Текст книги "Умри сегодня и сейчас"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 19
Какая же эстонка любит быструю езду?

Проснувшись на заре, он вышел во двор и, слегка размявшись под моросящим дождем, затеял кросс по пересеченной местности. Серебристый джип с грунтовой дороги исчез, но ближе к водонапорной башне стояла другая иномарка, за которой примостились на корточках двое мужчин со спущенными штанами. При виде бегущего трусцой Бондаря они поспешили скрыться в машине и отчалить. Надо полагать, не успев как следует вытереть задницы. Представив себе недовольные физиономии каповцев, Бондарь усмехнулся и повернул обратно.

Домой он возвращался шагом, щадя свои легкие заядлого курильщика. Хотя истинным благом для него было бы избавление от регулярных порций табачного дыма.

Перед завтраком Бондарь подробно проинструктировал Веру и попросил ее соблюдать максимальную осторожность. До сих пор каповцы не лезли на рожон, но мало ли что могло взбрести в их горячие эстонские головы, особенно теперь, после ночной стычки? Слушая Бондаря, Вера механически кивала, а потом посоветовала:

– Ты в Таллинне тоже будь поосторожнее, Женя.

– Не думаю, что поездка будет рискованной, – беспечно сказал Бондарь.

– Сама поездка – нет, – заверила его Вера. – А вот возвращение… Если увижу по твоим глазам, что ты согрешил с этой белобрысой цаплей, берегись.

Несмотря на столь грозное предостережение, завтрак, выражаясь протокольным языком, прошел в теплой, дружеской обстановке. Вера и Ингрид, словно сговорившись, обменивались не колкостями, а дежурными улыбками и довольно мило щебетали о всяких женских пустяках. Пользуясь тем, что его не перебивают, профессор поведал Бондарю о своих планах по созданию новой методики для выявления антигенного состава бактерий, вирусов, клеток и тканей.

– Это будет просто замечательно, – одобрил Бондарь. – Попахивает настоящей революцией в биологии.

– Что вы, что вы! – засмущался Виноградский. – Первооткрывателем в этой области стал Эрлих, разработавший так называемую «теорию боковых цепей». Она обосновывает механизм образования антител к чужеродным веществам экзо– и эндогенного происхождения.

– Эрлих – голова, – уважительно сказал Бондарь. – Кажется, его недавно выдвинули на соискание премии. Что-то такое промелькнуло по телевизору.

– Какой премии? – опешил Виноградский.

– В точности не помню. Государственной, надо полагать.

– Но Пауль Эрлих умер!

– Значит, это был просто сюжет о его безвременной кончине, – нашелся Бондарь.

– Он умер в начале прошлого века, – не унимался Виноградский.

– Бедняга. Но кое в чем ему повезло, этому Эрлиху. Не довелось ему увидеть воочию, в какой упадок пришла современная микробиология.

Неожиданный перевод беседы в иное русло оказался удачным.

– Заблуждаетесь, Евгений Николаевич! – горячо возразил Виноградский, глаза которого приобрели несомненное сходство с совиными. – Микробиология на пороге своего невиданного расцвета. В настоящее время весь мир переживает тяжелейшие потрясения, и это не удивительно. Человечество вступило в окончательную фазу эволюции, в Третью мировую войну. – Обняв Ингрид, профессор развил свою мысль, дирижируя чайной ложечкой, перепачканной йогуртом. – Сегодня специалисты моего профиля котируются, как никогда, высоко. Например, Соединенные Штаты не жалеют никаких средств для тех, кто способен создать эффективное бактериологическое оружие новой эры. С его помощью можно стереть с лица земли две трети лентяев и нахлебников, стоящих на пути прогресса.

Поскольку Бондарь на мгновение сомкнул веки, ему почудилось, что тираду завершил безумный хохот гиены. Однако, открыв глаза, он увидел перед собой всего лишь хихикающего Виноградского, весьма довольного собой и своей ролью в истории.

– Спасибо за угощение, – сказал Бондарь, вставая из-за стола. Он разделял мнение профессора о том, что Третья мировая война уже началась и идет полным ходом, но собирался не только уцелеть, но и выйти из этой войны победителем. – Что-что, а заражать своим оптимизмом вы умеете, Сергей Николаевич, – продолжал он, улыбаясь. – Как всегда, было приятно пообщаться с вами. Но теперь, с вашего позволения, я вынужден откланяться. Вместе с вашей доброй феей, как вы справедливо изволите ее называть.

– Караул! – шутливо завопил Виноградский. – Мою невесту похищают! Грабеж средь бела дня!

– Я постараюсь скрасить ваше одиночество, профессор, – так же шутливо произнесла Вера, но у Ингрид при этих словах лицо дернулось, как от пощечины.

– Я буду готова через минуту, – пообещала она, стремительно скрывшись в спальне. Наспех пожелав Бондарю счастливого пути, профессор засеменил следом.

Прощание с Верой длилось не дольше, чем того потребовал короткий поцелуй, а потом Бондарь вышел на крыльцо и принялся обозревать окрестности. Его основное внимание было сосредоточено на водонапорной башне, где промелькнуло что-то смахивающее на отблеск оптического окуляра.

– Кто там живет? – поинтересовался он у присоединившейся к нему Ингрид.

– А кто может жить на водонапорной башне? – удивилась она.

Результаты простенького теста вполне удовлетворили Бондаря. Разве способна современная горожанка, тем более из Америки, отличить водонапорную башню от зернохранилища или пожарной каланчи? Ингрид явно не была той, за кого себя выдавала. Впрочем, всяческие сомнения на сей счет исчезли еще вчера.

Держась несколько скованно и отчужденно, они сели в машину. Не прошло и двух минут, как набравшая скорость «Ауди» помчалась в сторону Пярну. Бондаря не слишком удивило отсутствие «хвоста». Сообщникам Ингрид был известен конечный пункт их маршрута, так что вступить в игру они могли на любом этапе. Попытаются ли они устроить банальную аварию или придумают что-нибудь позаковыристее?

– Почему вы все время хмуритесь и поглядываете в зеркало заднего обзора? – поинтересовалась Ингрид.

– Боюсь, что на нас могут напасть, – честно признался Бондарь.

– Кто?

– Ваши поклонники. Вы сегодня такая неотразимая.

Ингрид, сменившая юбку с гетрами на джинсы, облегченно расхохоталась.

* * *

Обогнув городок, «Ауди» выехала на шоссе, ведущее в столицу. По своему качеству оно ни в чем не уступало знаменитым немецким автобанам. Асфальт был уложен столь гладко, столь ровно, что на нем не было ни одной лужи, ни одной трещинки. Бондарь вознамерился разогнаться хотя бы до ста двадцати километров, когда побледневшая Ингрид потребовала:

– Или вы сбросите скорость, или ищите себе другую попутчицу. Я вам не камикадзе!

Бондарь безропотно подчинился. Не из-за капризов Ингрид – она сама была заинтересована в совместном путешествии, это не вызывало сомнений. Но над дорогой витал незримый дух эстонской дорожной полиции с ее черепашьими повадками и тупой носорожьей подозрительностью. Подобная встреча пугала Бондаря значительно сильнее возможных провокаций каповцев. Сбавив скорость до положенных ста километров в час, он покосился на спутницу:

– Странно, я всегда был уверен, что американцы, как и русские, любят быструю езду.

– В моих жилах течет эстонская кровь, – напомнила Ингрид. – Все уроженцы Прибалтики отличаются осмотрительностью.

– И медлительностью, – добавил Бондарь.

– Господи, как мне надоели эти стереотипы! С чего вы взяли, что мы медлительны?

– Готов подтвердить свои слова фактами.

– Попробуйте.

– Возьмем население Эстонии, – предложил Бондарь. – В начале двадцатого века здешних жителей было около миллиона ста тысяч человек. Сейчас их немногим больше. Что вы можете сказать о причинах столь медленного прироста численности?

– Мало ли их, этих причин, – нервно отозвалась Ингрид.

– Но главная-то одна.

– Какая?

– Эстонцы не зря говорят, что Рождество лучше секса, потому что случается чаще. Вот рождаемость и падает.

– Глупости, это совсем не так!

– Неужели и то, и другое празднуются примерно с равной частотой? – насмешливо удивился Бондарь.

Ингрид помолчала, глядя прямо перед собой. Из транса она вышла не раньше, чем «Ауди» предприняла довольно рискованный обгон автобуса, едва разминувшись со встречной легковушкой. А когда это произошло, заявила:

– У вас превратное представление о темпераменте эстонцев. Они вовсе не похожи на недавно вышедших из анабиоза космонавтов. Что касается женщин, то они гораздо сексуальнее россиянок.

– Впервые слышу, – недоверчиво усмехнулся Бондарь, правивший машиной и куривший сигарету с одинаковой небрежностью.

– А что вы вообще слышали про эстонок? – спросила Ингрид. – Какими вы их себе представляете?

– Зачем представлять, когда лучшая представительница нордической расы сидит на расстоянии протянутой руки?

Замечание про протянутую руку, похоже, не очень понравилось Ингрид, которая сначала слегка отодвинулась, а потом уж сказала:

– Вынуждена вас разочаровать. Моя внешность вовсе не характерна для эстонки. Когда приедем в Таллинн, обратите внимание: на улицах будет крайне мало блондинок, зато полным-полно брюнеток.

– Готов поспорить, – заявил Бондарь, – что корни волос у них все равно светлые. Что касается тяги к радикально черному цвету, то этому есть объяснение. Как я успел заметить, жизнь в Эстонии после семи часов замирает. Что остается делать женщинам после закрытия магазинов? Правильно, смотреть телевизор…

– Я не сказала: «правильно», – сердито произнесла Ингрид.

– Но подумали, – улыбнулся ей Бондарь. – А что показывают по телевизору? Правильно, латиноамериканские сериалы. А уж там, как известно, героинь без волос цвета воронова крыла не бывает.

– Слишком у вас все просто.

– А как же может быть иначе, когда речь идет о женщинах?

– Между прочим, считается, что мы загадочные существа.

– Стрекозы и мухи тоже загадочные существа, но лишь для тех, кто в них не разбирается, – заметил Бондарь, уверенно обгоняя сразу две машины подряд.

– А вы, значит, разбираетесь? – изучающе посмотрела на него Ингрид.

– В стрекозах и мухах?

– В женщинах.

– Сейчас узнаем…

Бондарь нажал на тормоз и съехал на обочину. Ему захотелось проверить, насколько важно для Ингрид успешно завершить начатое. Ведь не развлечения ради она согласилась сопровождать его? И уж, конечно, не для того, чтобы бесплатно пообедать в ресторане. Ее истинное отношение к Бондарю было более чем прохладным. Зачем же она притворяется? И до какой степени готова уступать его домогательствам, сохраняя хорошую мину при плохой игре?

Когда Бондарь обнял Ингрид, ее глаза наполнились тоскливой грустью, словно она убедилась в каком-то прискорбном для себя факте. Бондарь чувствовал, что ей не до ласк и уж тем более не до столь уважаемого американцами секса на заднем сиденье автомобиля. Тем азартней он пошел на приступ.

Ее губы оказались ледяными, а тело – мраморным. Он вспомнил какой-то старый фильм, в котором юноша ласкал женскую статую в пустынном зимнем парке. Бондарь находился примерно в такой же ситуации. Ингрид не вырывалась и не противилась поцелуям, но держала губы плотно сжатыми, а зубы, так те вообще стиснула до хруста. Когда медная пуговица и «молния» ее джинсов оказались расстегнутыми, она что-то протестующе промычала, хотя не сделала ни единой попытки остановить руку Бондаря. Он воспользовался этим. И, отстранившись, заглянул в глаза Ингрид, которые, вопреки ожиданиям, были совершенно трезвыми и ничуть не затуманившимися.

– Вы удовлетворены? – спросила она.

– Нет, – не стал кривить душой Бондарь. – Я ожидал от вас ответной страсти.

– С какой стати?

– Вспомнилась наша прогулка у моря. Вы, кажется, собирались сделать какое-то признание? Сейчас самый подходящий момент.

– Вы меня не так поняли, – покачала головой Ингрид. – Признание? Да я просто собиралась предупредить вас, что близость между нами невозможна.

– Почему? – удивился Бондарь, левая рука которого не спешила покидать нагретое местечко.

– Причина чисто физиологического характера.

– Только не говорите мне, что вы равнодушны к представителям противоположного пола. Иначе чем вы объясните ваш интерес к Сергею Николаевичу?

– Меня привлекает его интеллект, его кругозор и эрудиция, – отрезала Ингрид. – Как мужчина он мне безразличен.

– А я? – вкрадчиво спросил Бондарь, пошевелив средним пальцем левой руки.

– Вы тоже, – ответила Ингрид, сохраняя полную невозмутимость. – Я действительно лесбиянка, хотите верьте, хотите нет. Приберегите энергию для жены.

– Зачем же тогда вы поехали со мной?

– Вы сами настояли на этом. Впрочем, если я вас сильно разочаровала, то в Таллинне вы без труда найдете себе подружку посговорчивее. – Бледные губы Ингрид растянулись в язвительной улыбке. – Я даже научу вас одной фразе, которая облегчит вам задачу: «Ма армастан синд, мину каллике». Говорите ее избраннице до тех пор, пока она не сдастся на милость победителя.

– Нет уж, спасибо, – буркнул Бондарь. – Я вижу, что у вас, эстонок, легче выпросить фотографию дедушки, ходившего в «лесных братьях», чем взаимности.

– Почему вы все время забываете о том, что я американка, а не эстонка?

Волосики под рукой Бондаря были на редкость мягкими, редкими и длинными – хоть на палец накручивай. Подавив это не слишком пристойное желание, Бондарь притворно вздохнул:

– Американка, эстонка… какая разница? В любом случае с вами каши не сваришь. Пожалуй, я напрасно затеял эту дурацкую поездку. Какого черта мы будем делать в Таллинне? Осматривать достопримечательности? – Правая рука Бондаря повернула ключ зажигания. – Чихать я хотел на ваши достопримечательности. Разворачиваемся – и домой.

– Эй, вы не сделаете этого! – вырвалось у Ингрид.

– Еще как сделаю, – холодно возразил Бондарь, извлекая пятерню из ее джинсов.

– Да подождите же, – быстро сказала Ингрид, выгнувшая спину, чтобы было удобней застегивать «молнию». – Я женщина, а у нас, женщин, настроение переменчиво, как погода. Кто знает, что взбредет мне в голову на обратном пути? Если вы проявите достаточно нежности и такта…

– Сколько угодно нежности и такта, – пообещал Бондарь.

Его левая рука была совершенно сухая, но прежде чем взяться за руль, он демонстративно вытер пятерню тряпкой, а тряпку так же демонстративно выбросил в окно.

Взметнув тучу придорожной пыли, «Ауди» сорвалась с обочины и понеслась в прежнем направлении. Откинувшаяся на спинку сиденья Ингрид облегченно вздохнула.

Глава 20
Таллинн – город контрастов

Они прибыли в Таллинн без приключений, и Бондарь неохотно приготовился исполнять роль туриста. Ингрид с самого начала взяла быка за рога. Распорядившись заехать на стоянку, она выбралась из машины и показала на иглу далекого шпиля, вонзившегося в провисшее брюхо облаков:

– Это знаменитая Таллиннская ратуша, где обязательно должен побывать каждый. А пойдем мы туда пешком, через Старый город.

– Почему бы не подъехать? – без энтузиазма спросил Бондарь, успевший прикинуть, что прогулка предстоит долгая.

– Стоимость стоянки зависит от близости к центру, – пояснила Ингрид. – Тут достаточно заплатить десять крон. Дальше будет в три раза дороже.

– И что же, везде стоянка платная?

– Возле Старого города – да. Внутри его проезд вообще запрещен. А штраф за нарушение правил парковки – 30 долларов.

Мысль о том, что за казенные деньги предстоит отчитываться, сломила сопротивление Бондаря. Оплатив клочок асфальта, занятый «Ауди», он последовал за Ингрид.

Чем ближе к центру, тем отчетливей проступал вокруг облик средневековья, наспех закамуфлированный яркими рекламными вывесками и разноцветными иномарками, понатыканными вдоль тротуаров. Отреставрированные островерхие крыши из новенькой розовой черепицы смотрелись нелепо на зданиях из темных, засиженных голубями камней. Как если бы дряхлый старик напялил на голову молодежную бейсболку, развернутую козырьком назад.

– Сколько лет Таллинну? – спросил Бондарь, шагая по булыжной мостовой.

– Трудно сказать, – ответила Ингрид, – потому что вначале он именовался Колыванью, а позже его звали Ревелем. И вообще он делился на две части – Нижний город и Верхний, тот, что на холме Тоомпеа. Эти два города умудрялись враждовать между собой так сильно, что жителям пришлось отгораживаться друг от друга. – Ингрид кивнула на крепостную стену. – На холме засела знать, а внизу обитали ремесленники и торговцы, сбежавшие из Верхнего города. Кстати, самой короткой дорогой, соединяющей обе части Старого города, считается улица, по которой мы идем. Она называется Пикк Ялг.

– Пик… что? – переспросил Бондарь.

– По-русски – длинная нога.

– Тебя надо избрать символом этой улицы, – заявил Бондарь. – Зачем ты надела джинсы? В юбке и гетрах ты смотришься гораздо эффектней.

– Взгляни-ка на мою обувь, – предложила Ингрид.

– Взглянул, – сказал Бондарь, отметив про себя, что она наконец соизволила перейти на «ты». – Ты обута в кроссовки. И что из этого следует?

– А теперь посмотри на булыжную мостовую и на щели между камнями. Когда сюда забредает какая-нибудь модница на высоких каблуках, прохожие просто помирают от смеха. – Остановившись, Ингрид пошаркала подошвой по мостовой. – Время отшлифовало камни, но все равно, когда проезжаешь по ним в автомобиле, чувствуешь себя очутившейся внутри гигантской кофемолки. Зуб на зуб не попадает. Это лишний повод прогуляться пешком.

– Да, кататься по таким мостовым на тачке – сомнительное удовольствие, – согласился Бондарь.

– Не то слово! – кивнула Ингрид. – В старину извозчики устраивали гонки на этой улице. Говорят, некоторые добирались до финиша без языков.

– Вот раздолье для бродячих собак и кошек!

– Не поняла.

– Они бежали за пролетками и лакомились откушенными языками, – пояснил Бондарь.

– Глупая шутка, – поджала губы Ингрид.

Пока она молча дулась, Бондарь так же молча любовался городскими видами, проплывающими мимо. Его внимание привлекла маленькая оранжевая табличка, на которой был схематически изображен процесс вырывания сумочки. Причем чем ближе к верхушке холма Тоомпеа, тем чаще встречались подобные предупреждения. Надписи на них были сделаны по-эстонски, но смысл был ясен без перевода. Как и текст многочисленных вывесок: «Massazhi salong», «Sexy diskoteeka Terminaator», «Stripteaase» или «Erootika tsenter».

– Теперь я вижу, что Эстония приобщилась к мировой культуре и прониклась духом западной цивилизации, – заключил Бондарь. – Сплошные бордели вокруг.

– Ты тоже можешь приобщиться, – холодно ответила Ингрид. – За полсотни крон в час.

– Надеюсь, я добьюсь своего бесплатно. От тебя. На обратном пути.

– Пошло и грубо. И с каких пор мы на «ты»?

– С тех пор, как ты стала «тыкать» мне первой, – безмятежно откликнулся Бондарь. – Мне кажется, это добрый знак. Скорей бы домой.

– У тебя одно на уме, – рассердилась Ингрид. – Постоянно зубоскалишь по поводу бездуховности Запада, а сам абсолютно равнодушен к памятникам архитектуры. – Она взяла Бондаря под руку и потащила его в сторону собора, из которого доносились унылые переливы органа. – Я хочу показать тебе знаменитый собор Пюхавяйму. Ему почти семьсот лет.

– Пока ты не переведешь мне название, я туда ни ногой, – шутливо заартачился Бондарь. – Пюхавяйму! Это звучит подозрительно.

– Храм Святого духа, – пояснила Ингрид. – Видишь колокол на стене? На нем начертано: «Я отбиваю одно время для всех – для слуги и служанки, для господина и госпожи, и никто не может меня упрекнуть».

Зайдя внутрь, они притихли, озираясь вокруг. Стены храма по периметру были украшены фресками, а ниже тянулось деревянное панно с резными изображениями святых. Люди, казавшиеся совершенно оглушенными громогласными звуками органа, сидели на деревянных скамейках. На коленях у большинства лежали открытые книги. Сосредоточенно глядя в них, люди шевелили губами.

– Нравится? – спросила Ингрид почтительным шепотом.

– Очень милые прихожане, – одобрил Бондарь. – И такие старательные. Они учатся читать по букварям?

– Не юродствуй! – очень по-русски прошипела Ингрид. – Я спрашиваю тебя про органную музыку!

– Как будто пьяный гармонист играет, только громче и басов побольше. Ни мелодии, ни ритма.

– Органист импровизирует!

– Вот я и говорю: ни мелодии, ни ритма, – упрямо сказал Бондарь, за что удостоился уничтожающих взглядов всех, кто находился в пределах слышимости.

Следующая остановка была сделана на короткой улочке, протянувшейся на пятьдесят шагов, не больше. Она называлась Сайя Кяйк – Булочный проезд, но сдобой тут даже не пахло, поскольку улочка была заполнена сувенирными лавочками. Ингрид вздумалось поискать тут подарок Виноградскому, и каждый продавец вцеплялся в гостей как клещ, упрашивая купить хоть что-нибудь на память. В результате Бондарь обзавелся совершенно дурацким брелоком в виде русалки, а содержимое сумки Ингрид пополнилось янтарными бусами.

– Не уверен, что профессор обрадуется этой обнове, – заметил Бондарь.

– В таком случае бусы придется носить мне, – хмыкнула Ингрид, впервые проявив чувство юмора.

Пройдя сквозь арку, они очутились на площади, со всех концов окруженной пластмассовыми столиками кафешек. Половина сидевших за ними посетителей цедила кофе, а вторая половина сосала пиво из бокалов. Фасады зданий казались декорациями какого-то исторического фильма, на фоне которых люди в современных нарядах выглядели неуместно. По брусчатке бродили раскормленные, как деревенские куры, голуби. Иностранные туристы беспрестанно фотографировали все это и радостно гоготали. Было тепло, чисто и скучно.

– Что скажешь? – трепетно спросила Ингрид.

– Такая площадка имеется в каждом европейском городе, – пожал плечами Бондарь. – Они совершенно идентичны. Хоть в Австрии, хоть в Швеции, хоть в Финляндии.

– Но такой ратуши, как в Таллинне, нет больше нигде.

Имелось в виду мрачное каменное строение с вертикальными щелями окон. Оно походило на громадный сарай под остроугольной черепичной крышей. К торцу здания лепилась башня, высокая и тонкая, как фабричная труба. До половины она была забрана строительными лесами и полиэтиленом, а ее основание опоясывал дощатый забор, обклеенный одинаковыми плакатами. На них была изображена каска русского солдата, продырявленная пулей. Каску оседлал орел, торжествующе раскинувший крылья.

– Что там написано? – спросил Бондарь, вглядываясь в латинские буквы.

– «Никто не забыт, ничто не забыто», – перевела Ингрид.

– Это они верно подметили. Никто и ничто.

– Тогда почему ты злишься?

– Будь моя воля, я бы снес этот забор к чертовой матери. Танками.

– Вас, русских, не поймешь, – пожаловалась Ингрид. – Забор как забор. Через месяц будет отмечаться шестисотлетие ратуши, там ведутся реставрационные работы. В газетах писали, что с чердака убрали двести кубометров мусора и грязи.

– Мусора и грязи тут по-прежнему хватает, как я погляжу, – сказал Бондарь, испытывая сильнейшее желание сплюнуть на вылизанную мостовую. – Пошли отсюда. Обедать пора.

– Я тоже проголодалась. Но потом мы обязательно сюда вернемся.

– Зачем?

– Я давно мечтала побывать в ратуше, – сказала Ингрид.

– Но там ведь ремонт! – удивился Бондарь.

– Только снаружи. Внутрь туристов пускают, я узнавала по телефону.

– Если ты проявишь достаточно нежности и такта…

– Сколько угодно нежности и такта! – Ингрид натянуто улыбнулась. – Вот видишь, мы уже начали цитировать друг друга. Это свидетельствует о том, что мы почти достигли взаимопонимания. Не отставай, а то потеряешь меня и очень об этом пожалеешь!

* * *

Гадая, что же она замышляет, Бондарь поплелся за ней. Нырнув в очередную арку, они остановились перед небольшим ресторанчиком «Олде Отто» со старичком из папье-маше в витрине.

Следующие тридцать минут прошли в сосредоточенном выборе блюд и дружном поглощении оных. Обед, обошедшийся Бондарю примерно в полторы сотни крон, насытил бы любого обжору.

Они выпили три литра разных сортов пива – с корицей, с медом и с травами, отдававшими каким-то лекарством. Слопали по огромному куску жареной свинины. Умяли «картошку по-деревенски», заправленную жареным луком и сырыми яйцами. Наконец, добрались до горы пирожков из сдобного теста, начиненных печенкой, рисом, яблоками, клюквой и еще чем-то не поддающимся определению. Запивали их ликером и кофе, поскольку места для пива в желудках не осталось. Ингрид кстати припомнила байку о хуторянке, которая, варя кофе для заблудившегося помещика, добавила в напиток муки – чтобы сытнее было.

– После этого случая, – сказала Ингрид, – все эстонцы поголовно пристрастились к благородному напитку, называя его «похлебкой после похлебки». Они пили кофе с мукой вплоть до середины прошлого века, хотя не любят вспоминать об этом.

– Забавно, – сказал Бондарь, внимательно вглядываясь в осадок на дне своей чашки. – Ты пробовала такую похлебку? Тебе понравилось?

– Не забывай, что я выросла в Америке.

– А как зовут твоего американского бойфренда?

– У меня нет бойфренда, – отрезала Ингрид. – Кажется, мы совсем недавно говорили на эту тему. Я презираю мужчин. Все мужчины – подонки.

– Почему? – удивился Бондарь.

– Вы думаете только о себе, а нас, женщин, попросту используете в своих целях.

Роль лесбиянки давалась Ингрид легко. Впрочем, любая женщина способна часами рассказывать об обидах, нанесенных ей мужчинами. Особенно захмелевшая. Бондарь налил еще. Ликер, похоже, оказывал на Ингрид отнюдь не расслабляющее действие. Она становилась все более агрессивной. Что ж, это хорошо. В запале человек способен наговорить многое.

– Когда ты говоришь о мужчинах, у тебя сверкают глаза, – заметил Бондарь.

– Это от злости, – потупилась Ингрид.

– Хорошенькая злость! Я видел тебя ночью с каким-то типом. Ты висела у него на шее.

– Неправда! Мы даже не прикасались друг к другу!

– Чем же вы тогда занимались в укромном уголке? – вкрадчиво спросил Бондарь. – И как отнесется к этому Сергей Николаевич, если узнает?

Вопрос загнал Ингрид в тупик. Покрывшись красными пятнами, она промолчала. Было заметно, что ей не хочется выглядеть потаскушкой в глазах Бондаря, но и сказать правду она не может.

Он поспешил усилить нажим:

– Мало того, что сношаться стоя не очень удобно, это вдобавок оскорбляет чувства окружающих.

– Мы не сношались! – возразила Ингрид. – Однако ее шепот не был услышан.

– Ладно, ты обманываешь постылого жениха, это я еще могу понять… Но зачем ты морочишь голову мне? – Бондарь с удовольствием закурил и прищурил один глаз. – Ты утверждаешь, что все мужчины подонки. Что ж, твое право. Но, в таком случае, кто такие женщины? И ты в частности?

Похоже, нападки достигли цели. Одно мгновение казалось, что Ингрид выплеснет свой ликер в лицо Бондарю, но она сдержалась. Здравый смысл возобладал над эмоциями.

– Очень скоро ты все узнаешь, – пообещала Ингрид. – Обещаю.

– Но я хочу услышать правду сейчас, – воскликнул Бондарь.

– На обратном пути.

– Опять двадцать пять! Тогда допиваем и немедленно едем домой. Экскурсия отменяется.

– А ратуша? Мы собирались подняться на башню…

– На бок она мне упала, твоя башня, – грубо сказал Бондарь. – Вместе с ратушей.

– Это последний каприз, честное слово, – взмолилась Ингрид, глядя на него повлажневшими глазами.

– Тогда выкладывай правду да побыстрее.

– Сейчас могу сказать тебе одно: никакая я не американка и в Америке никогда не была.

– Об этом я давно догадался. Продолжай.

– Не могу. Юхан меня убьет.

– Кто такой Юхан?

– Мой старший брат, – тихо призналась Ингрид. Она выглядела очень подавленной и несчастной.

– Так это с ним ты встречалась вчера ночью? – догадался Бондарь.

– Да.

– Почему он на меня напал?

– Вы нам мешаете, ты и твоя жена, – прошептала Ингрид, теребя скатерть. – Юхан опасается, что профессор увлечется твоей Верой, и тогда наши планы рухнут.

– Какие планы?

– Не спрашивай меня, прошу!

– Какие планы? – настойчиво повторил Бондарь.

– Дом… – сорвалось с губ Ингрид.

– Так женитьба лишь предлог для того, чтобы унаследовать особняк Виноградского?

– Нам дают за него сорок тысяч долларов. Это большие деньги для нас. Я и Юхан хотим уехать в Финляндию.

– Черт! – выругался Бондарь, закуривая новую сигарету. – Так ты обычная аферистка!

– Не говори так, – взмолилась Ингрид. – Мне больно это слышать.

– Больно? А что, по-твоему, должен испытывать человек, которого вы травите собаками?

– У нас никогда не было собак. И машины у нас тоже нет. Я понятия не имею, откуда взялись доберманы. – Собравшись с духом, Ингрид продолжала: – Да, я специально оставила тебя на берегу одного, потому что Юхан собирался хорошенько отдубасить тебя, прикинувшись местным хулиганом. Но появление джипа спутало наши карты.

– Очень жаль, – сказал Бондарь вставая. – Я охотнее свернул бы шею не псу, а твоему братцу, который заслуживает этого гораздо больше.

Ингрид достала из сумки платочек и, шмыгая носом, пролепетала:

– Не бросай меня. Я чувствую себя последней гадиной, но ведь я рассказала тебе правду. И потом… и потом… – она вскинула на Бондаря покрасневшие глаза. – Ты мне нравишься. Подари мне этот день, а вечером я уеду, раз уж так получилось.

– У тебя будет не так уж много времени на сборы, – сухо предупредил Бондарь.

Оставив на столе деньги, он пошел к выходу. Шмыганье носом, сопровождающее его, свидетельствовало об окончательной капитуляции Ингрид. Если бы в этот момент она осмелилась сказать хоть словечко, не видать бы ей экскурсии по ратуше, как своих ушей. Но девушка обреченно молчала, семеня за Бондарем, как побитая собачонка. Скрипнув зубами, Бондарь взял ее за руку и потащил через площадь.