Текст книги "Цену жизни спроси у смерти"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10
С легким паром!

– Не понял, – недовольно сказал Кузя, развалившийся на кровати. – Мы что, не моемся, что ли? Какая, на хрен, баня в такую жару? Я бы в бассейне лучше поплескался с телками.

– Паленый сказал, телки будут, – ответил Гога, только что вернувшийся из бильярдной, где лениво катал шары с воображаемым противником. – Но в бане. У них здесь турецкая оборудована. Слышать о таком приколе – слышал, а видеть пока не приходилось.

– Мне по барабану: хоть турецкая, хоть немецкая. Я белый совсем, гляди! – Кузя выпятил грудь, поросшую редкими длинными волосами, которые упрямо не желали мужественно курчавиться. – Пацаны спросят: вы на море были или у негра в заднице? Сидим тут, как узники Бухенвальда. – Он выругался и, приподняв покрывало, основательно высморкался под кровать, поочередно прочистив обе ноздри.

Гога тем временем сбросил трусы, натянул плавки и стал любоваться своим отражением, играя перед зеркалом бицепсами.

– Попозже сам Миня обещал к нам присоединиться, – сказал он, застыв в наиболее эффектной, по его мнению, позе. – Думаю, хочет бабло нам выдать. А может, еще работенку подкинет. Лично я не против. – Гога втянул живот, поворачиваясь к зеркалу то одним боком, то другим.

– Прямо Шварценеггер, – буркнул Кузя. – Носки в клубок сверни и в плавки запихни для конкретики. Все бабы твои будут.

– Я лучше баксы туда суну, – самодовольно усмехнулся Гога.

– Краба своего сунь. – Кузя засмеялся и издевательски пропел: – Прибежал домой я враскорячку-у, показал сестре свою болячку-у, и опять пустился вска-ачь между ног футбольный мя-яч…

Гога не дослушал, метнулся в ванную комнату с криком:

– О, хорошо, что напомнил! Я его в баню с собой возьму. Проверю на выносливость. Все равно полудохлый уже, а выбрасывать жалко.

– Что ты с ним носишься, как дурень с писаной торбой? – раздраженно сказал Кузя. – Замахал своим крабом!

Тем не менее он подошел к возвратившемуся в комнату товарищу, который разглядывал на просвет прозрачный полиэтиленовый пакет, наполненный водой. Краб смотрелся в нем еще более огромным, чем был на самом деле. Шурша лапами, он попытался попятиться и снова замер – неподвижный, как камень. Он знал, что сегодня ему предстоит умереть, сварившись заживо в своем панцире. Но крабы не умеют бояться и печалиться. Лучше всего у них получается ждать – хоть чужой смерти, хоть своей собственной. Сначала ты ешь кого-то, потом кто-нибудь ест тебя. Смысл жизни ничем не отличается от смысла смерти. Во всяком случае, в понимании крабов.

* * *

Турецкая баня размещалась в цокольном этаже здания. Собственно, тут было их несколько – на любой вкус. Двери всех выходили в просторный зал, отделанный светлым деревом.

– Дуб? – поинтересовался Гога, щелкнув пальцем по панели.

– Натуральный, – подтвердил провожатый и обидно засмеялся.

Одна половина лица у него представляла собой сплошной шрам от ожога. Глаз каким-то чудом уцелел, но от ушной раковины остался лишь жалкий огрызок. Когда Паленый, как звали здесь этого парня, поворачивался к Гоге и Кузе обгоревшей половиной лица, они поспешно отводили взгляды в сторону. Туго обтягивающая череп розовая кожа выглядела так, словно ее долго жевали, прежде чем выплюнуть. А редкие волосики, которыми Паленый пытался прикрыть хотя бы часть обезображенной головы, только подчеркивали его уродство.

– Посидите пока здесь, – сказал он гостям, кивнув в сторону кушетки у дальней стены, за небольшим бассейном. – Пойду распоряжусь насчет массажа и всего остального. Вы блондинок или брюнеток предпочитаете, братишки?

– Блондинок! – Кузя опередил Гогу на целый слог, а потом еще и уточнил с видом знатока: – Чтоб волосы везде светлые были. И здесь, – палец указал на голову, – и здесь. – Палец переместился значительно ниже.

– Ну, губы особенно не раскатывайте, – осадил его Паленый. – Будет вам одна блондинка, но крашеная. Вторая вообще брюнетка. Других пока нету. Отсыпаются.

Не дождавшись возражений, он оставил гостей дожидаться выполнения заказа, а сам исчез за одной из неприметных дверей.

– Не нравится мне он, – угрюмо сказал Кузя. Эхо разнесло его недовольный голос по всему залу. – И вообще, зря мы сюда приперлись. Мокро, хлоркой за километр несет. Телок можно было и в нашей комнате трахнуть.

– В комнате их не было, а здесь есть, – рассудительно заметил Гога и направился в обход бассейна, поплевывая в него на ходу.

Кузя двинулся следом. Что-то очень уж муторно сделалось у него на душе. Не хотелось оставаться одному.

Пройдясь босиком сначала по холодному скользкому кафелю, а потом по отсыревшему ковру, он пнул ногой забытый кем-то махровый халат и открыл мини-бар, сооруженный в виде темного бочонка.

– «Хайнекен», – сообщил Кузя товарищу. – Будешь пиво, Гога?

– Кидай, – оживился тот.

Кувыркающаяся в воздухе бутылка была поймана одной рукой, потому что вторая была занята пакетом с крабом. Сорвав крышечку зубами, Гога приложился к горлышку, с наслаждением крякнул и мечтательно произнес:

– Эх, сейчас бы еще косячок для полного кайфа!

– Перебьешься, – хмуро сказал Кузя. – Не у себя дома.

– А я везде дома. Были бы бабки, а дом найдется. – Едва закончив свой афоризм, Гога округлил глаза и воскликнул: – Оба-на!

Обернувшись, Кузя увидел двух девушек, пересмеивающихся возле открытой двери, откуда клубами валил пар. Стараясь понравиться парням, они вертелись так и эдак, разве что не приплясывали на месте. Черненькая была обмотана желтым полотенцем, а ее подруга нарядилась в пляжную кепку, лихо развернутую козырьком назад. Больше на ней ничего не было.

– Мальчики! – игриво пропела она. – Пора на лечебные процедуры!

Кузя сразу смекнул, что это и есть обещанная крашеная блондинка, хотя волосы на голове девушки были скрыты фуражкой, а других на ее теле вообще не наблюдалось. Деловито прочистив ноздрю, он зашагал к ней, предупредив товарища:

– Эта – моя!

– Почему? – возмутился Гога.

– По члену моему.

Приблизившись к девушкам, он, не обращая никакого внимания на жеманничающую брюнетку в желтом полотенце, хрипло спросил:

– Как звать?

– Вика.

– Иди сюда, Вика.

– Погоди! – пискнула она, когда Кузя припечатал ее спиной к дубовой панели и вцепился в ее ягодицы с таким остервенением, словно намеревался разломить их пополам, как яблоко. – Сначала массаж!

– Это и есть массаж, – успокоил он девушку, приспуская плавки. – Проникающий.

Он навалился на Вику, тяжело задышал, заерзал, а через минуту шагнул назад.

– Так быстро? – не поверила она.

– Продолжение следует, – пообещал Кузя, озираясь по сторонам. – А где мой кореш?

– Подруга его в парную повела.

– Как зовут эту мочалку?

– Она не мочалка. – Вика надула губки. – Она Лиза.

– Мочалка Лиза, – поправил ее Кузя, первым шагнув в турецкую баню.

Помещение была доверху наполнено белым паром – таким густым, что его хотелось разгребать руками. Ощущая жар каждой клеточкой тела, Кузя пошевелил ноздрями, высморкался, чтобы лучше ощущать запахи, и спросил у смутно угадывавшейся рядом Вики:

– Что за духан, не пойму? Как в больнице.

– Эвкалипт, – пояснила она. – И всякие ароматические масла. Лично мне нравится.

– Лично мне однодуйственно, что тебе нравится, а что нет, – признался Кузя, а потом повысил голос: – Гога! Ты где? Ни фига не вижу.

– Здесь я… Давай сюда…

Щурясь в полумраке, Кузя перешагнул через валяющееся на полу желтое полотенце и увидел перед собой что-то вроде высокого ступенчатого помоста из полированных досок. Там и сям валялись разноцветные циновки, смятые простыни. На верхней полке переплелись две человеческие фигуры, среди которых опознать Гогину было не так-то просто. То ли он задавал жару мочалке Лизе, то ли она ему – сразу и не поймешь. Но Кузя почувствовал, что плавки опять сделались ему тесными, и оглянулся.

В первую секунду лицо Вики, стоявшей за его спиной, показалось ему напряженным или даже злым. Но, когда Кузя пригляделся к ней, она уже улыбалась до ушей.

– Что, не успел рассмотреть как следует? – Вика лукаво приподняла брови.

Они у нее были густые, плавно изогнутые, как крылья птички на детском рисунке. Ее лихо вздернутый нос покрылся мелкими бисеринками пота.

– Ты без купальника загораешь, что ли? – спросил Кузя, смерив ее изучающим взглядом с головы до ног. Ему становилось все жарче, уши горели, в груди скапливался сухой пар.

– Это уж как получится, – усмехнулась Вика со значением.

– Иди ко мне. – Кузя протянул к ней руку и призывно зашевелил пальцами, пока они не коснулись подавшейся вперед груди. Прихватив ее сосок собранными в щепоть пальцами, он недовольно спросил: – Только на кой хрен тебе сдалась эта фуражка дурацкая? Сними.

– Зачем?

– Затем. – Он сжал пальцы сильнее и покрутил сосок из стороны в сторону, как бы пробуя его на прочность.

Улыбка Вики сделалась вымученной, но она все еще бодрилась и даже пыталась сохранить игривые интонации в голосе.

– А по-моему, мне кепка очень даже идет, – заявила она, развернув головной убор на сто восемьдесят градусов и надвинув его на глаза. – Смотри, так лучше?

Теперь из-под козырька выглядывал только ее вздрагивающий подбородок, и Кузе вдруг захотелось поиметь девушку именно так, не видя перед собой никакого лица, а только тело. Оно уже лоснилось от пота, как у красоток из глянцевых журналов, обстоятельное разглядывание которых заменяло Кузе чтение. Его пальцы неохотно разжались.

– Ладно, можешь оставить свою фуражку, – хрипло сказал он, нагнувшись, чтобы снять плавки. – Но если у тебя лишай какой-нибудь или что-нибудь еще похуже, то…

Договорить он не успел, вскинув голову на страдальческий возглас Гоги:

– Ёбт!..

Он сидел спиной к Кузе, переместившись почему-то на вторую полку сверху. Причем его угораздило устроиться там настолько неловко, что в любой момент он рисковал загреметь вниз головой.

– Осторожней! – машинально крикнул Кузя и только потом обратил внимание на еще более странную позу Лизы.

Окутанная густым туманом, она нависала над Гогой, стоя на одной ноге, как цапля, но продлилось это лишь какое-то мгновение. Пронзительно взвизгнув, Лиза нанесла стремительный удар босой пяткой прямо в голову Кузиного товарища, которую тот не успел заслонить рукой.

Не издав ни звука, он обрушился вниз, пересчитывая на лету каждую полку: тумп… тумп… тумп… Об пол Гога приложился темечком – да так, что отчетливо клацнули зубы.

Машинально проследив за ним взглядом, Кузя уставился на спускающуюся к нему брюнетку, потрясенный ее выходкой настолько, что даже подходящее ругательство ему на ум не приходило. Из его глотки вырвалось только короткое «э!». Скорее изумленное, чем угрожающее.

Когда Лиза очутилась на расстоянии вытянутой руки, он попытался схватить ее за лодыжку и опрокинуть одним резким рывком на спину, чтобы для начала как следует съездить по ее наглой физиономии. Растопыренные пальцы поймали лишь белесый пар. Оттолкнувшись от полуметровой платформы одной ногой, брюнетка легко взвилась в воздух и перемахнула через ошеломленного Кузю. Разинув рот, он проследил за ее полетом над своей головой, забыв, что стоит в нелепой сгорбленной позе, по-прежнему держась одной рукой за снятые до колен плавки.

Лиза пружинисто приземлилась и тут же развернулась к нему лицом. Ее груди были не больше ее сжатых кулаков, а между ними смог бы поместиться еще один, мужской. Да и сама она больше смахивала фигурой на крепко сбитого парня, чем на ту девушку, которая еще недавно кокетливо куталась в полотенце. Это озадачило Кузю почти так же, как молниеносная расправа над Гогой.

Его вывел из оцепенения издевательский смех Вики:

– Куда же подевалось твое проворство, кролик? – Она успела снять кепку и, хотя была сложена куда лучше подруги, тоже сделалась похожей на мужчину. Короткие волосы воинственно топорщились на голове, взгляд исподлобья, под кожей живота обозначились мышцы. Если бы у нее между ногами обнаружился член, Кузя нисколько не удивился бы. Странным теперь казалось как раз его отсутствие.

– Давай, кролик, – не унималась Вика, – покажи нам, как ты умеешь драться. Надеюсь, это получается у тебя лучше, чем трахаться?

– Сейчас узнаешь, – мрачно пообещал Кузя.

– Да неужели?

Прежде, чем он успел шагнуть вперед, чтобы одним ударом размазать ее ухмыляющиеся губы по всему лицу, Вика угрожающе приподняла ногу, согнутую в колене. Действуя автоматически, как боевой робот, Кузя прикрыл одной рукой пах, вторую согнул в локте, защищая кулаком лицо.

– Ю-ю-у-ух!

Издав воинственный возглас, Вика подпрыгнула, выбросив правую ногу так высоко, словно вознамерилась сесть на шпагат прямо в воздухе. Пятка даже не задела напрягшегося Кузю, но толком обрадоваться этому он не успел, потому что, взметнувшись чуть выше его макушки, она тотчас возвратилась обратно, обрушившись на незащищенный затылок. Теряя равновесие, он шагнул вперед и, запутавшись ногами в своих плавках, неуклюже рухнул на пол. Развернуться при падении боком – вот и все, что он сумел сделать в своем невыгодном положении стреноженного коня.

Потом на него обрушилось сразу столько стремительных ударов, что даже боль не успевала отзываться в ушибленных местах, сделавшись всеобъемлющей и постоянной. Где-то рядом орал благим матом Гога, избиваемый Лизой. Его голос доносился до Кузи то с одной стороны, то с другой, поскольку сам он вертелся на полу ужом, хотя толком уклониться от Викиных ног ему не удалось ни разу. Из рассеченной брови хлестала кровь, окрашивая происходящее в красное, в голове шумело, выбитое из сустава плечо отзывалось на каждое движение отвратительным скрежетом, отдающимся во всем теле.

Придерживая покалеченную руку за локоть, он приподнялся на одно колено, готовясь оттолкнуться им от пола, чтобы наконец выпрямиться и дать обеим стервам достойный отпор. Босая подошва вылетела ему навстречу из ниоткуда. Сплошная мозоль, желтая, потрескавшаяся. Сначала Кузя увидел крупным планом ее, а потом в глазах вспыхнул настоящий фейерверк – такой же отчетливый, как вкус крови на языке.

Только теперь, беспомощно опрокинувшись навзничь, он понял, что две взбесившиеся суки попросту убивают его и товарища, и забьют насмерть, если им не будет оказано никакого сопротивления. Перемалывая во рту кровавую кашу из мелких осколков зубов, Кузя страшно закричал и опять начал подниматься, выставив вперед неповрежденную руку.

Первое, что он обнаружил перед собой, когда осознал, что град оглушающих ударов закончился так же внезапно, как и начался, это туман, сплошной туман. Одному глазу он казался белым, второму – алым, но за туманом не было никого. Нападавшие словно растворились в нем, испарились, как будто их никогда и не было. Воинственный девичий визг, который беспрестанно оглашал помещение на протяжении всего избиения, прекратился. Если не считать Гогиного поскуливания и собственного прерывистого дыхания, в помещении стало тихо. Шипел, правда, еще пар, врывающийся сквозь решетчатые отверстия под самым потолком, но на него Кузя вообще не обращал внимания.

Доковыляв до двери, он навалился на нее здоровым плечом. Она даже не шелохнулась, поскольку, как обнаружил Кузя, присмотревшись, открывалась внутрь, а не наружу. Но никакой ручки на ней не было, лишь следы от вывинченных шурупов. Кузя потрогал пальцем эти дырочки, и ему вдруг стало еще страшнее, чем недавно, когда сумасшедшая тварь по имени Вика обрабатывала его ногами, как какое-то неодушевленное чучело.

– Блядство какое, – плаксиво сказал он и пнул дверь коленом. – Вот же блядство!

– Чего это они, а? Долбанутые совсем?

Кузя оглянулся. Растерянный Гога сидел на полу, то и дело подставляя язык под набегающую из носа струйку крови. Когда он, постанывая, встал, на виду осталась только нижняя половина его туловища. Остальное скрылось в облаке сгущающегося пара. Его стало слишком много. Он обжигал легкие при каждом вдохе.

– Что, братишка, клёво попарились мы с телочками? – прерывисто произнес Кузя. – Вот тебе и турецкая баня! Для турков вроде нас с тобой.

– Они сейчас откроют, – неуверенно произнес Гога, смутно виднеющийся в тумане. – Иначе ведь сваримся на хрен! На термометре уже почти семьдесят.

– Там есть термометр? – спросил Кузя, прижавшись спиной к двери. Она показалась ему такой же горячей, как окружающий воздух. Не дерево, а раскаленное железо.

– Ну! – подтвердил Гога. – Здоровенный такой.

– На сколько градусов он рассчитан?

– Последняя цифра – двести.

– В два раза выше температуры кипения, – прошептал Кузя, закрыв глаза.

– Что? Что ты там бормочешь?

– Сначала лопнет градусник, а потом – глаза. – Кузя закашлялся, хватаясь за грудь одной рукой. Вторая плетью висела вдоль туловища.

– Так стучать надо! – встревожился Гога. – Орать! Звать на помощь!

– Кого звать?

– Их!

– Кого их, бестолочь? – Кузя опустился на корточки, сообразив, что у самого пола немного прохладнее. – Ты еще не понял, что все это было подстроено?

– Но Миня обещал…

– А ты сам много своих обещаний выполнил?

– Сравнил член с пальцем! – возмутился Гога, задыхаясь. – С меня спрос какой? Никакого. А Миня – авторитет. Ему положено слово держать.

Невеселый Кузин смех всколыхнул молочную завесу перед его глазами:

– На то Миня и авторитет, чтобы за красивыми словами прятаться. Разве можно такому верить? – Он пару раз ударился головой об дверь и с отчаянием простонал: – Придурок, вот же придурок!

– А ты? – возмутился Гога, подбираясь поближе. Он передвигался ползком, потому что стоять во весь рост было уже невозможно.

– Я про себя и говорю, – глухо сказал Кузя, завалившись набок. – Закончил бы техникум, работать пошел. А теперь все, спекся, в натуре. Звездец котенку.

– Может, шутка у них такая? – с надеждой предположил Гога. Он сел на задницу, поднял сведенные вместе ноги и принялся методично колотить ими в дверь. – Хорош выйогиваться, э! Открывайте, падлы! От-кры-вай-те!!!

Кузя увидел россыпь белесых волдырей на покрасневших плечах товарища и вяло подумал, что сам выглядит не лучше. Слюна, которую он выпустил изо рта, зашипела, едва коснувшись поверхности пола.

– Кипит, – тихо сказал он.

Гога сразу понял, о чем речь, завыл, заметался по комнате. Хватая с полок то простыни, то циновки, он принялся швырять их вверх, как будто надеялся заткнуть ими отверстия, сквозь которые били упругие струи пара. И при этом все время кричал как заведенный:

– Я не хочу так!.. Я так не хочу-уу-уу!

Это было последнее, что видел и слышал Кузя до того, как ослеп и оглох от боли окончательно. Пар, температура которого перевалила за двести градусов, сжег ему легкие, но он успел пожелать себе смерти.

Гоге повезло чуточку больше: у него вовремя остановилось сердце. Он упал рядом с прозрачным пакетом, который принес с собой.

Вода в завязанном пакете бурлила до тех пор, пока расплавившийся полиэтилен не лопнул. В луже выплеснувшегося кипятка остался лежать краб, который цветом теперь ничем не отличался от двух его заживо сварившихся обладателей.

Глава 11
Власть – всласть

Обворожительная девушка в пожарной каске и просторной ярко-красной куртке оказалась самой стойкой из всех. Пять остальных соперниц удалось обставить без особого труда. Эта, шестая, начинала артачиться, как только доходило до самого интересного.

Денежный кон разыгрывался за три-четыре сдачи. Вначале Минин прикупал исключительно удачные карты, имея после этого на руках то две пары, то три десятки, то вообще непробиваемый флэш. В конце концов, не слишком убедительно смущаясь, девушка заявляла:

– Если я проиграю и в этот раз, мне придется что-нибудь с себя сняу.

Именно так: сняу. Это-то и заводило Минина больше всего.

– Снимешь, – бормотал он, – конечно, снимешь. И не что-нибудь, а все, до последней ниточки. Потом еще попляшешь передо мной голенькая. Куда ты денешься!

Лукаво поглядывая на него поверх карточного веера, девушка притворно вздыхала, складывала карты стопочкой и покорно раздевалась. Сначала исчезала каска, потом – широкий пояс, надетый поверх куртки, потом – сама куртка… сапожки… черное трико… Чтобы оставить противницу без нижнего белья, оставалось поднажать еще самую малость, но всякий раз Минин, забывая об осторожности, пер напролом и оказывался, например, с двумя десятками против двух валетов.

– Сожалею, сынок, – усмехалась соперница. – Кажется, тебе рано иметь дело с взрослыми девушками.

Одежда в обратной последовательности возвращалась на место, и все повторялось сначала: обещание сняу, раздевание, высвечивание карт, неспешное одевание.

– Что, выпал неудачный денек? – невинно осведомилась девушка, кажется, уже в двадцатый раз за сегодня.

– Заколебала ты меня своими поддевками! – заорал Минин, едва сдерживая желание извлечь из компьютера проклятый диск и расколотить его на мелкие осколки, а то и вообще разгрызть зубами, как поступал он в молодости со стаканами – иногда на спор, но чаще из желания доказать, что для него нет ничего невозможного.

Девушка на экране монитора продолжала безмятежно улыбаться, поочередно принимая все позы, заданные ей создателем программы. Странное дело, но Минин, который мог собрать перед собой хоть целый кордебалет настоящих, реальных красавиц и заставить их проделывать все, что ему взбредет в голову, никак не хотел спасовать перед этой компьютерной малышкой.

Он должен был подчинить ее своей власти во что бы то ни стало. Весь смысл его жизни состоял в утверждении своей воли. Преодолеть чужое сопротивление, сломать противника, смять, растоптать, как кусок дерьма под ногами. И идти дальше, сбивая на ходу с каблуков то, что на них налипло. Остановиться или попытаться свернуть означало самому оказаться под чужой подошвой. А быть раздавленным Минин боялся больше, чем умереть. Потому что унижаться ему уже приходилось. Умирать же – никогда.

Смерть всегда была чужой. Каждый раз, когда Минин сталкивался с ней, он особенно остро ощущал, что жив и даже, может быть, – чем черт не шутит? – бессмертен. Вот почему, когда ему доложили, что с киевскими «быками» покончено, он не поленился спуститься вниз и убедиться в этом собственными глазами. Кто-то опять умер. Он по-прежнему продолжал жить. Как можно было отказать себе в удовольствии порадоваться этому?

Но сегодня с самого утра все шло наперекосяк, шиворот-навыворот. Против своего ожидания, остановившись над двумя телами, выволоченными из парной на простынях, Минин ощутил вовсе не привычное удовлетворение, а смутную тревогу, собравшуюся плотным комом в груди. Она то леденила изнутри сердце, то подступала тошнотой к самому горлу, и прогнать ее было трудней, чем назойливую муху.

Из открытой двери турецкой бани все еще полыхало жаром, пар выползал из нее подобно облаку без конца и края, дымком тянулся к потолку, стелился туманом над наполненным бассейном.

Мертвецы цветом напоминали беспечных отдыхающих, целый день провалявшихся на самом солнцепеке. Местами кожа слезла с них клочьями, местами – покрыта безобразными волдырями. Когда Минин заметил, что на пальцах руки одного из трупов отсутствуют ногти, он поспешил отвести взгляд и уставился на остальных зрителей.

Паленый, верный мининский опричник с десятилетним стажем, задумчиво тянул пиво из маленькой бутылки, и выражение его лица было отсутствующим. Лиза и Вика, бывшие бездомные бродяжки, которых за короткий срок удалось превратить в настоящих чертовок, способных за деньги удушить родных матерей, если бы такие у них имелись, тихонько обсуждали планы на вечер. Первая, зажав в зубах заколку, стягивала узлом волосы на затылке. Вторая, по-рыбьи открывая рот, красила губы помадой – почти в тон обваренным телам, лежащим у ее ног.

– Принесите что-нибудь и прикройте этих долбёбов! – раздраженно сказал Минин. – Здесь не выставка уродцев.

Паленый метнулся в парную, откуда, шипя и чертыхаясь, вывалился с большим банным полотенцем желтого цвета. Для того чтобы накрыть второй труп, Лиза сняла с себя влажную простыню. Получилось еще хуже, чем было. Какая-то карикатура на погребальный обряд. «Амбал с уродливой рожей, две хихикающие шлюхи. Скотство какое!» – подумал Минин, сам толком не зная, что он имеет в виду: жизнь или смерть.

А еще ему вдруг пришло в голову, что он видит эту компанию в полном составе в последний раз. Это заставило его желудок съежиться от тоскливого предчувствия. В таком случае он тоже стоял перед этой троицей в последний раз в жизни. В чьей жизни? Не в своей ли собственной?

Минин чудом успел добраться до своего кабинета и запереться там, чтобы не проявить постыдную слабость перед своими подчиненными. По пути к унитазу он до крови искусал собственный большой палец, но потом сил сдерживаться не осталось. Не отвращение, а тошнотворный страх вывернул его наизнанку, согнул в три погибели, наполнил глаза слезливой мутью. Кислый привкус блевотины до сих пор сохранялся во рту, и теперь Минину казалось, что отделаться от него не удастся до самой смерти.

«Потерпи, – язвительно предложил внутренний голос, – ждать тебе недолго осталось». Улыбка девушки на экране монитора сделалась такой ехидной, словно она тоже услышала этот малоутешительный совет.

– Рано лыбишся, тварь! – прошипел Минин, нащупывая рукой «мышку» компьютера. – Сейчас ты у меня попляшешь! Все передо мной на цырлах бегают, и ты тоже будешь.

Свекольный цвет его лица поблек до слегка сиреневатого, губы собрались в прямую линию, похожую на шрам, под ушами заходили желваки. Он загадал, что если ему удастся раздеть соперницу с одного захода, то на дурные предчувствия можно будет махнуть рукой, положить на них с прибором. И теперь эта эфемерная победа значила для него больше, чем настоящий выигрыш в казино.

* * *

Телефонный звонок прозвучал на самом кульминационном моменте: виртуальная красотка прилежно танцевала под ритмичную музыку в чем мать родила, а Минин мрачно наблюдал за ней, размышляя, почему, когда цель достигнута, она перестает будоражить, как прежде?

– Слушаю, – буркнул он в трубку, а сам раздраженным жестом погасил экран, обманувший его ожидания.

– Алло? Евгений?..

Капитана Журбу можно было опознать даже не по голосу, а по недавно появившейся манере запинаться на имени Минина, к которому ему явно хотелось присовокупить отчество. Это был хороший знак. Мент уже успел проникнуться уважением. Осталось научить его заискивать. Размягчить ему хребет до нужной кондиции.

Еще вчера Минин величал Журбу Вячеславом. Сегодня ограничился тем, что бросил в трубку барственно-пренебрежительное:

– Славик? Что у тебя ко мне? Только не говори, что у тебя опять возникли проблемы. В последнее время ты и так путаешься в них, как мальчик в соплях.

На протяжении этой тирады невидимый капитан сопел все чаще, но помалкивал в тряпочку. Это означало, что он смирился с необходимостью глотать горькие пилюли. «Приятного аппетита, ментяра, – мысленно пожелал ему Минин. – Ты даже представить себе не можешь, что я приготовил тебе на закуску!»

– Есть информация, – приглушенно произнес Журба, когда понял, что ему наконец предоставляется возможность высказаться. – Важная.

Представить его в эту минуту было легко: прикрывает трубку ладонью, горбится, поглядывает на дверь, как бы кто не застукал его во время разговора с лидером ОПГ. Минин ухмыльнулся:

– Что ты там бормочешь, конспиратор хренов? Лучше бы мобильником обзавелся. Неужели жаба давит? Я что, мало тебе плачу?

– Это не телефонный разговор! – быстро сказал Журба.

В его тоне прозвучали строптивые нотки, которые Минину очень не понравились.

– Не телефонный? – переспросил он нараспев. – Что ж, ладно. Приезжай ко мне, потолкуем с глазу на глаз. Может, даже баньку тебе организую. Хотя нет, тебе в мою баньку рановато. – Минин, вложивший в последние слова одному ему понятный зловещий подтекст, засмеялся.

– Как к тебе? – опешил Журба.

– А что, тебе в падлу навестить своего друга? Или я тебе не друг?

Два вопроса подряд были заданы для того, чтобы собеседник не смог однозначно ответить на них ни «да», ни «нет». Так и вышло. Журба некоторое время молчал, а когда заговорил опять, в его голосе сквозила растерянность:

– Сейчас никак не получится, Евгений. Пойми меня правильно. Не могу.

Минин и без этих жалких оговорок отлично понимал затруднительное положение своего придворного милиционера. Но все равно притворно удивился:

– Что значит «не могу»? Очень даже можешь. Ты ведь отлично знаешь, где меня можно найти в это время. Вся ваша мусорня знает. – Он добивал собеседника равнодушно, даже с некоторой ленцой. – И разговоры наши, капитан Журба, с самого начала пишутся, так что не строй из себя целку. Замазаться боишься? Так ты уже замазался, дальше некуда. Сказать, когда именно? – Последний вопрос был преисполнен ядом.

– Нет! – крикнул Журба, но, спохватившись, тут же понизил голос до еле слышного бормотания: – Я, гм… Я перезвоню.

– Ты приедешь ко мне, – жестко сказал Минин. – Даже не приедешь. Примчишься. Прямо сейчас. – Каждое слово падало веско, как камень. Как удары по крышке гроба, в котором каждый, кто имел дело с бандитами, должен был похоронить надежды на прежнюю независимость.

Журба возник перед ним минут через пятнадцать – через тринадцать с половиной, если быть точным. Его сопровождал охранник гренадерского роста, которого Минин держал специально для подобных случаев. Входя в его кабинет, люди должны были ощущать себя маленькими, жалкими, слабыми. Судя по несколько затравленному виду капитана милиции, он казался себе именно таким. Приятная метаморфоза.

– Проходи, Славик, присаживайся. – Минин разыгрывал из себя радушного хозяина, умеющего правильно чередовать кнут с пряником. – Перекусишь со мной? Или побрезгуешь?

Опять эти вопросы, заданные таким хитрым образом, что и поддакнуть опасно, и отнекиваться нельзя.

– Гастрит у меня, – нашелся Журба. – А может, даже язва. Печет все внутри.

Приложив руку к середине живота, он приближался к Минину такой скованной походкой, словно у него в мошонке были зашиты стограммовые гирьки. Или бутылка пива торчала в заднем проходе.

Дождавшись, когда капитан опустится в массивное кресло, обтянутое мягчайшей кожей, Минин перегнулся к нему через прозрачный столик и заботливо предложил:

– Могу определить тебя к хорошим врачам, Славик. Нужно заботиться о своем здоровье. Оно у нас одно. Как и жизнь.

Откинувшись в своем кресле, Минин с удовольствием наблюдал за милиционером, пытающимся понять, был ли это какой-то угрожающий намек. Глупое занятие. Разумеется, намек прозвучал. В той среде, где варился Минин до состояния полной крутости, в любой, самой незначительной фразе заключался особый подтекст. Те, кто не умел его разгадывать, на этом свете не задерживались.

Под испытующим взглядом собеседника Журба помялся немного, переменил несколько поз, одна напряженней другой, и наконец решил перейти прямо к делу: