Текст книги "Жулик: грабеж средь бела дня"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– …а мой Васька целыми днями на диване лежит, – возмущенно басила толстая тетя, – ничего в жизни не интересует! Хоть бы когда из дому вышел!

Седенькая старушка понимающе вздохнула.

– Может, заболел чем-нибудь? – сочувственно предположила она.

– Ага – «заболел»! Жрет, как не в себя… Да только абы что кушать не будет. Привередливый! Раньше все куриную печенку требовал. Ну, купила я ему, приготовила… На, говорю, лопай! А он морду свою наглую воротит… Купила ему рыбы, отварила, наваляла полную тарелку. Что вы думаете? Отказался!

– Так что же он, бедный, хочет? – всплеснула руками бабушка.

Поезд с грохотом пролетел по мосту. Внизу мурзатый буксир тянул по речной глади караван барж.

– «Ви-и-искас» ему подавай… – наконец протянула возмущенная пассажирка. – А пенсия у меня маленькая, не могу его каждый день «Вискасом» кормить!

– А вот мой Тасик все кушает, – мягко улыбнулась бабушка и, откинув лежащую на коленях кофту, нежно погладила огромного черного кота с антиблошиным ошейником и длинным тонким поводком. – Тасенька, Тасенька… Сыно-очек!..

Кот пружинисто поднялся и, выгнув спину, приязненно замурлыкал.

– Тасик, говорите? Странное, знаете ли, имя, – поджала губы толстая котофилка.

– Тасик – это Тайсон. Мой сыночек всем соседским котам уши пообдирал… Вот его и назвали в честь негритянского боксера, – с нескрываемой гордостью объяснила хозяйка.

– Так вы, значит, в Москву? А почему с котиком?

– Я-то одна живу… Оставить Тасика не на кого, – вздохнула старушка и, механически почесывая кота за ушком, печально призналась: – Больше-то у меня никого нет…

…Александра Федоровна Сазонова редко выбиралась из города, а если и выбиралась, то лишь по крайней нужде – как, например, теперь. Два дня назад Лехина мать получила из Москвы срочную телеграмму: в столице объявился дальний родственник, о существовании которого она почти забыла. Настойчивый родственник во что бы то ни стало хотел с ней встретиться. К телеграмме прилагался денежный перевод на билеты и дорожные расходы, и это решило все. Повздыхав, старушка засобиралась в дорогу – со свояками надо дружить. Да и от недавних потрясений следовало развеяться. Александра Федоровна до сих пор не могла отойти от беседы с беременной шантажисткой.

Естественно, любимый котик составил хозяйке компанию: мать особо опасного рецидивиста не представляла себе жизни без четвероногого друга, а оставить его было действительно не на кого…

Поезд постепенно замедлял ход. Железнодорожные пути разветвлялись – раскатанные нити рельсов заблестели по обе стороны вагона. Видимо, состав подходил к какой-то станции.

Неожиданно в дверь постучали.

– Войдите! – толстая тетя разрешающе возвысила голос.

Дверь купе медленно отъехала в сторону. В проеме стоял невысокий стройный блондин в элегантном песочном костюме. Дорогие солнцезащитные очки от «Гуччи» и изящная широкополая шляпа частично скрывали верхнюю часть его лица. Солнечный луч, сверкнувший из-за спины вошедшего, на мгновение ослепил Александру Федоровну, и она близоруко прищурилась.

– Вам что, молодой человек? – прикрывая лицо ладонью, спросила старушка.

При виде вошедшего кот задрал хвост трубой и узнавающе замурлыкал. Блондин шагнул в купе, задвигая за собой дверь.

– Мама! Неужели ты меня не узнала? – немного растерянно спросил он и, не дождавшись ответа, обнял старушку…

…Спустя десять минут поезд остановился на небольшой станции. Спрыгнув на перрон, Жулик заботливо помог маме выйти из вагона.

– Мне же в Москву надо! – растерянно сказала Сазонова. – Дядя Витя срочной телеграммой вызывал, деньги специально перевел!

– Это я тебе дал телеграмму. Проследил на вокзале, в какой вагон ты войдешь, сел в соседний и проехал две станции, – спокойно сообщил Леха и, подхватив чемодан, кивнул в сторону привокзальной площади. – Пошли, мама, нас ждут.

– Так это ты дал телеграмму из Москвы? От имени дядя Вити? Ты же мне в последний раз… откуда-то из Франции звонил! – Александра Федоровна никак не могла поверить в реальность происходящего.

– В Москве у меня кен… друзья, одним словом. Позвонил, продиктовал текст, выслал деньги, попросил зайти на почту и переслать тебе деньги и телеграмму. Якобы от имени дяди Вити.

– Но ведь… Перед родственником неудобно!

– Родственники – это группа лиц, собирающихся периодически пересчитаться и вкусно покушать по поводу изменения их количества. А потому проще действовать от их имени, – улыбнулся сын. – Тем более родственники на этот раз действительно ни при чем.

– Зачем же так, Лешенька? Неужели ты не мог сам позвонить? – Прижимая к груди Тасика, Александра Федоровна удивленно смотрела на сына. – Как ты изменился… А как же… тюрьма? Тебя выпустили, или…

Кивнув в сторону черной «Волги» с тонированными стеклами и длинным отростком антенны на крыше, Леха обезоруживающе заулыбался.

– Никаких «или». В Париже меня действительно задержали… По ошибке. Приняв за страшного-страшного русского уголовника. Но ведь западное правосудие – это не наша слепая Фемида! Разобрались и выпустили. Мама, ну посмотри же на меня! Неужели я похож на бандита, насильника или наемного убийцу?! – громогласно вопросил Жулик, врастая в тротуар, словно памятник.

Александра Федоровна внимательно взглянула на сына. Перед ней стоял импозантный, улыбчивый и очень уверенный в себе джентльмен. Элегантный летний костюм, модные плетеные туфли, изящные руки с тонкими ломкими пальцами… Леша был прав: бежавший из тюрьмы арестант явно не мог выглядеть подобным образом. Фраза «разобрались и выпустили» прозвучала из его уст с завлекающей убедительностью. Так что неясные подозрения, если таковые и были, просто не успели сформироваться у мамы из-за небывалого эмоционального потрясения.

– А это была хоть хорошая тюрьма? – спросила старушка.

– Не убежишь! – веско заверил Сазонов.

– Да я не о том… Кормили-то как? Не голодал? Условия человеческие?

– Двухместные камеры с телевизорами и холодильниками, чистое белье, отдельные душевые, ежедневные прогулки, – принялся перечислять бывший арестант «Сантэ». – Да и пайка не чета российской баланде на комбижире: мясо, фрукты, лягушачьи лапки и даже столовое вино. Но больше всего мне понравилось подземелье со старинной печью!

Раскрыв заднюю дверку «Волги», Леха сделал приглашающий жест.

– Прошу.

За рулем сидел нескладный безбородый мужик в кожаной куртке, франтоватой кепке и в модных очках, чем-то неуловимо напоминающий бабу.

– Здра-асьте, теть Шура! – услышала Александра Федоровна прокуренный баритон. – А я вас тут в натуре заждалась. Поезд, что ли, опаздывал?

Узнав в безбородом мужике шестикратно судимую Маргариту Пиляеву, Лехина мать даже не удивилась. На это просто не оставалось сил.

– Здравствуй, Риточка… – растерянно отозвалась она, кутая Тасика в кофту; запах бензина и машинного масла заставил кота негодующе фыркать.

– Пиля, поехали, – скомандовал Жулик.

Черная «Волга» с козырным московским номером описала на привокзальной площади полукруг и неторопливо покатила в сторону загородной трассы.

– Как же ты изменился, Лешенька! – Старушка никак не могла насмотреться на сына и, подмечая в его облике все новые и новые черты, сентиментально шмыгала носом. – Как посветлел…

– На Французской Ривьере, где я отдыхал, было слишком солнечно, – безмятежно сообщил Сазонов. – Вот на пляже и выгорел…

– А бородавка у тебя… откуда?

– Познакомился с одной жабой. Там же, во Франции. Ты ведь мне сама с детства говорила: не трогай жаб, бородавка вырастет!

– А машина? Давно она у тебя?

– Купил. Мама, я что – не могу ездить на машине? – искренне удивился Жулик. – Ладно, все это мелочи. Главное, что теперь мы вместе. Видишь – я отдохнул, посвежел и… вернулся к созидательному труду! – серьезно закончил профессиональный аферист.

Вырулив на шоссе, Рита повела «Волгу» в сторону родного города.

– Но почему ты мне сразу не мог позвонить? Зачем весь этот цирк с телеграммой? – Вопросы старушки зазвучали куда более осмысленно. – Почему домой не приехал? Я бы хоть праздничный обед приготовила…

– Боюсь, мама, что в родных стенах нам не дадут душевно поговорить! А уж пообедать по-праздничному – тем паче.

– Имеешь в виду…

– …ту самую малолетку, якобы от меня беременную. Ты ведь мне сама о ней рассказала… Когда я тебе из Марселя звонил! Налицо – классический милицейский шантаж и вымогательство десяти тысяч долларов. Но почему этот шантаж должен препятствовать нашей встрече?! Вот я и решил, что тебе под каким-нибудь благовидным предлогом следует исчезнуть из города. Московская телеграмма, денежный перевод и железнодорожный билет, зафиксированный в компьютерной базе данных на твое имя, вполне объясняют такое исчезновение… для правоохранительных органов.

– Если ты действительно невиновен, зачем прятаться? – недоверчиво перебила мать.

– Чтобы доказать свою невиновность, – упало спокойное.

– А эта девушка… точно не от тебя беременна? – уточнила Александра Федоровна.

– Да че вы, теть Шура! – не выдержала сидевшая за рулем Пиля. – Я эту козу как облупленную знаю! Да она на Центральном рынке за триста рэ у любого…

– Сыночек, ты меня не обманываешь? – строго спросила старушка.

– Мама, это тебе всю жизнь врут. А ты всем веришь, – вздохнул Леха чуть виновато; ведь полчаса назад он и сам, не желая расстраивать мать, обманул ее сказкой о «беспристрастности французской Фемиды».

– А как же… твоя фотография с дарственной надписью? – подозрительно спросила Александра Федоровна. – Почерк ведь твой.

– Подделка, – категорично заявил Сазонов. – За десять тысяч долларов и не такое можно нарисовать.

– Теть Шур, да за такое лавэ я… всю Доску почета в нашей ментуре обрисую! – горячо заверила Рита. – Я там таких слов понаписываю!..

– Шантаж это, мама. Неужели не ясно? – подвел черту Жулик.

– Слышь, Леха, я сегодня рядом с мусорней проезжала, – сообщила Пиляева. – Так вот: на розыскном стенде твоей «вывески» больше нет. Не думаю, чтобы тебя с розыска сняли… Но кому твоя фотка могла понадобиться – ума не приложу!

– Наверное, поклонницы украли, – отмахнулся Сазонов, поглядывая на мать.

Всю дорогу до города Александра Федоровна печально молчала, то и дело вздыхая. Жулик, знавший все материнские вздохи, определил безошибочно: добрая и наивная мама убеждена, что базарная проститутка беременна именно от него…

Глава 11

Стареющих блядей всегда терзает демон ненасытности, порождающий при сне разума двух родственных чудовищ: цинизм поступков и лживость слов.

Наташа Голенкова не считала себя слишком старой: ей было всего тридцать шесть. Однако приметы грядущего увядания были налицо. Глядя по утрам в зеркало, жена экс-мента обнаруживала у себя то седину в проборе, то новые морщинки у глаз, то шелушение кожи…

Надвигавшийся климакс заставлял вибрировать внизу живота тугую струну сладострастия. Беспощадное зеркало подсказывало: еще немного – и она вообще никому не будет нужна, даже козлу-мужу. Блядское естество требовало ежедневного подтверждения того, что она, Наташа, – очень даже еще ничего и что мужики на нее западают. Не все мужики, к сожалению, только один… Но зато какой! Толстый, красивый и очень-очень крутой, с погонами подполковника милиции. С Коробейником она теперь трахалась ежедневно, и поздние возвращения домой подталкивали стареющую профуру на примитивную и циничную ложь.

Грамотно лгать умеют лишь люди расчетливые, умные, с богатой художественной фантазией. Школьная медсестра не обладала такими полезными качествами, и потому объяснения регулярных опозданий звучали кондово и примитивно: «день рождения подруги», «троллейбус сломался», «медосмотр в младших классах».

Конечно, бывший оперативник прекрасно понимал, что супруга банально лжет. Но пока не спешил уличить ее в обмане. Эдуарду Ивановичу было теперь совершенно не до жены… Однако такое положение вещей не могло продолжаться вечно. Да и легкость, с какой Наташе удавалось впаривать Эдику про подруг, троллейбусы и медосмотры, способствовала полной потере бдительности.

…Наташа вернулась домой в десять вечера навеселе – перед тем как отвезти любовницу домой, Коробейник угостил ее в баре винцом. С мужем она столкнулась в прихожей. Эдик стоял одетый, снимая с ротвейлера поводок, – видимо, оба мента только что пришли с прогулки.

Появление Голенковой не вызвало у домочадцев никакой радости. Эдуард Иванович, взглянув сквозь жену, сумрачно поздоровался и отвернулся. Пес обнюхал Наташины брюки, тихонько зарычал и отошел в сторону. В последнее время Мент почему-то невзлюбил хозяйку: то ли проникся своим собачьим превосходством, то ли Эдик потихоньку науськивал пса… Как бы то ни было, Наташа поняла: муж наверняка не заинтересуется причиной задержки. Так что врать про плохую работу общественного транспорта не придется.

– Таньки еще не было? – быстро спросила Наташа и, повесив в прихожей сумочку, прошла на кухню.

– Наверное, у своей беременной подруги зависает, – нехотя отозвался Эдик. – Послушай… У тебя сигарет нету? А то я купить позабыл.

– В сумочке посмотри.

Она слышала, как муж прошел в прихожую, как вжикнул замком-«молнией»… На кухне он появился лишь через несколько минут. Едва взглянув на Эдика, супруга поняла: произошло что-то непоправимое. Глаза его остеклянились, лицо посерело, щека задергалась, кулаки сжались. Он тяжело дышал, и от напряжения желваков у него шевелились уши.

– Эдичка, что случилось? – испугалась Наташа.

Казалось, еще чуть-чуть – и Голенков бросится на жену с кулаками. Однако сработала ментовская выдержка. Эдик быстро уровнял дыхание, унял нервный тик и, скрипнув зубами, тяжело опустился за стол. Подперев щеку рукой, он с прищуром взглянул на супругу, закурил, окончательно отвердел лицом и в одночасье стал похожим на справедливого начальника детской колонии.

– Ты почему сегодня так поздно? – с вкрадчивой угрозой спросил Голенков. – Троллейбуса долго не было? Или медосмотр затянулся?

– С подругой заболталась… – севшим от страха голосом пробормотала Наташа, лихорадочно прикидывая: что могло так резко изменить настроение мужа?

– Имя и фамилия подруги, телефон, адрес, – воткнул бесстрастный вопрос бывший оперативник.

– Она на окраине живет… В микрорайоне. Новый дом, телефона еще не поставили, – мгновенно нашлась Наташа.

– А почему ты пьяная?

– Не пьяная, а всего лишь выпимши. Подруга винчиком угостила. За встречу.

– Та-а-ак… – взгляд Эдика был кинжально пронзителен, и Наташе стало совсем не по себе. – А косметика у тебя почему такая яркая? Для кого каждое утро перед зеркалом жопой вертишь?

– Я ведь еще вполне молодая женщина… Должна выглядеть красиво. А крашусь я… для тебя, Эдичка. А для кого же еще? – безнадежно соврала она.

– Для меня, значит… Ну, спасибо. А свою квадратную сраку в молодежные джинсы… тоже для меня втискиваешь? А килограммы ваты в бюстгальтер зачем напихиваешь? Чтобы в моих глазах посексапильней казаться?!

– Все для тебя, мой хороший! Я вообще не понимаю… Ты что – меня в чем-то подозреваешь? – захлопала крашеными ресницами Наташа.

– Женские подозрения в неверности основываются на интуиции. Мужские – на фактах. А факты, пусть даже косвенные, всегда весомей игры ума, – спокойно парировал Голенков.

– Ты смотри – по умняку зарядил! Слышь, брось свои ментовские замашки! Не в горотделе. Думаешь, я на стороне себе кого-то завела? Предъявляешь, да? Про какие такие факты ты мне тут впариваешь? – с нарочитой развязностью спросила любовница Коробейника.

Опустив руку в карман, Эдик протянул кулак и с издевательской медлительностью разжал пальцы.

На ладони белела смятая бумажка со сморщенным засохшим презервативом.

Наташа смотрела на предъяву обреченно и затравленно. По мере осознания лицо ее меняло цвет от нормального к розовому, красному, бордовому и белому. Только теперь она с ужасом вспомнила о резинке, собственноручно снятой с члена любовника и легкомысленно позабытой в ридикюле…

– В сумке у тебя нашел. Только что. Или ты этот гондон… в секонд-хенде купила? – вежливо и опасно спросил Голенков.

– Я… я… – только и смогла вымолвить пойманная на горячем жена.

– А теперь – быстро: где, когда ты с ним трахаешься? Как часто? У тебя с ним серьезно или не очень? Кто об этом знает? В глаза, в глаза мне смотри, говниза! – Голенков сознательно не называл имени предполагаемого любовника, но по глазам собеседницы определил, что понят правильно.

Говниза поняла: единственный шанс отмазаться – перейти в контрнаступление, да еще так, чтобы сделать Эдика виноватым. Высокий статус любовника гарантировал ей относительную неприкосновенность. Вряд ли недавний зэк осмелился бы вякнуть на подполковника милиции, которому, кстати, был обязан шикарным трудоустройством.

– Ну да, встречаюсь я с Юрой, – бросила Наташа с вызовом. – Потому что он лучше тебя.

– Да-а-а? – процедил Голенков, медленно закипая. – Чем это лучше?

– Деньги дает. На шмотки, на косметику… на золотые украшения, – выпалила любовница Коробейника, но тут же прикусила язык.

– Во-от как… И за какие такие заслуги? Хотя… и так понятно, за какие, – ласково и недобро сказал Эдуард Иванович.

– Мне ведь носить нечего! Вот ты мне… что можешь дать?

– В рыло. Сию минуту. Хочешь? – предложил Эдик, угрожающе поднимаясь из-за стола.

По глазам мужа Наташа безошибочно определила: сейчас произойдет что-то жуткое.

Будь она проницательней – то наверняка бы поняла, что за последнюю неделю Эдик изменился бесповоротно и что теперь лучше попытаться спустить ситуацию на тормозах. Однако ощущение блядской своей правоты, помноженное на веру во всемогущество Коробейника, провоцировало ее на неосмотрительность.

– Только подойди ко мне, – змеино прошипела она. – Только тронь… Завтра же будешь у меня в ногах валяться! Я тебя… опять на зону отправлю! Ты у меня…

– Ты что – еще и угрожаешь? – на выдохе прошептал Эдик, медленно наступая. – Кому? Мне?!

– Да пошел ты, уголовник несчастный, знаешь куда?! – выкрикнула Голенкова, замахиваясь на мужа.

Неожиданно на кухню влетел Мент. При виде Наташи, поднявшей руку на хозяина, ротвейлер оскалил зубы и угрожающе зарычал. Казалось, еще чуть-чуть – и он вцепится ей в глотку.

– Убери отсюда свою собаку Баскервилей! – заголосила Голенкова.

– Фу!.. – приказал бывший мент и ударом ботинка вышиб заступника в коридор.

Внезапное появление ротвейлера окончательно вывело Наташу из себя. Лицо ее передернула истерическая искра.

– Мразь, сволочь, падаль!.. – выстрелила она очередью синонимов. – Уголовная рожа!.. Петушила парашный!..

Для наследника вьетнамских сокровищ это было слишком. И Эдик с ослепительной ясностью осознал: сдерживаться он уже не будет. Да и сколько можно? Неужели никогда в жизни он не даст выхода своему желанию, раздражению, порыву? В ментуре – подавлял себя на допросах, на зоне – шестерил перед паханом, «кумом» и отрядным… А ведь он уже не мент, не зэк… не собака, которой можно приказать «фу!», а владелец подпольного монетного двора!

Схватив жену за грудки, Голенков с удовольствием влепил ей пощечину – звонкую, как футбольный мяч.

– Это тебе за молодежные джинсы!.. Это – за килограммы штукатурки, которые ты на свою старую морду намазываешь!.. Это – за трахалки на стороне! Это – за вранье про «троллейбус»!..

Каждый пункт обвинения сопровождался очередной оплеухой. Наташина голова бессильно моталась, лишь чудом не слетая с плеч.

Сперва Голенкова никак не реагировала на побои: видимо, новизна ощущений начисто подавила инстинкт к сопротивлению. И лишь когда ощущения стали слишком болезненными, она испуганно зашептала:

– Эдичка, не бей, не надо… Я все-все-все тебе расскажу… про Юру… я многое знаю…

– Да пошла ты со своим Юрой! – окончательно рассвирепел Эдичка и с наслаждением рубанул по Наташиной шее ребром ладони.

Последний удар словно пробудил в женщине жажду жизни: пронзительно завизжав, она вытянула руки, целя наманикюренными пальцами в глаза истязателя. От неожиданности тот оттолкнул от себя жертву, и Наташа, поскользнувшись на линолеуме, медленно завалилась на спину…

Падая, Голенкова с хрустом впечаталась головой в угол батареи и, нелепо взмахнув руками, свалилась на пол. Из уголка рта потекла кровь, и Наташино лицо сразу затекло меловой бледностью. Кровь сочилась и из разбитого затылка. Темная лужица, натекая на пол, постепенно увеличивалась в размерах.

Все произошло слишком быстро…

В первую минуту Эдик не понял, что же случилось. А поняв, мгновенно оледенел в параличе.

– Та-ак… – оглушенно молвил он, приседая на корточки рядом с телом.

Жертва семейной разборки лежала недвижно. Глаза ее стеклянно смотрели в потолок, на губах пузырилась кровавая пена. Видимо, при ударе о батарею Наташа проломила основание свода черепа. Так что исход мог быть только летальным…

– Наташа… – растерянно прошептал Эдик и потрепал жену по щеке. – Ты… жива?

Ответа не последовало.

– Наташа…

Наташа не отвечала.

– Неужели… убил? – в ужасе пробормотал Эдуард Иванович и сразу же утвердился в этой мысли.

Он протянул руку, чтобы пощупать пульс, но в этот самый момент по батарее центрального отопления несколько раз постучали: видимо, соседям сверху надоело слушать скандал. Голенков мгновенно отдернул руку от запястья жены.

Страх надвигался с неотвратимостью асфальтового катка. Бывший мент прекрасно понимал, что версия «непредумышленного убийства» отпадает по определению. Семейную сцену наверняка слышали не только соседи сверху, но и сбоку и снизу: панели «хрущевок» обладают отличной звукопроводимостью. Возвращаться за колючий орнамент не хотелось – слишком уж тягостные воспоминания остались у Эдика о «черной» ментовской зоне! Да и какого черта? Он ведь только теперь начинает по-настоящему жить…

Голенков довольно быстро взял себя в руки. Бывший опер всегда отличался завидным хладнокровием и потому понял: от трупа следует избавиться как можно быстрей. Конечно, песчаные карьеры – превосходное место, однако сейчас темно, дорога идет через лес, риск заблудиться очень велик.

Лучше всего сымитировать самоубийство или несчастный случай… Погрузить труп в машину, выехать в район железнодорожных путей и, дождавшись появления поезда, сбросить тело на рельсы. Даже самый продвинутый эксперт не обнаружит в месиве из мяса и костей смертельной раны. Правда, по ментовским методикам расследование таких происшествий всегда начинается с опросов членов семьи. Оставались еще и соседи, слышавшие скандал… А потому версия Эдика должна будет прозвучать так: жена в очередной раз пришла домой пьяная (что, несомненно, подтвердит патолого-анатомическая экспертиза), и он, не выдержав, выставил ее на свежий воздух – пока не протрезвеет. Так что скандал действительно имел место. А уж зачем бухая супруга отправилась на железную дорогу и как оказалась под поездом, ему неведомо. Может, поскользнулась, может, в Анну Каренину захотела поиграть. Ведь Наташина психика всегда отличалась нестабильностью из-за злоупотреблений алкоголем и внебрачными связями…

Часы в гостиной уронили одиннадцать тяжелых бронзовых ударов, и убийца понял: поездку в район железнодорожных путей лучше не откладывать. Ведь Таня могла появиться с минуты на минуту.

Эдик действовал словно на автопилоте. Секунды растянулись, сделавшись длинными и емкими. Тело стало совершенно чужим, он будто бы наблюдал за собой со стороны: вот отыскал на антресолях огромную клетчатую сумку, вот поднял труп и, сгруппировав его калачиком, погрузил внутрь, вот нашел под раковиной тряпку, открутил кран и тщательно замыл под батареей кровавое пятно…

Вспомнив, что это уже третье убийство за последние десять дней, Голенков ощутил, что рот его наполняется едкой кислой слюной.

На кухню, царапая когтями линолеум, медленно вошел Мент. Взглянув на огромную сумку, ротвейлер понюхал ее, оскалился и, запрокинув голову, тихонько завыл. И от этого воя Эдику сделалось жутко – впервые со дня возвращения домой…

* * *

Ночной клуб «Три семерки» гремел музыкой. В вечернем зале хаотично пульсировали цветные лучи прожекторов. Мелькали лица, руки, блузки и галстуки.

Сидя за стойкой бара, Гена Зацаренный лениво цедил спиртное и оценивающе присматривался к блядям, прикидывая, какую он снимет на ночь. Потрясения сегодняшнего дня были слишком сильны, и Цаца решил посвятить вечер законной расслабухе.

Настроение было лотерейным: повезло! Проигрыш в покер, едва не закончившийся жизненной катастрофой, неожиданно обернулся несомненными плюсами. Дядя Ваня не только великодушно простил карточный долг, но и высказал Цаце показательное уважение. Можно было не сомневаться, что Михалюк простит должнику и проигранный «Кадиллак». Для этого надо было лишь выполнить его поручение: вновь закорешиться с Лидой Ермошиной и аккуратно вербануть ее на свою сторону. В будущей «пробивке» Голенкова малолетке отводилась малопочтенная роль осведомительницы.

Цацу, впрочем, весьма удивило одно обстоятельство: «смотрящего» интересовали не только червонцы, что было бы понятно, но и подробности раскрутки Лехи Сазонова по сто тридцать первой статье, которую (как не сомневался Зацаренный) навесил на Жулика обиженный им мусорила.

Однако к радости неожиданного спасения примешивалась легкая досада.

Да, тема с червонцами выглядела интересно. Да, Голенкова вполне можно было бы подловить на чем-то противозаконном, чтобы потом, шантажируя, развести по крупняку… Ведь Мандавошка получила от него царский червонец не от доброты душевной!

Однако Цаца, прекрасно знавший «смотрящего», понимал: когда тот скачает с директора «Золотого дракона» все, что сумеет, он, Зацаренный, получит от теневого хозяина «Находки» в лучшем случае несколько сотен баксов, а в худшем – поощрительную улыбку да демонстрацию уважения перед пацанами.

Михалюк всегда смотрел на Гену как на «шестерку». Так, впрочем, оно на самом деле и было, что страшно уязвляло самолюбие провинциального мачо. Цаца прекрасно понимал: в «Находке» он выполняет роль подставного лица, эдакого Фунта, и при любом неудобном для себя раскладе Михалюк спокойно отдаст его на раздербан мусорам.

Неясность жизненных перспектив давно уже нарушала душевное равновесие. Гена и раньше прикидывал: подвернись ему что-нибудь козырное – и он наконец сработает для себя, пробросив «смотрящего» через колено. Опальный мент, невесть как разбогатевший на «рыжье», казался несложной добычей, да и сама ситуация выглядела многообещающе.

Теоретическая оценка ситуации довольно быстро повлекла за собой практические выводы. Прикинув все плюсы и минусы, Зацаренный сразу же выработал удобную для себя стратегию.

План его выглядел смелым, масштабным и радикальным.

С Мандавошкой действительно следовало помириться, чтобы использовать ее в собственных целях, но докладывать об этом Дяде Ване было не обязательно. Туфта про малолетство и дурость базарной шалавы прозвучала бы для него правдоподобно. Далее требовалось выяснить все ключевые моменты: происхождение червонцев, подробности дорожной разборки, в которую вляпался мусорила, а также кто может стоять за недавним арестантом, в одночасье ставшим крутым ресторатором.

А потом…

Грамотно развести Голенкова, выправить новые ксивы и свалить от Михалюка куда-нибудь подальше – или в Москву, или, лучше всего, за бугор. С деньгами везде хорошо…

…Достав из кармана мобилу, Цаца быстро натыкал номер Мандавошки.

– Лидка? Привет! – поздоровался он, силясь перекричать музыку. – Ну да, я… Ну да, встретиться… Да ладно, че ты как целка ломаешься! Проставлюсь, проставлюсь…

Малолетняя проститутка обещала появиться в «Трех семерках» через полчаса. Судя по интонациям, она крепко обиделась на подставившего ее «бойфренда».

Зацаренный, впрочем, не очень-то и расстраивался: задурить Ермошиной и без того серое вещество было несложно. Особенно при помощи убойного алкогольного галлюциногена под названием «отвертка»; этот коктейль барышня предпочитала многим другим.

Лида явилась даже раньше, чем обещала: видимо, ей тоже хотелось расслабиться после беседы с Михалюком. Подсев к Цаце за барную стойку, она нехотя поздоровалась и с демонстративной обидой отвернулась.

– Да ладно те, Лидка, не обижайся, – примирительно молвил Гена, приглаживая и без того зализанные волосы. – Все ништяк. Что я – развел тебя, да? Лавэ свое ты получила, Дядя Ваня тебе даже сверху сотку баксов отсыпал. Типа на «Чупа-Чупс». А знаешь, почему? Потому что я ему так сказал.

– Так уж и ты! – недоверчиво отмахнулась Мандавошка.

– Слышь, одну «отвертку» сюда поставь. – Кивнув бармену, Цаца достал из кармана удостоверение и, раскрыв его, протянул собеседнице: – Глянь, че написано: «Находка», охранная фирма, Зацаренный Геннадий Валерьевич, генеральный директор… В «Находке» ведь я главный! А не какой-то там «смотрящий»…

Пожилой бармен, сбив в миксере апельсиновый сок, водку и лед, выставил перед малолеткой коктейль и, взглянув на ее беременный живот, неодобрительно хмыкнул.

– Так ведь мы типа не договаривались, что ты меня к этому… уголовному авторитету отвезешь! – молвила Лида чуть дружелюбней и, отбросив коктейльную соломинку, сделала несколько жадных глотков.

– Я отвез тебя не к уголовному авторитету, а к своему подчиненному! – ласково втолковывал директор «Находки». – Чтобы ответить перед тобой за базар насчет лишней сотки баксов. Забыла? Лидка, скажи честно: я тебя развел? Нет? Так сиди и соси свою карамельку.

– Ладно, зачем я понадобилась? – спросила Ермошина, допивая спиртное.

Зацаренный щелчком пальцев подозвал бармена.

– Еще один такой же коктейль, – распорядился он и, обернувшись к Мандавошке, понизил голос до доверительного: – Лидка, есть реальное дело. Сейчас выпьешь, и я тебе расскажу. Только не бухай много, а то в тему не въедешь…

Несмотря на предостережение, второй стакан «отвертки» Ермошина опрокинула со стремительностью опохмеляющегося.

– У меня папик жидкость для разжигания примусов пил! – сообщила она в качестве самооправдания, перехватив укоризненный взгляд собеседника.

– Кадр, что ли? Этот голимый урка? – уточнил Зацаренный. – Кстати, а где он теперь?

– Сидит вроде. А может, вышел уже. Не знаю, – равнодушно поморщилась дочь.

– Значит, ты в папика такая пошла?

– Я же не виновата, если во мне мужские гены и хромосомы! – призналась Ермошина, и Цаца в очередной раз подивился богатству ее лексики.

– Так сделай себе операцию! – лениво посоветовал он. – Пусть тебе доктора елду пришьют!

– А чем я работать буду?

– Ртом. Кстати, есть возможность и по-другому заработать. Столько, сколько я тебе хочу предложить, ты не заработаешь, если весь наш город обминетишь. Так что пока ты не нажравшись, давай по-серьезному перетрем. Лида, тебе деньги нужны?

– Спрашиваешь! В начале августа рожать… А что я должна делать? – готовно спросила Мандавошка, упираясь тугим животом в барную стойку.