Текст книги "Кидала"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 3. Место встречи изменить нельзя, но нужно

Палец Мартынова дрогнул на спуске, но в последний момент он успел остановить его стремительный ход. Неожиданный грохот пистолета тридцать восьмого калибра в стороне от костерка привел в замешательство не только его. Ямаец, уже собравшийся было разрядить весь магазин в русского и его подружку, замер и оглянулся.

– Ни с места!.. – прокричал из темноты испуганный голос. Он принадлежал человеку, только что выстрелившему над головами группы не понравившихся ему людей. – Полиция Нью-Йорка, уроды! Встать на колени!! Встать на колени!!

Мартынов знавал многих копов США. Большая часть из них владела собой и умела контролировать внезапно образовавшуюся экстремальную ситуацию сразу, без проволочек. Однако были и те, кому прилива смелости хватало лишь на требование бросить оружие. В дальнейшем, если подозреваемый не повиновался, они удалялись от места происшествия настолько стремительно, насколько хватало натренированных в полицейской академии ног, и тут же начинали вызывать подкрепление всего штата, заявляя при этом, что происходит нечто ужасное.

Русский мент, если уж он решил зачем-то забраться ночью под мост и приказал шестерым здоровенным мужикам бросить оружие, пойдет напролом и никого на помощь звать не будет. Он лучше перестреляет всех к чертовой матери, а потом полгода, пока над ним висит прокурорская проверка, будет сидеть в кабинете и доводить до ума запущенные за пять последних лет сыска бумажные дела, чем отступит…

И сейчас Мартынов узнал этот голос. Он звучал, как изношенная струна скрипки – жалобно и высоко . Этого только тут не хватало, пронеслось в голове Андрея. Ему и выстрелить не дали, и толку от такого вмешательства – на грош . Сейчас негры рассосут тему, и этот пискун умчится в ночь.

Те же мысли, видимо, бродили и в голове Джексона. Высоко вскинув брови, он смотрел в темноту долго и, лишь когда истекли все сроки следующего окрика, должного убедить всех, что полицейский не шутит, начал улыбаться.

– Это кто там тявкает? – спросил он, посмотрев на стоящих сбоку от него подельников. Он заражал их вирусом уверенности.

Мартынов не опускал рук с зажатым в них «узи» и следил за событиями без комментариев.

– Полиция!!! – совсем уж в фальцете зашелся голос из темноты. – Покажите мне руки!..

– Полиция? – усмехнулся Джексон, забираясь за спину одного из своих друзей и уходя из-под ствола Мартынова. – А я думал, поросенка режут… Ты выйди на свет, покажи свою фуражку, а то мои парни совсем изнервничались…

Боже мой, подумал Андрей , он слушается его…

Из темноты выползла тень и постепенно, как в фантастическом боевике, стала принимать очертания полицейского. Фуражка-восьмиклинка, кокарда размером с полицейский значок, голубая рубашка… И огромные от ужаса глаза. Лет копу было не больше двадцати пяти.

– А где же твой напарник, легавый?

– Станьте на колени!!

– Иначе что?

– Иначе… Иначе я буду стрелять!

Мартенсон медленно повернулся к Сандре и прошептал: «Уйди в темноту, поднимайся на дорогу… Я догоню».

Джексон не заметил исчезновения девушки. Его больше заботила ситуация, в которой он оказался. Еще минуту назад он полностью контролировал обстановку. Сейчас выходило, что из-за случайного вмешательства полицейского он оказался еще в менее выгодном положении, чем русский: он был черным, полицейский и русский – белыми…

– Ладно, придурок, твоя взяла, – бросил ямаец и развернулся к копу всем телом. – Я встаю на колени, оружия у меня нет. Зачитай мне мои права…

И он действительно опустился на колени, отвлекая внимание копа. Дернувшись к нему, полицейский совершил ошибку. Идея пленения вооруженной банды чернокожих захватила его настолько, что появления в руке ямайца предмета, похожего на нож, просто не заметил.

Раздался тугой щелчок, из рукоятки вылетело сверкающее лезвие и, мгновенно преодолев необходимое расстояние, впилось и почти утонуло в горле копа.

Полицейский издал ртом свистящий звук, выронил оружие и рухнул на колени сам. Фонтан черного цвета вырвался из его горла и стал рассыпаться брызгами…

Или сейчас, или никогда, понял Мартынов и, присев на колено, разрезал ночную тишину оглушительной очередью.

Главное теперь было уйти из круга, освещенного костром, и изменить направление движения таким образом, чтобы оно логически не укладывалось в головах преследователей.

Под вой двоих ямайцев и грохот их оружия Андрей бросился в темноту и тут же, развернувшись под прямым углом, побежал в сторону темнеющей на фоне фиолетового неба колонны опоры.

Выпущенные ямайцами пули рикошетили от полотна моста и с визгом уходили в неизвестность. За спиной его слышалась пальба, свидетельствующая о том, что Джексон потерял рассудок от ярости. Им обоим было хорошо известно, что возможность найти Мартенсона в Нью-Йорке во второй раз, да еще и при таком удачном раскладе, может и не представиться.

Чувствуя жар на лице и давление в затылке – верные признаки накатившей гипертензии, Андрей стремительно поднимался наверх, перебираясь через сетчатые заграждения и проскальзывая меж ветхих строений местных завсегдатаев. Он точно знал, куда выйдет Сандра, и теперь хотел оказаться наверху как можно быстрее. Хозяева кокаина уже спешат по его следу, и чем дольше он будет аукаться с девушкой, тем прочнее их шансы взять должника во второй раз. Только теперь – Мартынов знал это так же хорошо, как хорошо знал ямайцев – никаких философских бесед при луне не будет. Пара ножей, сдираемая со лба кожа, что еще? Что угодно. Ямайцы умеют хорошо делать две вещи: пить ром и пытать.

Увидев Сандру, он не скрыл радости.

– Милая ты моя! – прокричал он, сдерживая сердечную дробь. – Какая же ты умница-девочка! Другой бы нужно было объяснять полчаса, а потом два часа искать… Ты уж прости, беби, но сейчас мы совершим самое настоящее преступление. Впрочем, – добавил он, разглядывая проезжающие мимо машины, – ты не при делах.

Выйдя на дорогу, он развернулся лицом навстречу свету фар и выбросил вперед руку с тяжелым «узи».

Кто бы не остановился.

– Excuse me, sir, – извинился он перед водителем, открыв дверь. – I must you car…

И когда Сандра уселась рядом, он приспустил стекло и сообщил остолбеневшему, даже не успевшему испугаться владельцу:

– Union Square, 15 ^thStreet…

Мартынов тяжело дышал, речь его была прерывиста, удовольствия от своих поступков он не получал.

– Зачем ты сказал ему, где оставишь машину? – изумилась Сандра, качаясь из стороны в сторону от резких маневров машины. – Нас вычислят, если не черные, которые встретят этого типа через минуту, так полиция, куда он сообщит через минуту, если его не встретят черные.

– Ого, – с удовольствием заметил Андрей, – да ты на глазах превращаешься в Бони… Вообще, мы едем в противоположном направлении, если ты не заметила.

Успокоившись, она посмотрела по сторонам и улыбнулась. Свернув налево от Bookmah-Downtown Hospital, Мартынов вывел машину на Бикман-стрит, потом съехал на Нассау-стрит, и вскоре показались очертания знакомых Сандре строений Сити-Холл парка. Сообщив хозяину машины адрес в восточной части города, Эндрю вел машину на юго-запад. Ей следовало относиться к нему более серьезно.

– Здесь мы и оставим этот прекрасный «Крайслер», – сказал он, прижимаясь к обочине и устанавливая машину на парковку.

Выбираясь из машины, Сандра видела, как за ними внимательно смотрит неестественно толстая черная женщина в форме дорожного полицейского.

– Хай, мэм! – махнул ей рукой Мартынов, вынимая из кармана пригоршню мелочи, чтобы спустить в приемник парковки. – Как дела?

Он любил эти дебильные фразы, живя в Америке, и ненавидел в России. В Нью-Йорке они означают: Я твой друг, я расположен к тебе и прошу того же. В Москве за такую фразу можно получить по морде наручниками или по спине палкой. Какая тебе разница, козел, как мои дела? Херово у меня дела! Как всегда – херово!

Мэм улыбнулась и продолжила стояние напротив магазина нижнего белья. Если судить по ее взгляду, то она мечтала о тех временах, когда сможет влезть в трусики сорок четвертого размера, что были выставлены на всеобщее обозрение на витрине магазина. Американцы всегда о чем-то мечтают. Они точно знают, сколько лет, месяцев и дней им выплачивать ссуду за дом, когда они похудеют и что 25 июля, через два месяца, нужно обязательно быть у стоматолога в 11.00. Если не соблюдать этих простых правил, регулирующих распорядок жизни, нарушится программа, и миром овладеет хаос. А то, что мистер только что поставил на парковку взятый разбоем автомобиль – это в программу не входит. Там просто нет места для такой ситуации, она не предусмотрена программным обеспечением. Любой американец, похитивший машину, не поедет в центр города и не будет ставить краденое авто на глазах полицейского.

– Значит, сто двадцать фунтов высококачественного кокаина? – уточнила Сандра, следуя рядом с Мартыновым и стараясь обходить встречных пешеходов так же ловко, как и он.

– Ты знаешь меня почти пятнадцать часов, – не сбавляя скорости, сказал он. – Ты заметила в моем поведении то, что роднило бы меня с кокаином, экстази, марихуаной, героином или эфедрином?

– Для того чтобы быть причастным к отраве, вовсе не обязательно ее употреблять.

– Твое дело, – буркнул Андрей. – Для меня неважно, что ты обо мне думаешь. Моя задача – уберечь тебя от неприятностей, возникших по моей вине, а похвала или критика мне ни к чему.

Ночь закатывалась за горизонт тем быстрее, чем сильнее становились порывы ветра…

– Который час? – спросил Мартынов, тряхнув за плечо заснувшую за столиком в кафе Сандру.

Она посмотрела на него бессмысленным взглядом. Рассмеялась и растерла ладошками лицо.

– Я думала, что мне все это снится. Восемь утра… Мне нужно в комнату для леди. По-хорошему, мне нужен душ и свежее белье, но ты, ковбой, меня, наверное, не поймешь…

– Очень даже понимаю. Я женат, девочка. Сейчас выйдешь из кафешки и свернешь направо. Там маленький магазинчик для женщин, держит его некто Джо. Ты найдешь там все, что нужно леди для долгого путешествия. – Распахнув бумажник, он бросил на стол кредитку.

Она посмотрела на стол, в глазах ее вспыхнули странные огоньки.

– Американец никогда бы так не поступил. Он обязательно уточнил бы, в какую сумму я должна вписаться.

– На этой MasterCard полтораста долларов. Чего тут вписываться?.. Гуляй на все. – И он, распахнув портмоне, продемонстрировал ей ряд других кредиток. – Я поступил как русский.

Она расхохоталась и направилась в уборную. Уверившись, что за ней захлопнулась дверь с изображением женской фигурки, Мартынов вынул из кармана телефон и повторил вызов.

– Стив? Не спишь? Правильно. Место и время встречи меняется. Через полчаса ты должен быть у небольшого парка на Reade Street, между Бродвеем и Independence Plaza.

– Черт побери, Мартенсон!.. – взорвался Малкольм. – Я не успею! Какого дьявола ты меняешь все?!

– Что, не успеешь рассадить снайперов? Да, не успеешь… Кстати, тебе от негров привет.

– Каких негров?!

– Ямайских. Описать? Черные. Кучерявые. Ладони сизые, глаза лиловые.

– Мы встретимся на рыбозаводе, как и договаривались!.. – прокричал Малкольм.

– Ты быстро найдешь меня в парке. Я буду в коротком пальто, в кепке, небритый, с журналом «Огонек» под мышкой.

– Что такое – Ogonek?!

– Только не посылай ко мне Аню, я расколю ее в два счета.

– Какую, на хер, Аню?!

– От Горбатого.

– Ты в своем уме, Мартенсон?! Я не знаю никакого Gorbatogo!

– Ты приедешь на хлебовозке с липовыми номерами, водитель должен быть с родимым пятном во всю рожу и белом фартуке… Ты слушай внимательно и запоминай, Стив, потому что, если все будет не так, письма отправятся в путь, понял? Подойдешь ко мне и скажешь…

– Подожди, черт тебя побери!.. Я запишу.

– Это правильное решение, Стив, записывай. Если случится хоть один промах или я увижу рядом с тобой хоть одного из твоей кодлы, я тут же подам знак своему человеку, и тот отправит информацию по адресу.

– Сандре, что ли, подашь? Давай, говори, я пишу…

– Я знаю, что ты меня пишешь, козел. Через минуту твои рысаки метнутся по засеченному адресу. Но это пустые хлопоты. Я буду уже на другом конце города… Итак: «Durilka kartonny, tebe privet ot Foxa». Я отвечу: «Nu I rozha u tebya, Sharapov». Вот тогда и о делах наших насущных покалякаем, Стив.

– Долбаный ваш язык Чехова и Тургенева… – В трубке было хорошо слышно, как скрипит «паркер» Малкольма. – Знать бы еще, что это значит… А проще нельзя, Эндрю? Без хлебовозки, человека с родимым пятном? Твою мать!.. Мы же пять лет друг друга знаем!!

– Ладно. Просто приходи. Так я говорю: тебе привет от негров.

– Не понимаю, о ком ты говоришь.

– До встречи осталось двадцать пять минут. – Отключив телефон, Мартынов встал, встретил вошедшую в зал Сандру, и они вместе направились на улицу.

Глава 4. Парфюм для леди-бомж

Генри Чески получил информацию о стрельбе под Бруклинским мостом за несколько минут до того, как приблизился к нему. «Отсечка» спецов точно указала место нахождения Мартынова-Мартенсона, и когда детектив уже предвкушал встречу с загадочным советником президента «Хэммет Старс», в уши его ворвался голос оператора, сообщавшего, что под Бруклинским мостом в районе Южной улицы совершено нападение на полицейский патруль.

– Вы думаете, это наш объект, сэр? – заволновался МакКуин, нажимая на педаль газа.

Чески органически не переваривал слова «объект», «легенда», «под прикрытием» и прочие, дающие право полицейскому представлять из себя больше, чем он того заслуживает. Куда проще спросить: Не наш ли это парень стрельбу учинил? – Но нет, воспитанник академии МакКуин, КПД которого по большому счету чуть выше нуля, обязательно заговорит на птичьем языке!

– Как я могу думать, Сомерсет? Под Бруклинским мостом каждую ночь роится такое количество нечисти, что думать о ком-то конкретном решительно невозможно.

Картина, представшая их взору, Чески не понравилась. У затухшего костра лежал мертвый негр-ямаец, судя по манере одеваться, а чуть поодаль – мертвый полицейский. Живой полицейский стоял перед ним на коленях и, устремив взор в черное небо, кого-то проклинал, не выбирая выражений. Верилось в искренность этих проклятий как-то не очень, и Чески, предоставив право успокаивать осиротевшего полицейского МакКуину, принялся бродить по месту происшествия.

Нашел много чего. Полсотни гильз, окурок сигары Cohiba, пару банок консервов и… два окровавленных зуба. Чески никогда не был докой в стоматологии, но даже ему было совершенно ясно, что кто-то ушел с этого места без двух резцов.

– МакКуин, оставь человека в покое… – Поморщившись, он щелкнул пальцами в сторону напарника. – Бегом по берегу, тащи ко мне всех, кого встретишь.

Через пять или семь минут он получил возможность видеть перед собой трех человек. Первым оказался белый мужчина лет пятидесяти, типичный нью-йоркский алкоголик без определенного места жительства, с живым любопытным взглядом и без тени смущения. Такие исправно покупают лотерейные билеты за пятьдесят центов в надежде когда-нибудь выиграть-таки миллион. Вторым оказался угрюмый, как орлан на гербе США, мужик лет сорока пяти. Из одного его кармана торчал вчерашний выпуск New York Times, из второго – горлышко бутылки White Horse. Каким образом МакКуин умудрился привести его, совершенно не стоящего на ногах, понять Чески было трудно, поэтому он, чтобы не терять время, переключился на третьего. Китаец, росту в котором было что-то около пяти футов. Он прожил на этой планете лет сорок, и то ли презирал спиртное, то ли сегодня ему не на что было его купить – как бы то ни было, он был совершенно трезв.

– Остальные разбежались, – обосновал столь скудный улов МакКуин.

Чески приблизился к шеренге задержанных, миновал третьего, второго и остановил взгляд на первом.

– Что вы слышали четверть часа назад, сэр?

– Это была перестрелка, – дружески сообщил тот и рассказал о том, как пристроился коротать ночь неподалеку от мерцающего в темноте костра. Обычно разводить костры здесь решаются только в холода, дабы не приманивать полицию попусту, и он, любопытный от природы, решил развлечь себя чужими разговорами.

Еще через пять минут Чески знал почти все, что случилось у костра. Самым главным являлся факт убийства полицейского не белым мужчиной, а черным. Чески не знал, почему, но ему понравилось, что белый вел себя мужественно и оружие применил лишь тогда, когда нужно было спасать свою жизнь.

– Но вот ниггера завалил точно белый, – добавил разговорчивый малый. – Прошил из автомата, как швейной машинкой.

– Беги отсюда подальше, – сквозь зубы пробурчал Чески, воспользовавшись тем, что МакКуин занят не тем, чем должен был быть сейчас занят, – он утешал копа.

Отсутствие алкоголика привлекло внимание Сомерсета лишь спустя минуту.

– Я дал ему хорошего пинка, – объяснил Чески. – Ничего, дрянь, не знает, пытается охмурить меня, чтобы я не был к нему чересчур зол.

– Баба была… – прохрипел, не открывая глаз, владелец газеты. Он качался, как маятник, и если бы дело происходило не под Бруклинским мостом и он не был оборван и пьян, его легко можно было принять за медиума.

– Какая баба? – уточнил МакКуин.

– Не знаю, какая… Но пахла хорошо… – Бродяга был пьян до такой степени, что даже не мог упасть. – Aprege… Двести долларов за унцию… Дороговато для леди, ночующей под мостом…

Чески с неподдельным интересом потрепал пьяницу за грязную щеку.

– А ты не потерявший ли память хозяин парфюмерной лавки?

– Я – потерявший совесть химик из филиала парфюмерной компании «Ruby Rose»… Сэр, не могли бы мы закончить эту беседу как можно скорее? Я хотел бы смотаться отсюда раньше, чем приедут копы.

Чески расхохотался.

– А вы что скажете, милейший? – склонился он над третьим. – Почему вы убежали из Пекина? Зачем оставили могилу Брюса Ли без присмотра? Кто теперь выгнал вас из China-town?

– Моя кореец.

– Ах, корее-ец… Мой папа вас очень любит. После второй бутылки виски ему начинает казаться, что на дворе 57-й, он чистит ружье и просит мать, чтобы та положила ему хлеба и сыра в дорогу.

– Моя не воевала.

– И мой не воевал. У него плоскостопие. Словом, сказать что-то по делу, как мне кажется, у вас не получится, да?

– Мистер ошибаться, моей есть что сказать.

Чески не торопясь прикурил на ветру приятный Camel и только после этого взял корейца под руку и повел в сторону.

– Мистер хочет знать, о чем белый говорил с чернокожими. Я понял. Но мистер не отвезет мою в участок, чтобы там выяснить, что моя не иметь «грин карт»? – Убедившись, что на проблему эмиграции детективу совершенно наплевать, кореец на довольно сносном английском поведал ему подробности недавно состоявшегося разговора о ста двадцати фунтах кокаина, и этими мазками закончил для Чески картину случившегося.

Дождавшись подъехавших полицейских из участка, в чьей юрисдикции находится эта часть Бруклинского моста, Чески велел МакКуину собираться и уезжать.

– Нам непременно нужно найти этого русского, – страстно затрещал МакКуин. – Убийство полицейского… ему можно было все простить, но это…

– Это не он убил офицера, – прожевал Чески, тяжело дыша в машине после подъема наверх. – Коп убит лезвием стреляющего ножа. Если бы такой был у Мартенсона, он бы вряд ли позволил себя пытать. И потом, мой юный друг, что ты имеешь в виду под «все простить»? Что бы ты ему, к примеру, не простил?

Подумав, МакКуин сказал:

– Убийство в офисе «Хэммет Старс»…

– А у тебя и этому есть доказательства? Кореец, которого я только что передал в руки копов из 28-го участка, клятвенно заверил меня, что полицейского убил черный из стреляющего ножа. А ты был уверен, что это дело рук Мартенсона. Чем этот случай отличается от первого? Есть ствол охранника без отпечатков пальцев, и есть море крови. Есть мертвый коп, и есть мертвый черный. Да только уверен ли ты, что в офисе стрелял русский, если теперь я точно знаю, что здесь убивал не он?

Чески лукавил. Он точно знал, что ямайца пристрелил русский. Чтобы разобраться как следует и не позволять МакКуину пороть горячку, он удалил важного свидетеля. С каждой минутой этого дела Чески казалось, что это дело захватывает его все круче и круче, и, чтобы разобраться, почему он увлечен им вовсе не в том направлении, которое предполагала служба, он решил оградить племянника сенатора от дельной информации и решить, что с ним, Чески, происходит.

Любовью к русским он никогда не пылал. Не восхищался и другими, причиняющими ущерб чужой частной собственности и имеющими какие-то общие дела с гватемальцами и ямайцами. Но этот русский соединил всю неприязнь Чески воедино и присвоил себе, как присваивается чужой найденный паспорт. Генри всегда сомневался в двух случаях: когда у человека слишком много доказательств невиновности и когда все силы мира настраиваются против человека, указывая на него пальцем.

Понятно, что эти сомнения отпадали, если человек в момент совершения преступления был рядом с Чески или, напротив, задерживался Чески в тот момент, когда вынимал из спины жертвы нож. Тут все ясно и понятно. Но когда Чески встречает русского мужчину, уже немолодого, между прочим, мужчину, то есть пожившего и повидавшего, и все сводится к тому, что он парень нехороший, тут возникает ряд вопросов.

Почему он нехороший, если все отребье Нью-Йорка – гватемальские и ямайские банды, эти отморозки по сути и клоуны по форме, желают убить его?

Почему этот нехороший парень уносит из-под огня девчонку, рискуя своей собственной жизнью?

За окнами проплывали подвесные, сияющие огнями ярусы моста. Позади оставались мерцающие миллионами искр скалы Манхэттена. Впереди навис, как цунами над беззащитным берегом, Бруклин. Пять районов Нью-Йорка: Манхэттен, Квинс, Бруклин, Бронкс и Стейтен Айленд располагались друг относительно друга, как разлетевшиеся в стороны куски коровьей лепешки, на которую наступил слон. Более несуразным расположением города относительно самого себя детектив Чески считал только Венецию.

Он посмотрел на часы.

– Сколько до встречи Мартенсона с Малкольмом? – спросил МакКуина.

– Полтора часа.

Это хорошо. Это значит, что они успевают. Приятно бить дичь дуплетом из двустволки…

Но стволы оказались пусты. Курки щелкнули и застыли в унизительном поклоне…

Это случилось сразу после того, как запиликала трубка Чески.

– Детектив, – почти орал в нее оператор спецов, отсекающий разговоры Малкольма и Мартенсона по требованию МакКуина, – они переназначили встречу!.. Встречи в Бруклине не будет!!

– Как это возможно? – изумился Чески. – Кто был инициатором?!

– Мартенсон! Он позвонил Малкольму пять минут назад и заставил его появиться через двадцать минут в парке на Reade Street! Это на Бродвее!..

Чески покачал головой и вдруг засмеялся тем беззвучным смехом, который отличает людей вдумчивых и рассудительных.

– Что такое, сэр? – заволновался МакКуин.

– Мартенсон заставил Малкольма сменить место встречи. Он уже ждет их неподалеку от парковой зоны почти в центре Манхэттена.

МакКуин беспомощно посмотрел в окна по сторонам, назад, и посмотрел, наконец, на напарника.

– Мистер Чески… сэр… но мы же на мосту по направлению к Бруклину?..

– Вот именно, малыш. И развернуться нам, как ты понимаешь, нет никакой возможности. Сейчас два идиота – один старый, а второй в расцвете сил – доедут по мосту до севера Бруклина, потом развернутся и поедут обратно. В участок, я так думаю, потому что в парке у Бродвея никто нас уже ждать не будет.

И Чески снова закурил и вспомнил о родителях. Сколько можно пить?.. Впрочем, разве можно такой вопрос задавать шестидесятидевятилетнему старику и женщине того же возраста? Все глупо, глупо… Если бы Чески был богат, он отправил бы их на лечение и продлил жизнь обоим на пару-тройку лет. Но он не может этого себе позволить. Генри Чески не везет в этой жизни. Он толст, потеет, когда ест, задыхается на лестницах и чертовски нищ. Обо всем этом можно было не думать, если бы не отсутствие внимания женщин и присутствие боли от созерцания того, как медленно умирают его старики.

Впрочем, насчет отсутствия внимания женщин он погорячился. Оно есть и еще какое. В глазах каждой встречающейся на его пути милашки он читал: В жизни не видела такого урода.

Задумавшись, он еще раз попытался спросить себя, почему его так интересует дело этого русского.

Хотелось спать и есть. Расставив приоритеты, Чески велел МакКуину прижаться у какого-нибудь кафе, где есть удобоваримые сандвичи и приличный кофе.