Текст книги "Русский путь. Вектор, программа, враги"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Вдумайтесь в эту конструкцию! Человек сознательно лжет «из идеологических соображений», причем своей ложью прикрывает не благо, а губительные для страны изменения. Но в элитарном кружке, который обсуждает вопрос «Чем больно наше экспертное сообщество?», это называется не «преступный должностной подлог», а «грамотный эксперт». В этом-то и есть ответ на вопрос о болезни – ни В. Третьяков, ни собравшиеся эксперты «реформаторов» не видели во лжи Е. Гайдара ничего зазорного, они ее считали законным атрибутом «грамотного эксперта». Кстати, В. Третьяков как будто не видел абсурдности своего критерия: «успех через полгода» – это ложь, а «успех через 10 лет» был бы правдой. Ведь десять лет к тому моменту уже прошли! Неужели не было видно, что в настоящую катастрофу мы только-только втягивались? Десять лет реформы мы протянули на ресурсах старой советской системы, но теперь-то они подходили к концу, и, если бы не быстрый рост цен на нефть, пришлось бы очень туго. В чем же видит В. Третьяков «честность» Гайдара, назови он дату «успеха» 2000 г.?

Разновидностью лжи надо считать грубое искажение логики рассуждений – «эффективный» прием, поскольку, как показали исследования, значительная часть аудитории воспринимает вывод, опуская логические выкладки.

Вспомним, какие фантомы изобреталась, чтобы слепить из СССР образ «казарменного социализма»! Вот профессор А.С. Ципко. Он слышал, что при советском строе имели место трудовой энтузиазм, моральное стимулирование и т.д. Этот маленький элемент системы, который занимал в ней свое скромное место, А.С. Ципко раздувает до масштабов чуть ли не единственной сущности советской социально-экономической системы. Он пишет: «Разве не абсурд – пытаться свести все проблемы организации производства к воспитанию сознательности, к инъецированию экстаза, энтузиазма, строить всю экономику на нравственных порывах души?.. Долгие годы производство в нашей стране держалось на самых противоестественных формах организации труда и поддержания дисциплины – на практике „разгона“, ругани, окрика, на страхе» [64, с. 80].

А. Ципко даже не замечает, что второе его ругательство отрицает первое. Но можно ли придумать для советской системы организации производства более глупое обвинение, чем назвать ее попыткой «строить всю экономику на нравственных порывах души»? Что за нелепый образ народного хозяйства создал профессор из Института экономических проблем мировой социалистической системы АН СССР! И эти пропагандисты так и учат жизни молодежь, сами нисколько не изменившись.

Во многих случаях логика рассуждений нарушается гротескным, грубым преувеличением исходных тезисов, которое нарушает рациональность последующих шагов. «Иного не дано», «Так жить нельзя», «Конституционный порядок в Чечне должен быть установлен любой ценой»! Вдумались бы в смысл этих тоталитарных утверждений! Ведь они определили сам тип мыслительного аппарата элиты в течение последних двадцати пяти лет. Но они же иррациональны. Как это любой ценой? Как это иного не дано?

Конечно, это сильно действовало на массовое сознание – ведь всех этих людей нам представляли как цвет интеллектуальной элиты. А.С. Ципко, ставший известным автором, заявляет: «Не было в истории человечества более патологической ситуации для человека, занимающегося умственным трудом, чем у советской интеллигенции. Судите сами. Заниматься умственным трудом и не обладать ни одним условием, необходимым для постижения истины» [67]. Представляете, в СССР люди не обладали ни одним условием для постижения истины. Ни одним!Не имели ни глаз, ни слуха, ни языка, ни безмена. Как же они вообще могли жить, не говоря уж о том, чтобы в космос Гагарина снарядить? И подобные суждения с нарушенной логикой и не совместимые со здравым смыслом мощным потоком полоскали умы людей.

В другом месте А.С. Ципко пишет: «Все прогнозы о грядущей социал-демократизации Восточной Европы не оправдали себя. Все эти страны идут от коммунизма к неоконсерватизму, неолиберализму, минуя социал-демократию. Тут есть своя логика. Когда приходится начинать сначала, а иногда и с нуля, то, конечно же, лучше идти от более старых, проверенных веками ценностей и принципов» [66].

Зачем профессор наворотил бессмыслицы? Трудно это объяснить глупостью, временным помрачением рассудка или низким уровнем редакторов газеты. Поток таких суждений – это создание «демократии шума», целенаправленная деградация информационного пространства с целью лишить общество способности совместного осмысления реальности.

Это значит, например, что Польша в 1989 г. «начала сначала, а то и с нуля»? И почему неолиберализм, возникший в конце 1960-х гг., «проверен веками»? Уж если ты желаешь чего-нибудь старинного, то надо было бы брать за образец первобытнообщинный строй, он проверен двумястами веков. Или уж, на худой конец, рабство – тоже в течение веков десяти его проверяли. При первом прочтении подумаешь: да учился ли А. Ципко в средней школе? А потом вспоминаешь – человек на службе. Так они и завели нас, слепых, в яму, сами притворяясь слепыми.

Другая важная особенность мышления идеологов реформ – игнорирование реальных свойств и специфики реформируемого объекта.Конкретно, речь шла о России (СССР) конца XX в. Это странное для обществоведов, называвших себя материалистами, свойство, возможно, было просто приемом манипуляции сознанием аудитории, желанием сбить людей с толку. Это было бы самым простым объяснением, но этот их провал в иррациональность казался уж очень искренним.

Старое утверждение гласит, что «искусство управлять является разумным при условии, что оно соблюдает природу того, что управляется». Эта мысль считается настолько очевидной, что М. Фуко называет ее пошлостью.

Но вот, на лекции 29 апреля 2004 г. один из разработчиков доктрины реформы, Симон Кордонский, во время перестройки молодой сотрудник академика Т.И. Заславской, излагает историю работы над доктриной: «В 1983 г. в экспедицию в сельском районе Алтайского края, которую возглавляла Татьяна Ивановна Заславская, приехали Петя Авен и Слава Широнин. Они до этого очень много занимались Югославией, США и успешными экономическими реформами стран с переходной экономикой, но погружение в реальность обыденной сибирской жизни оказалось для них открытием… Авен и Широнин были настолько вдохновлены теми впечатлениями, которые они получили в результате поездки, что приехали в Москву и рассказали об этом на семинаре в Институте системных исследований, где тогда работал Егор Гайдар.

На семинаре в „Змеиной горке“ в Питере в 1985 г., собственно, все и познакомились: большая часть как ушедших, так и еще действующих политиков и экономистов… 1988 г. в клубе „Строитель“ у нас произошло первое всеобщее заседание диссидентов, после которого было принято решение о создании газеты „КоммерсантЪ“, кооператива „Факт“ и многих других организаций».

Как же он характеризует сегодня всех этих «ушедших и еще действующих политиков и экономистов»? Он выделяет главную черту ее авторов: «Мое глубокое убеждение состоит в том, что основной посыл реформаторства – то, что для реформатора не имеет значения реальное состояние объекта реформирования. Его интересует только то состояние, к которому объект придет в результате реформирования. Отсутствие интереса к реальности было характерно для всех поколений реформаторов начиная с 1980-х гг. до сегодняшнего времени… Что нас может заставить принять то, что отечественная реальность вполне полноценна, масштабна, очень развита, пока не знаю» [62].

Для человека с реалистическим сознанием это признание покажется чудовищным. Такая безответственность не укладывается в голове, но это говорится без всякого волнения, без попытки как-то объяснить такую интеллектуальную аномалию.

Присутствовавший на лекции Г. Павловский, который занимался разработкой реформ в плане политики, добавляет: «Лет 15 назад, при начале нашего общественного движения, имела место неформальная конвенция. Конвенция о том, что знания о реальности не важны для какого-то ни было политического или общественного действия. Действительно, эта конвенция состоялась, и реформаторы действовали внутри нее, как часть ее. С моей точки зрения, утверждения докладчика можно интерпретировать так, что собственно реформаторы были людьми, которые согласились действовать, не имея никаких представлений о реальности, но при наличии инструментов для преобразования, изменения того, что есть, особенно в направлении своих мечтательных предположений. Эти люди делали то, что они делали, и погрузили остальных в ситуацию выживания.

Пример этих реформ – это то, что происходило в правовой сфере, где либерализация процессуального законодательства конца 80-х – начала 1990-х гг. привела к тому, что условия населения в лагерях стали пыточными, каковыми они не были при Советской власти. Они и продолжают ими быть, это продолжает усугубляться, там существует отдельная социальная реальность, которая совершенно не описывается современными правозащитниками».

Эти слова надо понимать так, что и сам Г. Павловский участвовал в выработке и заключении этой «неформальной конвенции», которой следовали реформаторы. Но разве положение изменилось, разве эта конвенция отменена? Разве бесстрастная констатация заменяет рефлексию и поиск путей к исправлению патологии? Ни в коей мере. Г. Павловский продолжает уже о нынешних политиках у власти: «Они уклоняются и развивают очень изощренные технологии, в том числе исследовательские, политические, научные, общественные технологии вытеснения любого реального знания… Это… питает энергетикой наш политический и государственный процесс – уход от знания реальности, отказ, агрессивное сопротивление знанию чего бы то ни было о стране, в которой мы живем».

И, люди с таким мышлением были востребованы как интеллектуальное сообщество, взявшееся планировать переделку всей жизни страны. И они были ведь поддержаны наиболее влиятельной частью интеллигенции! Да и сейчас пользуются уважением и престижем, читают лекции…

После той лекции С. Кордонского была дискуссия. Приведем красноречивые ответы этого идеолога реформ. Он высказал странную мысль, что «реформ не было» – так, шалости. Его и спрашивают об одной из шалостей Гайдара:

« Рогов. Реформ не было, а отпуск цен был. Это был благотворный шаг?

Кордонский. А хрен его знает.

Рогов. Давайте согласимся, что отпуск цен благотворно…

Кордонский. Не благотворно, понимаешь? Голодуха была. Что значит благотворно? Другого выхода не было».

Представьте: одного из соавторов доктрины реформ через 12 лет после либерализации цен спрашивают, какова нынешняя оценка этого шага, и он отвечает: «А хрен его знает». Да это просто распад рациональности и норм интеллектуальной совести. Ведь речь идет о шаге, который привел к социальной катастрофе, последствия его хорошо известны, неужели не нашлось других слов!

Дальше – больше. Референт президента не может не знать, что в 1991 г. никакой «голодухи», которая якобы заставила отпустить цены, в стране не было, а именно после отпуска цен голодуха возникла – и в конце 1992 г. более половины женщин РСФСР получали в рационе белка меньше физиологического минимума. Изменение типа питания после отпуска цен дотошно зафиксировано в официальном докладе о состоянии здоровья населения России.

Но С. Кордонский вовсе не лжет, он просто не обращает внимания на реальность, она для него несущественна: он следует конвенции, о которой сказал Г. Павловский. Однако ведь даже и в этом он нелогичен. Допустим, была «голодуха» – почему же «другого выхода не было», кроме как отпустить цены и сделать многие продукты недоступными для половины населения? Он не слышал, что в 1918 г. при «голодухе» ввели уравнительные пайки? Ему родители не рассказали, что с 1941 по 1947 г. в стране существовала карточная система, которая предотвратила «голодуху» в гораздо более трудных условиях? Совершенно очевидно, что «другие выходы» были и ответ Кордонского иррационален, неразумен. Иного не дано! Какое сужение сознания – или ложь.

Экономист В. Найшуль, также считающий себя теоретиком реформы, признает в 2004 г.: «Проблема, которая до сих пор не решена, – это неспособность связать реформы с традициями России. Неспособность в 1985-м году, неспособность в 1991-м, неспособность в 2000-м и неспособность в 2004 г. – неспособность у этой группы [авторов доктрины реформ] и неспособность у страны в целом. Никто не представляет себе, как сшить эти две вещи… То, что можно сделать на голом месте, получается. Там, где требуются культура и традиция, эти реформы не работают. Скажем, начиная от наукоемких отраслей и банковского сектора, кончая государственным устройством, судебной и армейской реформой. Список можно продолжить» [63].

В. Найшуль вскользь высказал важный тезис реформаторов: «То, что можно сделать на голом месте, получается. Там, где требуются культура и традиция, эти реформы не работают».

Вопрос: где в России реформаторы нашли «голое место»? Что означает это понятие? Какая часть бытия России не обладает «культурой и традицией»? В. Найшуль использовал применительно к российской реформе понятие, применяемое колонизаторами в отношении земельных угодий аборигенов. 21Теперь принцип res nulliusфигурирует в языке теоретика реформы в России.

Раздел II ОБЪЕКТЫ ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ АТАК

Все частные операции по разрушению социальных, экономических и духовных структур советского строя и СССР развернулись после тотальной информационно-психологической атаки по всей территории СССР, во всей толще его общества и на всех уровнях духовной структуры личности.

Это можно сравнить с операцией, в которой на личный состав и население обрушили избыточное количество нервно-паралитических отравляющих веществ.

Была произведена декомпозиция «образа прошлого» – история предыдущих полутора веков России и СССР. Эта акция готовилась верхушкой советских обществоведов (вероятно, с помощью зарубежных психологов и культурологов).

Итальянский историк М. Феретти, специалист по истории СССР, коротко и четко изложила схему этой операции: «Осуждение сталинизма перерастает в осуждение большевизма, причем второй термин за счет знаменательного семантического сдвига постепенно вытесняет первый и в конце концов полностью его заменяет. Большевизм объявляется феноменом, свойственным незначительному меньшинству и вдобавок импортированным,глубоко чуждым русской истории (тема, близкая также националистам, в устах которых слова „чужой“ и „иностранный“ играют роль эвфемизмов, заменяющих слово „еврейский»).

Итак, Октябрьская революция подвергается радикальной критике, ее объявляют первопричиной всех трагедий, которые впоследствии пережила страна. Критика эта обрушивается на всю советскую историю в целом; сталинские преступления при этом не отделяются от других объектов осуждения.

Согласно этой концепции, революция заставила Россию отклониться от „естественного“ пути, по которому пошли западные страны – пути, капиталистическому в экономике и демократическому в политике, – и насильно подвергла ее преступному „эксперименту“ по воплощению в жизнь коммунистической утопии. Иначе говоря, революцию лишают социального масштаба и превращают в заурядный государственный переворот, устроенный горсткой кровожадных фанатиков, которые решили, во что бы то ни стало воплотить в жизнь заветы К. Маркса. Революция предстает своего рода „исторической случайностью“, помешавшей России пожать плоды экономического роста, начавшегося на заре XX в.» [68].

Частности этой большой кампании у нас уже описаны в изобилии, но схема М. Феретти многим поможет систематизировать эти частности. Редко в истории встречаются такие диверсии интеллектуальной элиты против своей нации.

Здесь мы опишем некоторые конкретные действия по деградации общественного сознания, о которых надо бы подумать той части интеллигенции, которая была вовлечена в эти операции с благими намерениями «улучшить систему».

Какие ценности были уничтожены в ходе этого когнитивного бунта элиты? Ведь их придется восстанавливать после того, как они были использованы в войне против населения как «оборотни».

Это будет трудное дело.

ДЕМОКРАТИЯ

Высшей ценностью в идеологическом дискурсе перестройки была названа демократия.Общество практически единодушно этот лозунг поддержало, поначалу не вникая в тонкости трактовки этого понятия. Его обыденное представление казалось общепонятным и естественным.

В действительности перестройка началась как раз с того, что были разрушены разумные и привычные очертания этого понятия. Идеологи избегали давать этому понятию связное определение, а люди и не спрашивали, хотя никакого молчаливого договора относительно смысла этого слова в нашем обществе не было. Но тогда не вникали даже в странные заявления, не до этого было.

Выступая в 1990 г. в МГУ, А.Н. Яковлев высказал такую сентенцию: «До сих пор во многих сидит или раб, или маленький городовой, полицмейстер, этакий маленький Сталин. Я не знаю, вот вы, молодые ребята, не ловите себя на мысли: думаешь вроде бы демократически, радикально, но вдруг конкретный вопрос – и начинаются внутренние распри. Сразу вторгаются какие-то сторонние морально-психологические факторы, возникают какие-то неуловимые помехи» [46, с. 79].

Это заявление по смыслу чудовищное – в сознании, дескать, не должно быть никаких тормозов, никаких «полицмейстеров», на него не должны влиять никакие «морально-психологические факторы». Это – утопия освобождения разума от совести. Устранение из сознания запретов нравственности, чтобы «думать демократически, радикально», как раз и ведет к разрушению разума,ибо при устранении постулатов этики повисает в пустоте и логика, эта «полиция нравов интеллигенции».

Отметим замечательный факт: менее образованные люди оказались более разумными – они гораздо более осторожно и скептически относились к лозунгам этих пропагандистов, чувствовали подвох. Какое раздражение это вызывало у идеологов! А.Н. Яковлев пишет: «Да, в 1985 г. я, например, не предполагал, что у нас такой огромный запас консерватизма в обществе. Мне казалось, что стоит только провозгласить – свобода, гласность, демократия! И такое забурлит! Только б удержать энтузиазм! Но все оказалось намного сложнее, труднее. Вы видите, борются даже против демократии, а часть людей раздражена гласностью, считает, что это дело вредное» [46, с. 69].

Это сладкое слово «демократия» вдруг увязали с частной собственностью и рынком. Это уже вызвало тревогу. Известный философ В.М. Межуев убеждал: «Какое же общество действительно нуждается в правовой демократии и способно ее защитить и сохранить? Я думаю, только то, которое состоит из собственников, независимо от того, чем они владеют: средствами производства, денежным капиталом или только своей рабочей силой… Иными словами, это общество приватных интересов и дел, где каждому что-то принадлежит и каждый имеет право на собственное дело. По существу, это и есть гражданское общество, в котором люди связаны между собой как независимые друг от друга индивиды – самостоятельные собственники и хозяева своего частного дела» [124].

Насколько кадеты начала XX в. оказались более демократами. М. Вебер, объясняя отличие русской революции от буржуазных западных, приводит важный довод: к 1905 г. в России понятие «собственность» утратило свой священный ореол даже для представителей буржуазиив либеральном движении. Как пишет исследователь трудов М. Вебера А. Кустарев, «таким образом, ценность, бывшая мотором буржуазно-демократических революций в Западной Европе, в России ассоциируется с консерватизмом, а в данных политических обстоятельствах даже просто с силами реакции».

Вот что пишет М. Вебер в 1906 г.: «Было бы в высшей степени смешным приписывать сегодняшнему высокоразвитому капитализму, как он импортируется теперь в Россию и существует в Америке,… избирательное сродство с „демократией“ или вовсе со „свободой“ (в каком бы то ни было смысле слова)».

В высшей степени смешно, а ведь В.М. Межуев из авторитетов едва ли не самый эрудированный. Хотя бы предупредил, что Вебер, мол, заблуждался, а мы тут в СССР прозрели. Но нет, пропагандисты ни с кем не спорят, просто игнорируют.

Лозунг демократии вошел в непримиримое противоречие с реальностью – большинство не поддержало перестройку. В.В. Радаев и О.И. Шкаратан пишут в важной статье: «Трагическим является консерватизм не отдельных групп, а тем более отдельных лиц, но огромных масс, верящих, что они сегодня живут при социализме и что его необходимо „исправить“. В сознании очень многих рыночные формы хозяйствования односторонне отождествляются с эксплуатацией, неравенством, безработицей. Да, пожалуй, нет для реформаторов более страшной преграды, чем народные предрассудки» [29].

Реформаторами овладел пессимизм. Н. Амосов, академик и народный депутат СССР, так назвал свою статью 7 ноября 1990 г.: «Революция у нас или нет?». Вот ее главные тезисы: «Со всей определенностью скажу: нельзя полагаться на среднего гражданина… Рынок (особенно предпринимательство) воспринимается абстрактно даже его защитниками, а у большинства рабочих вызывает внутреннее сопротивление…

Теперь о системе власти. Просвещенная демократия для нас непригодна… Важно понять: нынешняя власть Советов – недопустимая роскошь для нас. До западной же демократии с ее традициями, богатым обществом и ответственными гражданами, владеющими собственностью, мы еще не доросли… Не хочу делать сомнительные прогнозы, но предвижу, что дело закончится шоковым вариантом по-польски. И не считаю, что это самый плохой вывод: рынок будет создан. И голода не будет. А некоторая скудость питания, по моей теории, даже пойдет на пользу здоровью…

Другого пути к оптимальному обществу действительно нет. Но как это докажешь массе людей, которые ничего не видели, кроме социализма, а при перестройке потеряли и то малое, что имели»? [34].

Именно ведущие идеологи перестройки и стали отказываться от лозунга демократизации – мол, народ не годится. Вот как обосновывает этот отход министр Е.Г. Ясин: «Я, оставаясь преданным сторонником либеральной демократии, тем не менее убежден, что этап трудных болезненных реформ Россия при либеральной демократии не пройдет. В России не привыкли к послушанию. Поэтому давайте смотреть на вещи реально. Между реформами и демократией есть определенные противоречия. И мы должны предпочесть реформы… Если будет создан авторитарный режим, то у нас есть еще шанс осуществить реформы» [52].

Так же рассуждает и академик А.Г. Аганбегян: «Сильная политическая власть при неокрепшей демократии, которую мы имеем, не может быть демократической или либеральной в западном понимании слова. Поэтому, наверное, она будет развиваться в направлении авторитарном… Человек ведь был зверем. Есть у него инстинкты. Чем объяснить, что подростки без причины нападают на какого-нибудь пожилого человека, который ничего им не сделал, и избивают его до полусмерти. Почему? И это – довольно распространенное явление – вандализм, такой взрыв насилия в людях. Ведь попробуйте кого-нибудь повесить на площади. Уверяю Вас, что 10 тысяч людей придет и с удовольствием будет смотреть не отрывая глаз, как он дрыгается» [53].

Это уже не удивляло, потому что с самого начала реформ рассуждения в гуманитарной элите стали крайне антидемократичными.Открыто говорилось о перераспределении собственности и доходов большинства населения в пользу очень небольшого меньшинства. Г.Х. Попов, оправдывая в начале 1992 г. присвоение правительством и передачу новым собственникам сбережений населения, писал: «Еще одна сила, которая действовала в обществе, – конструктивные слои. Кроме отрядов интеллигенции, заинтересованных в преобразованиях, это предприниматели, фермеры, кооператоры. Все они выступали за новые формы жизни. Но беда состояла в том, что их было катастрофически мало» (выделено мною. – С. К-М.) [54].

О. Лацис так писал о начавшейся реформе Е. Гайдара: «Когда больной на операционном столе и в руках хирурга скальпель, было бы гибельно для больного демократически обсуждать движения рук врача. Специалист должен принимать решения сам. Сейчас вся наша страна в положении такого больного». В рамках демократического мышления заявление О. Лациса чудовищно – он с авторитетом эксперта оправдывает тот факт, что у страны не спросили ни о согласии на операцию, ни о доверии хирургу.

Лучше всего философию нового порядка выразил после учредительного съезда Движения демократических реформ его председатель, тогдашний мэр Москвы Г.Х. Попов. На своей пресс-конференции он рассуждал о том, как, по его мнению, надо будет поступать в случае массового недовольства радикальной экономической реформой. Страх перед голодной толпой «люмпенизированных социальных иждивенцев», как экс-мэр обычно называл трудящихся, стал навязчивой идеей новых отцов русской демократии, вот как сформулировал Г. Попов их установки: «Я считаю возможным и необходимым применить в этом случае силу и применить ее как можно скорее. Лучше применить безоружных милиционеров, чем вооруженных. Лучше применить вооруженную милицию, чем выпускать войска. Лучше применить войска, чем выпускать артиллерию, авиацию… Так что с этой точки зрения – вопрос простой».

Кстати, закон о чрезвычайном положении (введение которого – обязательное правовое условие для «подавления бунта») запрещает войскам участвовать в конфликте – они имеют право лишь блокировать район конфликта. А силам МВД («вооруженным милиционерам») закон разрешает использовать лишь штатное оружие МВД – значит, запрещает использовать артиллерию и авиацию.

Так же проявили себя эти поборники демократии и правового общества в октябре 1993 г. Вот некоторые требования, которые подписал академик АН СССР Д.С. Лихачев (и ряд других подобных демократов): «1. Все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений должны быть распущены и запрещены указом президента… 4. Органы печати… такие, как «День», «Правда», «Советская Россия», «Литературная Россия» (а также телепрограмма «600 секунд»), и ряд других должны быть впредь до судебного разбирательства закрыты».

Каков тоталитаризм их мышления («все виды запретить!»), и насколько чужда им идея права. Все неугодные партии и объединения они требуют запретить не через суд, а указом исполнительной власти. Неугодные газеты закрыть не после судебного разбирательства, а до него.

Изменились ли установки этой гуманитарной элиты? Нет, в социальном плане – нисколько. Вот недавние откровения «демократа», многолетнего декана экономического факультета МГУ, сегодня ректора одного из университетов Г.Х. Попова: «При формировании государственных структур надо полностью исключить популистскую демократию. Один человек должен иметь один голос только при выборах верхней палаты, обеспечивающей права человека. А при избрании законодательной палаты гражданин должен иметь то число голосов, которое соответствует его образовательному и интеллектуальному цензу, а также величине налога, уплачиваемого им из своих доходов» [55].

Всякие рациональные очертания потеряло в годы перестройки и понятие «гласность» – оно из словаря демократии быстро сдвинулось именно к тоталитаризму. Казавшиеся вполне разумными люди призывали к полному устранению цензуры, к сбрасыванию абсолютно всех покровов с отношений между людьми. Вот бы тут нашим эрудированным гуманитариям объяснить людям, что «гласность» ( transparency) – страшная антиутопия XVIII в. Ее изложил английский юрист Иеремия Бентам в труде «Паноптикум». Это «власть через прозрачность», основанная на возможности увидеть все – паноптикум.И. Бентам изобрел тюрьму нового типа, вывернув наизнанку принцип темницы: все камеры кольцеобразной тюрьмы были освещены так, что просматривались из центральной башни. Тьма укрывает, для тоталитарной власти нужна прозрачность! М. Фуко назвал Бентама «Фурье полицейского государства». Его паноптикум стал утопией тоталитаризма, он выражается в самых разных формах, это формула покорения посредством «выведения на свет“». И это с пеной у рта приветствовали наши интеллигенты-демократы.

Вот высказывание А.Н. Яковлева: «Иногда и у нас говорят о том, что невредно, дескать, было бы установить какие-то пределы гласности. Ясно, что когда заводят речь о таких пределах, значит, гласность кому-то мешает» [56].

Почему же это надо принимать за довод в пользу беспредельной гласности? Разве следует делать именно то, что людям мешает? Это не демократия, а отношение к человеку как вещи.

Надо, наконец, прямо сказать, что антидемократизм идеологов реформы был важным фактором, который способствовал криминализации экономики, которая сложилась в ходе приватизации. Е. Ясин, влиятельный идеолог российского «олигархического капитализма», выражается о смысле залоговых аукционов откровенно: «Ельцин нарушил тогдашнюю конституцию, т.е. прибег к государственному перевороту. Это позволило удержать курс на реформы… Единственным социальным слоем, готовым тогда поддержать Ельцина, был крупный бизнес. За свои услуги он хотел получить лакомые куски государственной собственности. Кроме того, они хотели прямо влиять на политику. Так появились олигархи» [104].

Нобелевский лауреат Дж. Стиглиц говорит о программе приватизации самых рентабельных предприятий через залоговые аукционы: «Частные банки оказались собственниками этих предприятий путем операции, которая может рассматриваться как фиктивная продажа (хотя правительство осуществляло ее в замаскированном виде „аукционов“); в итоге несколько олигархов мгновенно стали миллиардерами. Эта приватизация была политически незаконной. И тот факт, что они не имели законных прав собственности, заставлял олигархов еще более поспешно выводить свои фонды за пределы страны, чтобы успеть до того, как придет к власти новое правительство, которое может попытаться оспорить приватизацию или подорвать их позиции» [105].

ПРОПАГАНДА СОЦИАЛ-ДАРВИНИЗМА

В целом весь дискурс идеологов перестройки был проникнут биологизаторством– сведением социальных и культурных явлений к явлениям животного мира, к «закону джунглей». Вспомним ставшее общепринятым утверждение, будто рыночная экономика (капитализм) является «естественным»типом хозяйства в отличие от советского, «неестественного».

Г.Х. Попов изрек в своей книжке – «Что делать»: «Социализм пришел как нечто искусственное, а рынок должен вернуться как нечто естественное». Заметим, что, противопоставляя социализму капитализм, он застенчиво заменяет это неприятное слово туманным термином «рынок».