Может, – согласился первый, – но не должен. Коштарь на спятившего не похож. У босса не разгуляешься. Как отрезал – помнишь? – никаких трупов, никакого насилия, обращаться вежливо, наивысшая мера – дать в рожу… Слушай, они что, золотые, эти кролики?

«Эх, не видать вам Коштаря, – лениво подумал Вадим. – Дважды просвистался ваш боец – человека убил и без челюсти остался. Увольнять надо таких работничков».

Стихал треск сучьев. Какой-то кузнечик, разбуженный мужичьей трепотней, издал сонную трель и заткнулся. Вадим отложил автомат. Антракт. Пока не занавес. Можно закрыть глаза и мечтать дальше. Но что-то не мечталось. Не давали покоя слова участника облавы: «Поймаем, куда денутся? Дальше внешнего кольца не уйдут». Опять капкан? Можно поздравить с новыми обстоятельствами. Будем метаться по вольеру, покуда хватит сил, и язык не отвалится?

Он поставил «внутренний будильник» на две минуты, закрыл глаза. Но вместо сна – паршивые видения. 12 января – он гнал от себя этот день, а тот все время возвращался. В Кармаильском ущелье в тот день было холодно, как на острове Врангеля. К базе аль-Гамида, о которой имелась достоверная информация, подбирались с трех сторон. Никакой поддержки с воздуха, артиллерийской подготовки – никто не знал, как глубоко упрятана база под землю. А местность сложная – скалы, завалы, узкие седловины между отвесными стенами. Ползли втроем, обдирая маскировочные халаты о торчащие из земли корни, надолго застывали в сугробах, вслушивались, всматривались. Слева Шурка Локтев – замкомвзвода, вполне способный «диверсант». По правую руку – рядовой Коптелов, парень из призыва Локтева, тоже не без талантов… Сюрпризов дозорные не ждали. С удобством расположились у входа в пещерку, поддерживали костер в яме – правильно, без огня в такую стужу и часа не протянешь. Это десантникам все нипочем…

Три бородатые хари в маскировочных чехлах поверх перьевых натовских курток – общались хрипловатыми голосами, приглушенно хихикали. Их сняли почти без проблем. Свалились как снег на голову, те и вякнуть не успели. Десантным ножом по горлу – и пусть дергаются, уже не заорут. Шесть секунд – и три трупа в активе. И тишина… Он вытер окровавленный десантный нож о шапку убиенного. Шурка Локтев вполголоса чертыхался – глаза блуждали, весь в крови (хорошо хоть не в своей) – не научились пока работать филигранно. Следует тренироваться. Коптелов кряхтел, разрывая зубами индивидуальный пакет. «Представляете, товарищ лейтенант, – жаловался сдавленно, – протянул резину, так этот упырь мне плечо прокусил – прямо через ткань… Болит, паскуда… Ну что за народ, детский сад, ей-богу…» – «А ты по попе его отшлепай», – посоветовал Вадим, скосив глаза на убитого. Парень был сравнительно молод, хотя и покрыт растительностью – глаза выкатились из орбит, зубы оскалены, измазаны кровью рядового Российской армии. «В вампира не превратись, Димон», – сипел сержант Локтев, сгибаясь от хохота… Вадим поднес рацию к губам, сказал пару ласковых слов. «Курим, мужики». Покурить, впрочем, особо не пришлось. Уже ползли бойцы взвода, рассредоточивались по неровностям впадины. До базы боевиков аль-Гамида оставалось метров полтораста…

…Вадим отключился, а проснувшись, испугался. Нельзя спать, можно что-то пропустить или замерзнуть. Да и время детское: без пяти десять, кто же спит в такую рань? От земли уже холодило – недалек тот час, когда холод освоится в организме. Кольцов выбрался из душистого лапника и заскользил от дерева к дереву.

Он миновал две покатые лощинки, продрался через ароматный смородинник (в стаканчик бы сейчас, да чайку заварить – густого, бархатистого…) и выбрался на поляну с контуром какого-то приземистого строения. Идея о наличии среди леса комплекса засекреченных сооружений, похоже, подтверждалась. Он всмотрелся. Здание явно не жилое. Над крыльцом разбитый козырек, крыша заросла, окна пусты. По периметру – остатки забора: большинство секций рухнуло, поросло травой, остальные – вот-вот рухнут. И здесь в незапамятные годы забор венчала колючая проволока: ржавые мотки валялись прямо на опушке – унесенные когда-то ветром и намертво вросшие в кочки и кустарники. Тихо, никого… Постояв за деревом, Вадим углубился в лес, чтобы обойти поляну. Выяснять, что за дом такой – самому на себе крест ставить. Обложат – уже не вырвется.

Прохлада начинала беспокоить. Он двигался рысью, стараясь согреться. Направление не менял – как пошел на запад, так и продолжал (будет петлять – сразу заблудится). Перемахнул возвышенность с приметной двурукой сосной, погрузился в низину, заросшую крапивой, долго продирался по ней, чавкая вонючей жижей; перебежал еще парочку полянок и… чуть не ткнулся в сетку, перегородившую лес.

Ей-богу, вольер… Словно шелковая рябь на экране. Пару минут Кольцов стоял в шоковом состоянии, таращась на сетку, как на новые ворота. Затем подошел и потрогал. Током не ударило (и на том спасибо). Сетка была холодной, не шаткой. Без сомнения, ей тут не одно десятилетие. Натянутая между стальными столбами в прочных гнездах, сплетенная мелкими ячейками из нержавеющей проволоки-«четверки» – что бы ей сделалось за годы смуты? Высота – метра три (это какие же средства вложены?), вдоль сетки – свободная от растительности зона и явная тропа, заросшая молочаем. Что же здесь происходило в застойные семидесятые? В восьмидесятые – ладно… – под «школу» выделили одно из строений из временно пустующих, завезли учащихся, преподавательский состав, кое-как обустроили под запросы детей. А раньше?

Вадим уткнулся носом в преграду и обнаружил еще одну неприятную деталь. С сеткой соседствовала еще одна! Поменьше высотой, но со знакомой нахлобучкой из колючей проволоки. Очертания изоляторов, те же натянутые нити с острыми шипами. Ничего себе зоопарк… Благо высота была щадящая, допрыгнуть можно. А замкнуть? Можно и замкнуть. Автоматом.

Его пробил холодный пот. Нельзя быть зверем, гуляющим по вольеру. Он должен выбраться, бежать за помощью и совместными усилиями с правоохранительными органами выручать прекрасных дам. И всех остальных. А можно и не делать этого. Найти прекрасных дам и вместе бегать по вольеру. Но зачем? Кольцов забросил автомат за спину, подпрыгнул, вонзил пальцы в стальные ячейки, заработал ногами. Подтянулся, поднял руки выше, еще выше… И замкнул невидимые цепи: очень далеко, за вершинами сосен, оврагами и зданиями, протяжно завыла сирена в уснувшем лесу.

Тревожной системе, видимо, дали вторую жизнь. Упавшая ветка замыкания не сделает, упрется лось рогами – без проблем. А человек полезет – заорет, как ненормальная. Упыри из караулки понесутся в означенный квадрат; не успеет человек добежать до второй сетки, как его повяжут, а может, и подстрелят, если вязать почему-то не захочется…

Холодный пот стекал ручьями. Вадим разжал пальцы, спрыгнул на землю. Сирена в отдалении смолкла – оповестила, и достаточно. Солдаты уже в пути, уже затворами клацают. Не рано ли искушать судьбу? Согнувшись в три погибели, Кольцов бросился в лес, протаранил скрюченный смородинник и со всего маха погрузился в крапиву заболоченной низины…

Ночка, похоже, намечалась на славу. Приземистое здание, которое он проигнорировал, издавало пронзительные бабьи крики. Он поморщился. И кто после этого может утверждать, что бабы не дуры? Он присел за поваленное дерево, стал наблюдать. Дом не подпрыгивал. Но что-то там происходило. Вопли отчаяния сменялись мужской бранью, а иногда и накладывались на нее, создавая интересный эффект для ценителей драматургии. Потом в зияющем дверном пространстве кто-то зашевелился. Из строения вышли две человеческие фигуры. За ними – еще две. Охрана леса кого-то тащила: одного побольше, другого поменьше. Тот, что поменьше, почти не касался земли. Автоматчик держал человечка за шиворот, а тот болтал ногами, норовя врезать по интимному месту, за что и получал затрещины через каждые несколько шагов. Второй двигался покорно, опустив голову, с завязанными за спиной руками. У этого человека сложились явные проблемы с координацией – его шатало, будто пьяного. Выдворив пленников за пределы рухнувшей ограды, автоматчики повели их не напрямую к Вадиму, что было бы странно, а по диагонали – примерно туда, где выла сирена. Он сорвался с места. На носках пробежал опушку и притаился за голой сосной, логично полагая, что второй раз автоматчики не свернут.

Они и не стали. Двигались строго на «зюйд-вест», как вездеходы, буравя канавы и кочки. Вадим присел на колено, перевел предохранитель на одиночный огонь. Устроил локоть на колене. Бандиты появились минуты через полторы. Первый вел Катю, особо при том не утруждаясь: толкал в спину, а она покорно семенила, опустив голову. Тому, что тащил Валюшу, повезло меньше. Он отстал, поскольку расходовал больше энергии. Для того чтобы найти управу на гадкую девчонку, ему пришлось освободить вторую руку, а для этого – забросить автомат за спину. Правой рукой он держал ее за шиворот – подальше от себя, а другой пресекал сопротивление, для чего приходилось изрядно попотеть: она не была связана («Умница, – подумал Вадим, – не далась».)

– Козел ты старый! – вопила Валюша, дрыгая ножками. – А ну отпусти меня, слышишь?! Убью, сволочь! Урод! Бандит! Да, да, у тебя задница вместо башки, ты знаешь об этом?!.. Ну, подожди, вот только отпустишь меня, я из тебя живо Фаринелли сделаю, мать твою за ногу!!!

Первый уже поравнялся с Вадимом. Он тихо хихикал – видимо, наслаждался общением коллеги с дамским полом. Впрочем, хихикал он зря. Вадим плавно спустил курок.

Словно ломом по ноге. Бандит упал на спину и схватился за простреленную голяшку. Бычий рев огласил окрестности. Екатерина осталась стоять. Переступила в нерешительности – словно слепой, потерявший поводыря…

Второй отшвырнул Валюшу – с ревом, ломая сучья, девчонка влетела в кустарник. Терновник – дом родной, братец Кролик? Бандит рванул автомат из-за спины – умеючи, в армии служил – правой рукой подбросил приклад, левой скинул ремень с загривка. Вадим нажал на спусковой крючок – дважды, для верности. Но промахнулся, и бандит заплясал чечетку. Сообразив, что долго поплясать не дадут, он поступил некрасиво – оставил в покое автомат и, нагнувшись, рывком схватил Валюшу, выползающую из «терновника». Прижал к себе, попятился. Но Валюше не хотелось в столь поздний час играть в «живой щит». Рука бандита сдавила ей плечи, она увидела под носом обнаженное запястье и не смогла отказать себе в удовольствии: вонзилась в него молодыми зубками. Бандит взревел, как носорог, и выпустил девчонку – та энергично откатилась в сторону. Вадим невозмутимо нажал на спусковой крючок. Бандит будто подломился. Заорал так, словно ему голову отрывали без наркоза. С медицинской стороны, наверное, правильно: пуля вошла в бедро и застряла в мышцах. Боль в той области невыносимая. Проще умереть, чем ощущать такую боль.

Он вышел из-за дерева с чувством выполненного семейного долга. Собрал оружие, отцепил магазины, взял поочередно оба автомата за ствольные части, шмякнул как следует об дерево (должно заклинить), после чего забросил далеко в кусты. Валюша все это время висела у него на шее, восторженно болтая ногами, раненые тихо выражались, а Екатерина вникала в суть вещей. Затем подошла к Кольцову, припала щекой к груди.

– Вадик, милый, как хорошо, что это ты…

Он обнял их обеих, точно родных. «А ведь и вправду родные, – мелькнула абсурдная мысль. – Почему бы нет? У тебя есть кто-то ближе их?»

Он должен был бежать, спасать себя, но не мог их оттолкнуть. Они к нему так льнули, плакали, а ему хорошо было с ними, хотелось вот так стоять и стоять…

– Катюша, вы слишком быстро от меня бегаете, – неловко пошутил он, – не угнаться. В следующий раз сигналы хоть подавайте: три гудка в тумане или еще какие. Валюша, а ты почему вся дрожишь? Кур воровала?

– Сам ты воровал, Кольцов… Мне страшно… Уведи нас от этих людей, а? Я уже в одиночку, знаешь, и шага не ступлю, сдохну от ужаса… Ты бы знал, как страшно было, когда эти люди вошли в дом…

– Эти люди – нелюди, – стуча зубами, сказала Катя.

– Ну, в дом можно было и не ходить, – спокойно заметил Вадим. – Не бог весть какой санаторий, неужели с улицы не видно?

– А я ей говорила, – возмутилась Валюша. – Но бабам ведь не докажешь. Уперлась, как ослица, – нам нужен отдых, нам нужен отдых… А Вадимушка-свет-ясный-месяц мимо пойдет – он сердцем почует, что мы здесь… Скажи, Кольцов, что ты сердцем почуял, когда шел мимо?

– Что тебя давно не пороли, – проворчал он.

– Ну почему? – удивилась Валюша. – Совсем недавно пороли. В аккурат шестого дня. Или даже пятого…

Кольцов повел их в лес – на восток; стоять можно часами, но на выстрелы сбегутся волки в камуфляже. И охрана, чувствительная к звукам сирены, не оставит их в покое – ищут, поди, что за «олень» там рогами ткнулся.

Счастье было коротким. Даже слишком. Лучше бы его не было. Они двигались маршевой рысью, выходя из опасной зоны, когда Кольцова обуяла паника. Пот хлынул, как из бочки. Вернулись забытые способности… Погоня бежала развернутым фронтом – он слишком поздно ее обнаружил. Оглянулся – цепочка светлячков блуждала по лесу. «Раненые сообщили, куда мы пошли», – сверкнула догадка.

– Бежим! – запоздало крикнул он, хотя и сообразил, что играть в «зарницу» поздновато: полукруг сжимался. Одно приятно – у здешних мракобесов не было овчарок. Отсутствовала, видно, нужда в собаках. Не приходило никому в голову искать на задницу приключений: прыгать через сетки, да убегать по канализациям.

Канализация! – шарахнуло по мозгам. Вот куда надо попасть! Не повезло, пора возвращаться. Не в ротонду, так в другое заведение – рукавов от трубы отходит много, он видел их своими глазами. Зависнуть между зданием и подземным миром, отдышаться, подумать.

Но время ушло. Охотники не плутали. Они конкретно шли на дичь – хрустел бурелом и светлячки росли на глазах. Вадим не мог уже держать своих дам за руки, каждый бежал сам. Не успеть. До камней и русла пересохшей речушки метров двести, а охотники уже дышали в затылок. Он услышал вскрик – в панике обернулся. Екатерина в своем репертуаре: споткнулась о корягу и с разгона влетела в репейник. Торжествующие крики – их заметили! Очередь над головой. Частая дробь по стволу, ветка рухнула с гневным скрипом.

– Валюша, убегай!

– Не успеем, Кольцов!

Он рванулся к Екатерине. Чуть руку ей не выдернул из сустава. Перехватил под мышки, поставил на ноги – толкнул не по-джентльменски.

– Беги!

– А ты?! – она вцепилась ему в грудки, задышала в лицо – горячо, обжигающе. Не глупая, все понимала.

– Беги, сказал! – заорал он ей прямо в лицо, чтобы проняло. – Догоню!

Господи, ужаснулся Вадим, как она бежит, без слез смотреть невозможно. Он отвернулся. До охотников метров семьдесят, мелькают среди деревьев, огни фонарей уже слепят… Он огляделся – места, где можно было бы спрятаться, нет: деревья разбросаны, кустарник – какое из него укрытие? Слева – глубокая обрывистая канава. На обрыве – поваленное дерево, бурелом, коряги. Кольцов метнулся налево, перемахнул через канаву и залег за сучковатым упавшим деревом. Погоня уже настигала – человек шесть или семь. Он пустил веером длинную очередь – держал палец, пока не выплюнул последнюю пулю. Фонари заметались, запрыгали… и вдруг погасли один за одним. Залегли, сообразил Вадим, повыключали свои осветительные приборы. Разразилась ответная стрельба – плотная, но выше головы, – словно град простучал по деревьям. Убивать не хотели, это стоило учесть. Вадим вытряхнул магазин, выудил новый. Мутная тень перебежала от дерева к дереву. Еще одна – напротив. Поднялись и сместились еще двое; один за дерево, другой в ложбинку – и тишина. Он хлестнул затвором – приподнялся. Гладкое цевье удобно улеглось в ладонь. Вадим вздернул ствол – тоже не хотел убивать. Забавная перестрелка – никто не хотел убивать, ну и ну… Но экономия здесь была неуместна – он нажал на спусковой крючок и в четыре секунды опустошил второй рожок. Голова готова была взорваться от напряжения, в глазах запрыгали черти. Хватит резвиться. В запасе секунд десять – пока поднимут головы, почешут репы… Еще столько же, пока поднимутся, продолжат игру в догоняшки. Вадим вскочил на ноги, намереваясь перепрыгнуть канаву… Корявая ветвь поваленного древа вцепилась в штанину. Вадим взмахнул руками и полетел дальше, винтом. Наконец нога оторвалась от коряги, да поздно – он понял, что падает в канаву… схватился второй рукой за автомат, чтобы упасть на него, а не на челюсть. И уже падал – вместе с глинистым обрывом, сучьями, крючковатыми корягами! Удар в голову; глаза забились глиной, и новый удар – здоровая дубина, обвалив откос, треснула по макушке, выбив остатки сознания…

В голове свистел ветер. Носились какие-то лохмотья, бумажные листы, обрывки воспоминаний. Гнулось и скрипело древо жизни, отлетали ветви. Катилась роза пустыни – перекати-поле, похожая на моток колючей проволоки, обрастала сталью, превращалась в нелепый танк времен Первой мировой… Вадим очнулся с твердым убеждением: в голове у него дыра величиной с помидор, в нее и задувает. Трещала макушка. Он вытащил руку из глины, снял с себя корягу и ощупал голову. Мокро. Глина перемешалась с кровью и облепила его какой-то посмертной маской. Дыра величиной с помидор не прощупывалась, но выявилась здоровая шишка. Он лежал в неудобной скрюченной позе, заваленный глиной. Охотники пробежали мимо. Спешили, наверное, за кем-то другим.

Вадим откопал автомат и на четвереньках выбрался из канавы. Ноги подкашивались. Тайга взирала на него с холодной враждебностью. Ветра не было и деревья замерли. Он тоже замер, прислушался. Но затея оказалась глупой – голова гудела, что он мог услышать за этим гулом? Погоня ушла, Валюши и Екатерины нигде не было.

Пошатываясь, Кольцов добрел до уродливой, кривой ели. Ветви на этом чуде леса росли обильно, но лишь на южной стороне, вся остальная часть ствола оставалась голой. Вадим прислонился к сухой коре, нащупал в кармане сплющенную пачку сигарет.

– Кольцов, это ты? – испуганно спросили сверху.

Говорящая не просматривалась. Непроницаемый лапник громоздился ярусами.

– Я, – признался он.

– Побожись.

– Гадом буду, – до грубой щекотки в горле захотелось рассмеяться, но Вадим сдержался. Плакать надо, а не смеяться.

– Привет, Кольцов…

– Привет, Валюша, – ответил он, – давно не слышались. Ты как там?

– Сижу вот… Боюсь…

– Ну, слезай, давай вместе бояться.

– А это точно ты?

Да, мать твою. Обзавелась, на его беду, свежей фобией.

– Слезай, говорю, – повторил он жестче, – а то стряхну, как грушу.

Валюша задумалась. Потом вынесла беспощадный вердикт:

– Ты, Кольцов, грубиян. Мужлан. Жалкая, ничтожная личность. Терпеть тебя не могу.

– Это точно, – хмыкнул Вадим. – Я не покоряю утонченностью манер. Хорошо, Валюша, сиди на своем дереве, живи там, размножайся почкованием, а я пойду. Некогда.

– Ладно, подожди, я уже иду, – ветви затряслись, и скрюченный комочек скатился Вадиму в руки. Прижался к нему, обнял. Вадим сочувственно погладил девчонку по дрожащей спине – перегрузочки явно не детские.

– Где Катя? – сурово вопросил он.

Валюша вздрогнула. Обняла его еще крепче.

– Поймали ее… Сама не видела, но кричала она страшно… А эти нелюди хохотали, как ненормальные. Двое с бабой, кричал их старший, к шефу ее, к шефу! А остальным – ловить упыря, он далеко не ушел, тебя, стало быть, Кольцов. Ты у них за главного упыря. А еще старший сказал, что лично, своими руками, отрежет тебе одно место и даже сказал, какое. Так что ты поосторожнее, Кольцов. Иначе не смогут рождаться такие как ты, и страна останется без героев.

Отходила, слава Богу. Глумиться начала.

– А до этого что было? – спросил Вадим.

– Ужас… – девчонка уткнулась ему носом в солнечное сплетение, он плохо слышал, что она бормочет. – Меня чуть не убили, Кольцов… Сижу на дереве, никого не трогаю. Ты начал палить, а они в ответ коллективным залпом – и всё по мне… Чудом жить осталась, веришь? Сижу, трясусь, а пули всё свистят… Слушай, Кольцов, почему они такие мазилы?

– Так надо им, Валюша, – он гладил ее по головке, с тревогой отдавая себе отчет, что переполняется не просто чувством жалости к этому дрожащему существу, но и каким-то другим, доселе неиспытанным, не имеющим ничего общего ни к любви к женщине, ни к пониманию ее же. «Подумаешь, – вздохнула бы предшественница Лизы Чайкиной скромная кассирша в гарнизонном продмаге Галя, – он будет мне рассказывать. Ведь ты никогда не имел детей, Вадим…»

Ну да, чего не имел, того не имел. Тридцать три года не имел и дальше бы это делал.

– А потом я чего-то не поняла, – шмыгнула носом Валюша. – Как затрещит, земля посыплется… – а я не вижу, я к ветке прижалась. А потом эти сволочи бегут, кричат: вот она, вот она!

– Екатерину увидали, – догадался Вадим.

– Ну да, она уже далеко была. Догнали. А потом вернулись, но не совсем. Подо мной постояли, и назад. Убежал упырь – это старший их так сказал. И пообещал, прежде чем боссу на руки сдать, отрезать тебе одно место… Потом они ушли, а мне страшно, я сижу и сижу. Ты знаешь, Кольцов, я бы тут остаток жизни просидела, как птичка.

Вадим невольно улыбнулся. Слова «остаток жизни» в исполнении тринадцатилетней «птички» звучали забавно.

На этом, собственно, веселые моменты исчерпались. Отчетливо понимая, что в любой момент их могут схватить, они двинулись на восток и в половине первого ночи подошли к руслу пересохшей речушки. Еще полчаса сидели в бурьяне, наблюдая за перемещениями людей в районе канализационного стока. Кто-то там бродил – шевелились тени. Доносились обрывки разговоров. Потом эти тени одна за другой потянулись на юг – через поляну и плотный ельник – туда, где были тепло и постельное белье. Ночевать на сыром ветру желающих, очевидно, не нашлось.