Текст книги "Глаз урагана"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Последнее выражение слегка покоробило Пратта, всегда относившегося к русским свысока. Это они являлись для американцев дикарями. Опасными, изобретательными, коварными, непредсказуемыми, но – дикарями, варварами. Оказывается, в их сознании произошли перемены. И от Артура Пратта во многом зависит, закрепятся ли они или же будут подавлены новыми комплексами вины и неполноценности.

Золотая молодежь? Человеческий фактор? Патриотизм? Все это пустые звуки. Как бы ни хорохорился Верещагин, на самом деле он завидует бывшему однокашнику. Это читается между строк, это ощущается по общему задиристому тону письма. Ключевая фраза самого большого абзаца: «Стыдно и гадко». Она адресована Александровскому, однако, скорее всего, стыдно и гадко самому Верещагину. У него просто не хватает мужества сбежать из России. Он боится за сына, за жену, за собственную шкуру. Это отравляет его существование. Невозможно жить, постоянно делая хорошую мину при плохой игре. Трудно засыпать, корчась от зависти, изнывая от невозможности получить то, что принадлежит тебе по праву. Вот главная причина агрессии, исходящей от Верещагина.

Пратт усмехнулся, но тут же нахмурился. Ненависть – самая грозная сила на земле. Никакие ядерные взрывы, никакие тайфуны и извержения вулканов не способны сравняться по мощи с обычной человеческой ненавистью. Русские были долго ущемлены в своей гордости и теперь во что бы то ни стало стремились поднять головы. Пройдет два года, как пишет Верещагин, и они получат в свое распоряжение опаснейшее оружие, от ударов которого не защититься базами на границах России. Сколько разрушительных ураганов способна выдержать Америка, прежде чем обездоленные взбунтуются, а черные возьмутся за ножи и пистолеты? Новый Орлеан показал, что от локальной трагедии до общенациональной катастрофы – рукой подать. Создатели «Суры» прекрасно осведомлены об этом. У них действительно появился шанс…

Но воспользоваться им русские не успеют.

Отложив желтый маркер, Пратт вооружился красным и начертал в правом верхнем углу письма аккуратный треугольник. Это означало, что Оперативный директорат не только подтверждает достоверность документа, но и призывает отнестись к нему со всей серьезностью.

Рядом с треугольником возникли красный восклицательный знак и латинская буква «А». Они были равнозначны рекомендации продолжать операцию «Storm Troops» в режиме повышенной активности или «экшн плюс», как говорили на сленге Лэнгли.

Велев секретарше отправить досье по назначению, Пратт занялся изучением личности русского разведчика, ведущего контригру в Каире. Его звали Максим Галатей. Самая свежая информация об этом человеке поступила ночью. Это была обычная записка, написанная от руки и отснятая на ксероксе. Две страницы с множеством допущений и минимумом фактов. Однако из любого документа можно выудить что-нибудь полезное, и Артур Пратт терпеливо выуживал. Штришок за штришком, крупицу за крупицей. Предстояло решить, использовать ли Галатея в интересах ЦРУ или убрать с дороги. Размышляя над этой проблемой, Пратт увлекся ею до такой степени, что пропустил время ланча.

Глава восьмая

Египет, Каир, Цитадель Саладина,

26 мая, вечер

Несмотря на все усилия Беликова, Сашу Горовца выпустили из тюрьмы только на исходе вторых суток. Первое, что он спросил, усевшись в автомобиль, это:

– Вода есть?

Вторая фраза прозвучала так:

– Почему вы так долго возились? Я уж решил, что сгнию в этой вонючей каталажке. Ни помыться, ни даже напиться.

Беликов осторожно потянул носом и убедился, что от спутника не пахнет ни потом, ни мочой, ни тухлой баландой. Все правильно. Какие бы басни ни рассказывал Саша про египетские застенки, основной срок своего короткого заключения он отбывал в довольно комфортабельных условиях.

– Били? – спросил Беликов, трогая машину с места.

– Ограничивались тумаками и подзатыльниками, – ответил Саша, с сопением отрываясь от бутылки «Бонаквы». – Но одни их тюремные робы чего стоят! Такое впечатление, что тебя одели в пижаму, в которой до тебя скончались человек сто от малярии. А жратва? Один сплошной клейстер неизвестного происхождения. Ни телевизора, ни газет, ни прогулок. Я думал, что свихнусь в этом вольере.

– Издержки производства, – неопределенно хмыкнул Беликов.

Прежде чем ответить, Саша, не отрываясь, осушил бутылку.

– Ох и вредное оно, производство, – сказал он, отдуваясь. – Приплачивать бы надо.

«Приплатят». Невысказанная мысль заставила Беликова улыбнуться. Он молча направил машину в узкий проулок, завешенный простынями. Порой они шлепали по лобовому стеклу, оставляя на нем влажные пятна. Сзади истошно вопили женщины и стелилась по мостовой облезлая дворняга, норовя вцепиться зубами в колесо.

– Мы на тропе войны? – предположил Саша, отметив сложность маршрута.

– Береженого бог бережет, – уклончиво ответил Беликов, поглядывая в зеркало заднего обзора.

«Крайслер», одурманив собачонку сизым выхлопом, выехал на параллельную улицу, где чудом разъехался с черно-белой колымагой такси, а несколько минут спустя был вынужден затормозить перед маленьким, как кролик, осликом, запряженным в немыслимо огромную повозку с почти мельничными колесами. Загорелый возница, восседающий на пирамиде из грязных мешков, жевал лепешку и слушал оглушительный арабский рок, выдаваемый стереодинамиками магнитофона.

– Убери животное, – потребовал Беликов по-арабски.

– Resting, – лаконично пояснил возница. – Отдыхать, отдыхать.

– Дай ему фунт, – посоветовал Саша.

Это было что-то около двадцати центов, но Беликов заартачился:

– Пятидесяти пиастров будет достаточно, – заявил он, выгребая мелочь из кармана.

Возницу предложение оскорбило, в результате чего ослик пошире раздвинул ноги и опустил голову до самой земли. Пришлось отдать не фунт, а целых пять. Вернувшийся за руль Беликов выругался, а вскоре был вынужден платить новый оброк, но уже не владельцу осла, а мотоциклисту, везущему в коляске целый выводок цыплят. Он носил тонированный космический шлем и длинную рубаху-галабею и за право проезда содрал с путников десять фунтов.

Наконец «Крайслер» вырвался на простор, чтобы увязнуть в автомобильном заторе, посреди которого дирижировали полицейские. От рева автомобильных гудков заломило в висках.

– Я должен буду залечь на дно? – спросил поморщившийся Саша.

«А что, – подумал Беликов, – неплохая идея. На дно. С парой гимнастических гантелей на ногах. Но не сейчас. Попозже».

– Поговорим об этом не здесь, ладно? – улыбнулся он, одновременно изобразив немой укор взглядом и бровями.

– Извини, – сказал Саша. – Просто все эти дни даже словом перекинуться было не с кем.

– Да? – вежливо удивился Беликов, снимая «Крайслер» с тормозов.

– Египтяне способны спать сутки напролет. Мой сокамерник с утра до вечера лежал на полу лицом к стене. Если бы не мухи, его можно было бы принять за труп.

Беликов передернулся. Ему приходилось видеть трупы, и он хорошо знал, во что они превращаются на жаре. Отвратительные бледные бурдюки, грозящие лопнуть при малейшем прикосновении. Жуткое зрелище.

– Мухи? – тупо переспросил Беликов. – При чем тут мухи?

– Этот тип просыпался лишь для того, чтобы наловить полную пригоршню мух, – пояснил Саша, – а потом сосредоточенно обрывал им крылышки. Три раза в день тюремщики давали ему анашу. Он выменивал курево на плетеные чехольчики для шариковых ручек. Предприимчивый малый.

– Ты бы тоже мог заняться полезным трудом.

Беликов ухмыльнулся. Саша насупился.

– Издеваешься? – спросил он. – А вот мне, представь, не до смеха. Знаешь, как выглядит суд, который выносил мне оправдательный приговор? Три усатых дядьки, похожих на членов военного трибунала. Заседание велось на арабском языке, но судьи тараторили так быстро, что было трудновато сообразить, отпускают меня на свободу или оставляют за решеткой. Обвиняли меня не просто в драке, а в тяжком преступлении против народа Египта. Звучит? Уголовное дело № 1789/ 2008.

– Его закрытие обошлось казне в три тысячи долларов, – вздохнул Беликов. – Но все позади.

– Позади, – согласился Саша, откидываясь на спинку сиденья.

«А вот и нет», – мысленно возразил ему Беликов.

* * *

На подъезде к месту «Крайслер» едва не врезался в мотоцикл, владельцу которого вздумалось бросить руль, чтобы жестами выразить восхищение какой-то блондинке, переходившей дорогу.

– Господи, как же я хочу домой! – воскликнул Беликов с надрывом.

Такая горячность была объяснима. Возвращение на родину в обозримом будущем не предвиделось. В необозримом – тоже.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – подтвердил Саша, выбираясь из машины. – Зачем мы приехали в Цитадель? Со мной хочет встретиться Галатей?

– Хочет, – кивнул Беликов, включил электронные запоры «Крайслера» и добавил: – Но сперва побеседуем с глазу на глаз.

– Почему здесь?

– Почему нет?

Саша посмотрел на желто-розовый горизонт с алым солнечным шаром и отстраненно подумал, что было бы обидно умереть под этим неописуемо красивым и непередаваемо чужим небосклоном. Впрочем, умирать обидно везде и всегда. Окружающий антураж не имеет значения.

– Насколько мне известно, – сказал Саша, – здесь вотчина наших американских друзей.

– Крепость большая, – подмигнул Беликов. – Всем места хватит.

«Большая» – это было явное преуменьшение. Цитадель, считающаяся главной достопримечательностью Каира, была огромной. В двенадцатом веке, когда началось ее строительство, Саладин планировал возвести стены вокруг всего города до берегов Нила. Замысел так и не был осуществлен, но сооружение получилось внушительным. Внутри крепости помещалось множество казарм, складов, дворцов, мечетей.

– Только не веди меня в мечеть султана Хасана, – шутливо взмолился Саша. – Как только я попадаю внутрь, мне хочется запеть «Аве, Мария».

– С какой стати? – наморщил лоб Беликов.

– Акустика. Ты любишь эхо?

– Я не люблю эхо, а мусульмане не любят шумных иностранцев. Как-то одному россиянину вздумалось отколупнуть кусочек от Алебастровой мечети, ну, чтобы убедиться в том, что она действительно алебастровая…

Последовала многозначительная пауза.

– И что? – не выдержал Саша.

– Чуть не получил пожизненное, – с удовольствием произнес Беликов. – Оправдательный приговор обошелся ему…

Он вздрогнул, наткнувшись взглядом на черную фигуру, преградившую дорогу. Судя по хламиде и большим влажным глазам, это была женщина. Волос и лица у нее практически не осталось. Глаза и оскаленные желтые зубы. Плюс к этому рука, протянутая за милостыней. Скрюченная и тонкая, как птичья лапа.

Саша и Беликов одновременно полезли в карманы за мелочью, но заставить себя вложить деньги в раскрытую ладонь не сумели. Один положил подношение у ног уродливой нищенки. Второй предпочел монеты бросить, и они со звоном покатились по булыжникам.

– Тсэнк ю, – клацнула зубами женщина с черепом вместо головы. – Гуд лак. Би кар-рефул.

Визгливо засмеявшись, она присела, чтобы собрать монеты.

Облившиеся ледяным потом мужчины поспешили прочь, опасливо оглядываясь на ходу. Пожелание удачи прозвучало как проклятие, а призыв быть осторожными наполнил сердца ноющей тяжестью.

– Душно, – пожаловался Беликов, ослабляя узел галстука.

– Душно, – поддакнул легко одетый Саша.

Он хотел сказать, что, наверное, ночью будет гроза, но осекся. В Каире не бывает гроз. Только томящее предчувствие их да вспышки далеких зарниц. И никуда от этого ни деться. Проклятый город. Проклятая работа.

Они пристроились за вереницей пестро одетых негров, ошалело косящихся на каждую белую женщину и даже на эмансипированных египтянок, не носящих паранджу. «О! – постанывали африканцы. – О! О!»

«Вот кому действительно душно», – подумал Саша, проходя сквозь рамку металлоискателя. При этом он неотрывно следил за своим имуществом, выложенным на стол. Тот, кто собирается побывать в Цитадели, должен проявлять не меньшую бдительность, чем сами полицейские на входе. Иначе можно запросто остаться без денег или мобильника. Саша подозревал, что комедия с досмотром придумана специально для того, чтобы обирать доверчивых иностранцев. А однажды он был свидетелем того, как полицейские не пропускали в крепость молодую женщину в джинсах. Они требовали, чтобы она разделась, отказываясь признавать, что детектор звенит, реагируя на металлические заклепки. В какой-то момент она заколебалась, взявшись за пуговицу, и у полицейских глаза вылезли из орбит. Продолжи женщина начатое, они бы скончались на месте от апоплексического удара.

– Давненько я не стаивал в очередях, – признался Беликов, присоединившись к Саше. – Помнишь, что творилось в Москве, когда завозили колбасу, водку или модные шмотки? СССР следовало уничтожить уже за один только постоянный дефицит всего и вся.

– Так они и сделали, – пожал плечами Саша, не уточняя, кого имеет в виду. – Но сначала была перестройка с ее пустыми прилавками, а потом уж все остальное. Разозлили народ, пошуршали перед носом демократическими газетками, отвели глаза, заморочили головы и подвели к пропасти.

– Ты говоришь так, словно жалеешь о Советском Союзе.

– Да ни о чем я не жалею, – спохватился Саша. – После драки кулаками не машут.

– Машут, – возразил Беликов. – Дураки.

Они миновали мечеть Мухаммеда Али, воздвигнутую, разумеется, не в честь знаменитого боксера шестидесятых. За ней обнаружился тихий безлюдный дворик с выщербленным мозаичным полом и резной оградой. Из мечети доносился невнятный гул голосов.

– Странное место для беседы, – пробормотал Саша, озираясь. – Мы тут как два тополя на Плющихе.

– Три, – улыбнулся Беликов. – Три тополя.

И действительно, из затененной колоннады вышел седобородый араб в белом. Свернутый молитвенный коврик в его руках походил на старинный пулемет.

– Минарет? – спросил он, дружелюбно скалясь. – Смотреть? Тогда платить.

– За что платить? – вскинул подбородок Беликов. – Мы сами смотреть. И ходить, – он изобразил на пальцах шагающего человечка, – и ходить сами.

– Сами нельзя. Дэнжероус.

– Опасно?

– Да. Вери-вери дэнжероус.

Пароль, смекнул Саша, уловив нечто неестественное в интонации Беликова и старика. Они вели себя как актеры, играющие не в полную силу. Под непринужденностью угадывалась некая натужность. «Конец? – спросил себя Саша. – Столкнут с башни? Если Галатей просчитал ситуацию неверно, то есть риск пораскинуть мозгами на каменных плитах. Черт! Пошлый каламбур! Паршивая ситуация».

– Идем? – спросил Беликов, вручив проводнику несколько фунтов.

– Идем, – откликнулся Саша и снова взглянул на вечернее небо.

Оно было малиновым, но ассоциировалось не с вареньем, а с пролитой кровью.

* * *

Старик с молитвенным ковриком бодро семенил впереди, то и дело оглядываясь, чтобы произнести что-нибудь ободряющее. Горбачьев. Москуа. Блядь-перемать. Спасьибо. Расшитые туфли с загнутыми носами и без задников заставляли вспомнить старика Хоттабыча, но белые одежды проводника при ближайшем рассмотрении оказались слишком грязными, чтобы принадлежать волшебнику.

Внутри мечети, куда он привел русских, царил полумрак, пахло кошками и гашишем. За колоннами и по углам угадывались шушукающиеся тени. Одна из них бросилась наперерез идущим, вцепилась в рукав Беликова и запричитала:

– Мистер, мистер, лук хир, лук хир.

Он подчинился и посмотрел на выпростанное из балахона плечо с гноящейся язвой, принадлежащее то ли юноше, то ли женщине. Удовольствие обошлось ему в два фунта. Проследив, как деньги исчезают среди складок чужой одежды, седобородый проводник пришел в неописуемую ярость. Он затопал ногами и, потрясая сухими кулачками, проорал нечто такое, отчего тени по углам как бы растворились в темноте, а существо с язвой поскакало прочь, шлепая по полу босыми пятками.

Следующим просителем оказался одноглазый имам в тюрбане. Заслоняя вход на лестницу, он выставил перед собой какой-то плакатик и сурово потребовал денег на восстановление храма. Саша дал немного. Имам, ничуть не смягчившись, указал пальцем на его сандалии и на порядком запылившиеся туфли Беликова. Проход обутыми стоил 10 фунтов с каждого. Пока шел оживленный торг, седобородый проводник успел помолиться, оглаживая лицо, как при умывании.

– Местных тугриков больше нет, – предупредил Саша, начиная восхождение по истертым каменным ступеням, – только баксы. Ими расплачиваться не стану, учти.

– Будут целы твои баксы, – буркнул Беликов.

Он подозревал, что рубашка после этой прогулки потеряет элегантный вид, и переживал по этому поводу. Снятый галстук змеей свисал из кармана пиджака.

Чтобы ни о чем не думать, Саша принялся считать ступеньки. Их было 178. Лестница закончилась неровной круглой площадкой, откуда открывался вид на головокружительные городские дали. Прямо внизу находился военный музей, во дворе которого стояли крохотные пушки, а возле них лежали горошины ядер. Саша прикинул высоту ступеньки, умножил на 178 и поежился.

– Зачем ты потащил с нами этого старикана? – спросил он, оглянувшись на дверь, за которой остался проводник.

– Инструкция, – пожал плечами Беликов. – Кроме того, без аборигена нам пришлось бы заплатить в три раза больше.

– Он и обратно нас поведет?

Задав вопрос, Саша напрягся. Он хотел и боялся определить по тону ответа правду. Как воспримет Беликов местоимение «нас»? Не выдаст ли свои истинные намерения случайным словом или косым взглядом? С одной стороны, Саша стремился проникнуть в замыслы собеседника, но, с другой стороны, он предпочел бы до последней секунды пребывать в наивном неведении.

Паранойя? У шпионов она бывает двух видов. Первая – это профессиональная паранойя, которой в той или иной степени должен быть подвержен опытный сотрудник. Клиническая мания преследования развивается из профессиональной паранойи и уже не способствует работе, а препятствует ей, доводя человека до психиатрической лечебницы. Вторая стадия естественно проистекала из первой, и мрачная ирония судьбы заключалась в том, что, когда разведчику всюду мерещилась слежка, за ним и в самом деле кто-нибудь да наблюдал. Замкнутый круг.

– Обратно без него доберемся, – ответил Беликов, выждав несколько томительных секунд. – Если, конечно…

– Что? – вырвалось у Саши.

Еще никогда ему не доводилось играть столь сложные двойные роли. Приходилось изображать напускной испуг, но при этом скрывать настоящий страх. Демонстрировать притворное спокойствие и одновременно сохранять полнейшее хладнокровие.

Если Галатей верно определил расстановку сил противника, то Беликов работает на американцев и привел Сашу в это безлюдное место для того, чтобы окончательно перевербовать его, поручив ему подрывную миссию. Но не исключен иной вариант. Пока Галатей обеспечивает в Каире безопасность Натальи Верещагиной, служба внутренней безопасности СВР России ведет собственное расследование. В этом случае поведение Саши Горовца на допросе в американском посольстве расценивается как безусловное предательство. Тогда действия Беликова абсолютно не согласованы с Галатеем и экскурсия на минарет может закончиться несчастным случаем.

Возможно ли такое? Как ни прискорбно, да. Структура внешней разведки крайне запутана, а полномочия руководителей зачастую пересекаются самым непредсказуемым образом. Конфиденциальность порой играет злую шутку с теми, кто ее соблюдает. Левая рука не ведает, что творит правая. Допустим, директор СВР, подчиняющийся непосредственно президенту, курирует операцию по защите Верещагиной, а один из его заместителей тем временем проводит чистку дипломатического корпуса в Египте. В то же время у обоих других забот полон рот. Они словно гроссмейстеры, ведущие бесконечные сеансы одновременной игры. Один зевнул, другой допустил неверный ход, и – прощай, Саша Горовец, земля тебе пухом…

Нет, не пухом. Достаточно было посмотреть вниз, чтобы прийти к такому пессимистическому выводу. А еще Саша подумал, что его падение распугает последних посетителей Цитадели.

– Так что? – поторопил он Беликова с ответом. И сел на каменный парапет. Спиной к затягивающей пустоте.

* * *

Беликов отметил про себя напряженность Сашиной позы и пришел к выводу, что можно приступать к главному. Парень, несомненно, трусил. Вздумай Саша раскрыться перед Галатеем и признаться в предательстве, то сейчас бы он вел себя иначе. Либо был бы совершенно спокоен, видя в Беликове соратника, перед которым у него совесть чиста. Либо демонстрировал бы чрезмерную оживленность, давая понять, что готов к контакту с иностранной разведкой. Но в том, как Саша сел на бордюр, угадывался неподдельный страх, кое-как замаскированный бравадой. Он подозревал, что его намереваются ликвидировать. Кто? Конечно же, не американцы, поскольку они завербовали Горовца не для того, чтобы избавляться от него столь сомнительным способом. Свои. Саша Горовец опасался возмездия российской разведки.

Рассудив так, Беликов не удержался от усмешки. Знай он, как долго и как тщательно Саша отрабатывал именно такую линию поведения, он не выглядел бы столь самодовольным. Перед ним находился перевертыш, то есть сознательно расколовшийся и продавшийся агент. Находясь в Ираке, Беликов тоже связался с ЦРУ сознательно, но считался кротом, а не перевертышем. Существенная разница. Саша лишь имитировал капитуляцию. Беликов работал на американцев по-настоящему.

И вот теперь обоим предстоял поединок нервов, воли, ума, профессионализма. Точнее говоря, поединок уже начался. Как полагал Беликов, с существенным перевесом на его стороне.

– Я хотел сказать, – заговорил он, растягивая слова и паузы, – что всякое может случиться. Может быть, – Беликов вспомнил трюк с кочергой, проделанный Галатеем в посольстве, и хихикнул, – может быть, один из нас сломает ногу в потемках, и его придется нести на носилках. Тогда без Хакима не обойтись.

– Хаким – это старик? – уточнил Саша.

– Ты чертовски проницателен, – съязвил Беликов. Он вдруг пожалел, что не курит. Сейчас бы хорошо достать пачку, не спеша вытянуть из нее сигарету, не спеша прикурить, сделать несколько глубоких затяжек, чтобы выпускать дым долго-долго, терзая собеседника неизвестностью.

Последние годы Беликов постоянно помнил о возможности разоблачения, и это отравляло ему существование. Пусть теперь другой испытает на своей шкуре, каково это – быть двойным агентом. Добро пожаловать в клуб изменников родины! Или врагов народа, как сказали бы полвека назад. Но времена, они меняются, и жизнь не стоит на месте. Глядишь, через каких-нибудь пять-десять лет врагами народа станут как раз те, кто тем или иным образом противодействовал распространению демократии. Враги американского народа, вот как это будет звучать. Враги прогресса, противники либерализма, подлые приспешники тоталитаризма. А тому, кто не хочет попасть в команду проигравших, нечего выкобениваться и строить из себя благородных рыцарей.

Саша же Горовец продолжал валять дурака, рассчитывая выйти сухим из воды.

– Что за тон? – недовольно спросил он, поднимаясь во весь рост. – Слушай, мне не нравится ни твое поведение, ни место встречи. Галатей знает о нашем разговоре?

– Нет, – улыбнулся Беликов.

– Тогда какого черта? – возмутился Саша. – Что ты себе позволяешь? Сомневаюсь, что, пока я сидел за решеткой, тебе поручили возглавить операцию.

– Правильно сомневаешься. Такие вещи с бухты-барахты не делаются, а за решеткой ты провел всего ничего.

– Что?

– Что слышал. – Беликов заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок. – Я в курсе твоих похождений. Даже раздвижное креслице видел своими глазами. Ну и видеосъемку твоих показаний. Представляешь, что сотворит с тобой твой любимый Галатей, если узнает, как ты его подставил?

Саша затравленно посмотрел по сторонам, словно надеясь, что происходящее всего лишь дурной сон. Словно из фиолетовой мглы, постепенно окутывающей Каир, могли возникнуть добрые ангелы, спешащие ему на помощь. Но не протрубили трубы, не прозвучал глас господень, не запылали на небесах знаки, подсказывающие правильный путь. Нужно было выкручиваться самостоятельно. Ни на секунду не забывая о том, что беседа ведется не в кабинете, а на высокой башне, выход из которой охраняет затаившийся в темноте Хаким. Преклонный возраст не помешает ему вонзить нож в спину. А дипломатический лоск не помешает Беликову нанести подлый удар, после которого жить Саше в режиме свободного падения секунду с небольшим.

– Никого я не подставлял, – набычился он.

– А как это называется? – поднял брови Беликов. – Ты выложил Стейблу все, включая то, о чем тебя вообще не спрашивали. Рассказал, кто, как и почему опекает Наталью Верещагину, выдал кучу наших внутренних секретов, продиктовал коды, фамилии, явки…

– Наших внутренних секретов, – с горечью повторил Саша. – Наших!

– Но ведь мы служим России, м-м?

– Отчизны верные сыны, ага.

– Оставь этот скепсис, – посоветовал Беликов. – И замогильный тон тоже оставь. Назвался груздем, полезай в кузов.

– Ты, – спросил Саша, – притащил меня сюда, чтобы похвастаться знанием народных поговорок?

– Никто тебя никуда не тащил. И даже не пытал, заметь. Ты сам сделал свой выбор. Под давлением обстоятельств? – Беликов сам ответил на свой вопрос: – Да. Но на кого не давят чертовы обстоятельства? Может быть, на меня? – Он ткнул себя пальцем в грудь и покачал головой. – Увы, Саша. Я такая же подневольная птица, как и ты. Все мы кому-нибудь подчиняемся. Жене, начальству, родителям, Господу Богу, наконец. Так устроен мир, и лично я по этому поводу закатывать истерики не собираюсь. Тебя что-то не устраивает? Так прямо и скажи.

– Галстук у тебя идиотский, – проворчал Саша. – А в остальном все нормально.

* * *

Беликов обиделся.

– Мой галстук стоит больше, чем ты тратишь на все остальные шмотки, понял? И бумажник полон, и здесь, – Беликов похлопал себя по лбу, – не пусто. Потому что я приспосабливаюсь лучше и рефлексирую меньше. Короче, – он вперил в Сашу тяжелый, немигающий взгляд, – ты готов работать или кокетничать будешь?

Сашины кулаки чесались от почти непреодолимого желания пройтись по ненавистной физиономии. Сцепив пальцы и зубы, он процедил:

– Проверочку, значит, решили мне устроить? На предмет благонадежности? Так вот, никакого Стейбла я не знаю и в порочащих связях замечен не был. Сперва докажи, а потом обвиняй. Где факты? Факты у тебя есть, я спрашиваю?

Демонстративно зевнув, Беликов отвернулся и как бы нехотя произнес условную фразу. Пароль был назван Саше перед возвращением в тюрьму и звучал он буднично:

– А не поужинать ли нам вместе? Признаться, я проголодался как волк.

– Обязательно поужинаем, – механически произнес Саша, – но не сегодня. У меня после тюремного рациона желудок расстроился.

Он испустил тяжелый вздох. Беликов покровительственно потрепал его по плечу:

– Успокойся. Родину мы не предаем, потому что родину давно с молотка распродали. Что касается Галатея, то он еще та птица. Не удивлюсь, если узнаю, что он тоже ведет двойную игру. Закон жанра. – Беликов развел руками. – Сегодня вербуешь ты, завтра вербуют тебя. Ну и что? Нужно пользоваться случаем. На оклад и командировочные не проживешь.

Саша не пожелал философствовать на общие темы. Осведомился глухо:

– Что я должен буду сделать?

– Как тебе мадам Верещагина?

– В каком смысле?

– В прямом, – беззаботно ответил Беликов. – Она, конечно, женщина не первой свежести, но зато при фигуре и без комплексов.

– Конкретней можно? – буркнул Саша.

– Тебе предстоит снова встретиться с Натальей Никаноровной.

– Николаевной.

– Никаноровной, – произнес Беликов с нажимом. – Перевранное отчество будет сигналом. Верещагиной велено беспрекословно подчиняться человеку, который обратится к ней таким образом.

– Понял, – кивнул Саша. – Только не рассчитывай, что я заманю ее в укромный уголок и задушу. Не мой профиль.

– Надо будет, так задушишь. Но пока что это не требуется.

– А что требуется?

– Завтра тебе позвонят, – сказал Беликов. – Номер… – Он продиктовал телефонный номер. – Не отвечай и не перезванивай, просто прими к сведению. Звонок оповестит тебя о начале операции. Никуда не отлучайся из отеля и старайся держаться поближе к Верещагиной, чтобы не терять время даром. У тебя будет три часа. В течение этих трех часов ты должен доставить даму… – Беликов зыркнул глазами по сторонам, – …доставить даму в Город Мертвых.

Саша тоже глянул по сторонам и обнаружил, что ночь незаметно вступила в свои права, окутав мраком мегаполис. Электрических огней было видимо-невидимо, но были они маленькими и далекими. Как звезды, до которых никому и никогда не докричаться.

– Ненавижу кладбища, – признался Саша.

– Я тоже, – не стал бравировать Беликов.

– Почему три часа? От отеля до Города Мертвых пятнадцать минут ходьбы.

– Это смотря как идти.

– А как идти?

– Через базар в районе Хан-аль-Халили. Надеюсь, тебе не нужно объяснять зачем?

Саша молча повел подбородком справа-налево. Прогулка по многолюдному базару нужна американцам для того, чтобы обнаружить слежку и принять контрмеры. Но слежка, насколько было известно Саше, не предвиделась. Завтра он снова будет действовать в одиночку.

– Почему выбор пал на меня? – осведомился он, наблюдая за переливами электрических искр вокруг. – Верещагина меня видела и вряд ли обрадуется моему появлению.

– Главное, что она пойдет за тобой хоть на край света, – заулыбался Беликов. – У нее нет иного выхода. – Он сделался строгим, почти официальным. – У тебя тоже.

– И все-таки почему я? – упорствовал Саша.

– Засветка. Тебе знаком этот термин?

Еще бы! Засветить агента – значит умышленно раскрыть его причастность к иностранным спецслужбам. После этого агента используют на самых грязных и неблагодарных работах, а если он проявляет недовольство или пытается отлынивать, его выдают своим. Термин возник из-за ассоциации с засвеченной фотопленкой. Непроницаемо-черная, она сродни ипостаси «грязных» агентов. Недаром разведчики называют их «неграми».

– Обложили меня, обложили, – пробормотал Саша. – Гонят весело на номера.

– Что за бред? – насторожился Беликов.

Уже совсем стемнело, и на башне сделалось крайне неуютно. Загнанная в угол крыса способна на отчаянные поступки, а Саша Горовец находился именно в таком положении.

– Одну песню вспомнил, – сказал он, меряя Беликова взглядом.

Тот шагнул к дверному проему, призывно качнув головой:

– Идем отсюда. Романтическое свидание закончено.

– Как я должен поступить с Верещагиной, когда приведу ее на место? – спросил Саша, начиная спускаться.

Находящийся ниже Хаким включил фонарик, освещая лестницу. Каменный колодец был сух и напрочь лишен эффекта эха. В луче света плясала мошкара. Затесавшиеся в рой ночные бабочки отбрасывали тени, похожие на летучих мышей.

– Оставишь Верещагину одну и уйдешь, – буднично произнес Беликов, умудряясь не только смотреть под ноги, но и наблюдать за Сашей.