Текст книги "Деревянный каземат"

Автор книги: Сергей Дубянский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

…Ее, наверное, он ни разу не приглашал домой!.. Конечно, пока не было меня, он развлекался, как мог. Разве в этом есть что-то предосудительное? Естественно, нет. А теперь… – Кате вдруг захотелось возвыситься над всеми этими «сотрудницами», показать, где чье место. В конце концов, большая игра, требует больших ставок!

Они уже подошли к стоявшему в одиночестве «Лексусу».

– Предложение принято? – уточнил Вадим.

– Да.

Он нажал кнопку на брелке, но замки не открылись.

– Во, блин! Такого у меня еще не было, – Вадим попытался открыть дверь вручную, но ничего не вышло, – что за черт?..

Катя стояла у него за спиной и видя, как Вадим начинает нервничать, вдруг сразу перестала ощущать себя в сказке. Наверное, для каждой Золушки наступает своя полночь, когда кто-то вновь делает из кареты тыкву.

После того, как Вадим безрезультатно провозился с замком минут пять, Катя положила руку ему на плечо.

– Значит, не судьба, – сказала она тихо.

Он обернулся. Судя по выражению лица, мысли его были далеко от их отношений.

– Почему не судьба? – быстро придя в себя, он улыбнулся, – я сейчас вызову спецов, а мы можем взять такси…

– Разве нам надо ехать обязательно сегодня?

– В принципе, нет.

– Ну, вот. Тогда я поеду домой, а ты дожидайся спецов.

– Можно и так, – Вадим ненавязчиво провел рукой по Катиным волосам.

…Если он поцелует меня, – подумала она, – это будет самым прекрасным, что б я хотела получить от сегодняшнего дня – остальное и не должно происходить так скоропалительно. Не зря говорят, что не делается, все к лучшему…

– Ты не обидишься, что так получилось? – спросил Вадим.

– А ты?

Оба рассмеялись, и Катя даже не заметила, как губы их сомкнулись. Закрыла глаза и поняла, что уже согласна на такси.

Следующих мгновений она не могла вспомнить, ни сейчас, ни потом – например, что делали их руки, ведь букет должен был мешать… Она лишь осознала себя стоящей на краю тротуара, когда Вадим тронул ее за плечо.

– Катюш, это чтоб ты не ловила маршрутку, – он что-то сунул в букет, но она даже не посмотрела, что именно – для этого требовалось собраться с мыслями, а они, как назло, никак не хотели объединяться в логическую цепочку.

Уже сидя рядом с пожилым, сосредоточенным таксистом, который остановился, едва она подняла руку, Катя сунула пальцы между колючих шипов; увидела свернутую пополам пятисотку и клочок бумаги с номером телефона. …Когда он успел его написать? Неужели я шла до дороги так долго?..

Катя и не заметила, что машина затормозила возле ее дома. Все прочее время, не относившееся к божественному поцелую, сжалось в мгновение или даже просто перестало существовать. Как все это странно…

Войдя в дом, Катя понюхала цветы. Они все еще напоминали о празднике, но дискомфорт оттого, что все-таки что-то произошло неправильно, заставил Катю первым делом подойти к телефону.

– Вадим? – спросила она, услышав в трубке голос, – это я. Ты как?.. – она не решилась спросить то, что хотела, – в смысле, замок сделал?..

– Чудеса какие-то, – ответил веселый голос, – прикинь, стоило тебе уехать, все открылось само, без всяких специалистов. Я сейчас подъезжаю к дому.

– Значит, твоя машина меня не любит, – сделала неутешительный вывод Катя.

– Кто б у нее спрашивал?..

…Ну!.. Ну же, закончи фразу… – молила Катя, но услышала только Вадимов смех.

– Катюш, мы завтра увидимся?

– А ты хочешь этого? – она пыталась подтолкнуть его к нужной мысли.

– Хочу.

– Тогда до завтра, – Катя вдруг поняла, что и такого признания ей вполне достаточно. По крайней мере, пока. Еще она услышала в трубке отдаленный лай – наверное, это был тот самый страшный зверь, которого даже нельзя спускать с цепи.

– Я тебя целую, – закончил Вадим ласково.

– Я тебя тоже…

Положив трубку, Катя обернулась и увидела стоявшую в дверях мать.

– У тебя появился молодой человек?

– Хотелось бы надеяться…

– Слава богу, – мать облегченно вздохнула, – и кто он?

– Мам, не сейчас, ладно?

– Ладно. Ужинать будешь?

– Нет. Мы в ресторане были.

– Дай-то бог. Пора уже…

Катя не поняла, что ей пора – встречаться с молодыми людьми или ходить по ресторанам? Хотя, в принципе, это не имело никакого значения. Она ушла в комнату и плотно закрыв дверь, уселась на диван.

– Только автомехаником я еще не работал, – раздался ворчливый голос.

Катя испуганно оглянулась. В комнате горел свет. Вокруг, естественно, никого не было, но ей показалось, что голос звучал не внутри нее, а откуда-то со стороны окна. Но это был все тот же, ее «внутренний голос».

– Почему автомехаником? – не поняла Катя.

– Потому. Надо было, конечно, заклинить ему двигатель, но дверные замки – это первое, что пришло на ум.

– Может, хватит, а? – сказала Катя устало, – не виновата я, ни в том, что Лена попала под машину, ни, тем более, в этих замках. А к нему я хотела поехать… и поеду! Ты ж пессимист и трус, понял? С тобой я ничего не добьюсь и никогда не буду счастливой. Оставь меня в покое и дай жить так, как я хочу!

– Жаль, что не могу покинуть тебя – работа у меня такая, – голос обиженно вздохнул, – надо мной тоже есть начальство, которому плевать на твои капризы…

– Хочешь анекдот? – перебила Катя, – играет Иисус Христос в гольф с апостолом Петром. Петр легким ударом посылает мяч в лунку, а Христос размахивается и со всей дури – бац! Мяч летит совсем в другую сторону, в лес. А по лесу пробегал заяц. Мяч – в него, и наповал. А в небе кружил орел. Увидел такое дело, и камнем вниз. Схватил зайца вместе с мячом и полетел к гнезду, но орла увидел охотник. Сорвал ружье и бах! Орел падает. Заяц летит в одну сторону, мячик, в другую, и влетает точно в лунку. Тогда Христос в сердцах бросает клюшку, поднимает руки к небу и кричит: – Папа, ты дашь мне нормально поиграть?!.. Понял?

– Ну, спасибо. С сегодняшнего дня я больше не собираюсь носиться с тобой. Вляпаешься по серьезному, сама позовешь.

– Разберемся без сопливых, – Катя стала раздеваться.

– Хоть ты и хамка, но, вообще-то, ничего, – заметил голос.

– И на том спасибо. Я сейчас в душ пойду – там я буду еще привлекательней, между прочим.

– Это меня не волнует – я о другом. Спокойной ночи.

Катя не ответила и накинув халат, вышла из комнаты.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Костя собрал в ладонь крошки и ссыпал в опустевшую консервную банку; закурил, задумчиво глядя на диван, застеленный покрывалом с пестрой райской птицей, но, словно не видел ее (вообще, эта птица, наверное, давно умерла, потому что лежала так уже много месяцев, и у Кости даже не возникало желания прикоснуться к ней). Докурив, затушил окурок в той же банке; закрыл ее и небрежно сдвинул на край стола, к трем ее подругам. Сегодня, пожалуй, придется спуститься вниз, чтоб выбросить этот источник вони, с которой мог бороться только резкий запах красок (либо он являлся божественным, либо Костя незаметно превращался в токсикомана).

Ел Костя в спальне, а спал в мастерской на полу, приспособив для этой цели подушки от давно развалившегося дивана. Спать на полу было намного удобнее, чем с «мертвой» птицей – во-первых, это подразумевало то, что можно не раздеваться, а, во-вторых, с такой постели не упадешь в любом состоянии. Правда, в последние дни Костя не только не пил, но даже не выпивал (разницу между этими понятиями он знал четко, хотя второе почему-то всегда незаметно переходило в первое). Зато сегодня он честно заслужил, и первое, и второе, ведь законченная работа требовала, чтоб ее непременно «обмыли».

Работа… она терпеливо ждала его, но впервые Костя боялся вернуться в мастерскую и обойти мольберт, чтоб взглянуть на нее. Вдруг она окажется совсем не такой, как вчера? Тогда останется опять же напиться, только с горя.

Зато вчера!.. Вчера ему казалось, что женщина, которую он создал в своем воображении из уродливой армянки с красивым именем, прекрасна. Неужели это было только вчера, когда каждый мазок, словно добавлял ей жизни, и она распускалась подобно цветку? А сегодня он может подойти к уже высохшему полотну и обнаружить, что из сгустка эмоций она превратилась в плоское безжизненное отображение болезненных фантазий, и тогда… тогда он просто уничтожит его. Уничтожит, и не будет никакой Аревик!.. В этой последней мысли заключалось такое злорадство, будто его слово являлось словом Бога, и только от него зависело, что будет происходить с этой девушкой дальше. Раньше такого чувства у него не возникало. Костя всегда относился к своим работам, как к игрушкам, над которыми даже не имеет смысла задумываться. Вот, мол, получилось, и все тут; хотите – берите, играйте; не хотите – выбросьте. Или никто, включая его самого, просто не понимает, что сто́ящее, а что нет?..

Наконец искушение пересилило суеверный страх. Костя поднялся и сунув в рот очередную сигарету, направился в мастерскую. Войдя, медленно втянул воздух и прикрыл глаза от удовольствия – запах краски, давно впитавшийся в обои и шторы, казался благовонием. Даже если когда-нибудь он бросит писать, то, наверное, придется раскладывать тюбики по всем комнатам, чтобы не потерять вкус жизни.

Сделав несколько шагов, Костя резко повернулся. Большие карие глаза нарисованной девушки внимательно изучали появившийся в поле зрения новый предмет. Тонкие брови слегка нахмурились, словно она пыталась вспомнить, что это за существо. Гладкая, матовая кожа выглядела очень нежной на тяжелом бордовом фоне, а плотно сжатые губы, не обезображенные косметикой, еле заметно улыбались, если смотреть на них долго и пристально. Правда, улыбка эта получалась, то ли хищной, то ли презрительной, и сразу меняла выражение лица (однако стоило моргнуть, она тут же исчезала).

…Наверное, так улыбается Джоконда, – подумал Костя, никогда не видевший подлинник Леонардо, – неужели это создал я? Каким таким вдохновением?.. – он осторожно коснулся пальцем щеки девушки, словно надеясь ощутить живое тепло. …Но это лишь картина – искусно положенный на грунтованный холст слой краски, и все…Костя вздохнул, почувствовав разочарование. …А прототип уродлив и примитивен. Но где-то ж должна существовать и такая натура, ведь наше сознание, есть трансформация чего-то уже существующего!..

Он задумчиво провел рукой по шикарным черным волосам. …Запустить бы туда пальцы, чтоб почувствовать мягкость и шелковистость!.. А еще ощутить их запах – наверное, они пахнут не краской, а чем-то другим…Снял холст и подошел к окну, пытаясь обнаружить хоть какие-то изъяны, но черты лица казались идеальными. …Природа не может создать такое совершенство – для этого нужно быть художником! Вот, только выражение глаз…То ли оно изменилось при другом освещении, то ли он не разглядел его вначале – они, вроде, изучали мир не с восторгом первооткрывателя, а с холодностью даже не психоаналитика, а, скорее, патологоанатома.

…Хотя, это ерунда, – решил Костя, – может же быть у нее именно такое настроение? А если ее развеселить?.. – подумал он, как о живом человеке, – нет, эту картину я не продам никогда…Подчиняясь внезапному желанию, поднес портрет к губам, намереваясь поцеловать, но вдруг сообразил, что это уже совсем глупо. Достал широкую вогнутую раму, на профессиональном сленге именуемую «корытом» – в ней портрет обрел законченность. Наверное, именно ее и не хватало девушке, потому что Косте показалось, будто взгляд карих глаз смягчился. Он так и подумал – «девушке», потому что с Аревик изображение даже не ассоциировалось; он и приблизительно не мог связать два эти образа! …Но начинал-то рисовать я ее!.. А куда тогда делось пятно на роже?.. Вот она, великая сила творчества! Может, душа у нее такая!..

Огляделся, куда бы поставить портрет, но единственный стол занимали, в беспорядке валявшиеся кисти и краски, а смятая постель в углу явно не соответствовала уровню гостьи. Вернулся в спальню и водрузил портрет на диван так, что райская птица подобострастно распласталась у невидимых, но, наверное, прекрасных ног девушки. …Здесь для нее самое место! Когда закончится выставка, я буду каждый вечер заходить и желать ей спокойной ночи…

Костя почувствовал себя обессиленным, и организм требовал привычного допинга. Заглянул в шкаф, где вместе с одеждой хранил припасы на те случаи, когда не желал спускаться вниз, но водка закончилась; да и тушенка тоже, а сигарет осталось всего две пачки. …Пора «выползать» в город. Наверняка в «Антикве» торчит кто-нибудь, кто составит мне компанию – на халяву выпить, наш народ не дурак…Костя быстро переоделся и засунув картину в черный непрозрачный пакет, вышел из комнаты.

* * *

Выходные для Аревик, как правило, пролетали незаметно. Утренний поход на рынок, стирка, уборка и в конце, когда сил уже не оставалось, телевизор. Она даже представить не могла, чем занимались по вечерам такие люди, как она, не имевшие, ни семьи, ни друзей, когда не существовало телевидения. Но сегодня все пошло наперекосяк. Оказывается, как легко почувствовать себя оторванным от цивилизации – достаточно просто попасть под «веерное» отключение электричества, и все. Ни стирки, ни уборки, ни телевизора… Раньше по выходным свет не отключали, но, видимо, городской бюджет не на шутку задолжал энергетикам.

Аревик выложила продукты в угрюмо молчавший, темный холодильник и уселась на стул, привычно достав сигарету. Придирчиво оглядела квартиру в поисках достойного занятия, но вдруг решила, что делать ничего не хочет. …Может, вообще, это знак свыше, а не «происки зловредного Чубайса»?..Сознание быстро и с удовольствием переключилось на альтернативные варианты времяпрепровождения, но все они требовали наличия хотя бы одной из двух составляющих: либо свободных денег, либо приятного общества; и только один не требовал ничего, кроме, как вновь выйти из дома и доехать до… (она забыла название галереи) …до магазина «Детский мир»…

Всю неделю Аревик держала этот вариант в памяти, но как-то очень боязливо, словно стесняясь показаться нескромной и навязчивой, но теперь получалось, что ничего другого она придумать просто не может. …Или не хочу?.. Конечно, Костя не идеал мужчины, какие бывают в сериалах, но, с другой стороны, он не похож и на наших слесарей, этих дебилов… да разве недостаточно одного того, что он – настоящий художник(!) и собрался рисовать меня(!)?..

В каком состоянии давалось это обещание, Аревик специально старалась не вспоминать, но окончательно стереть память не удалось, поэтому чем ближе она подходила к галерее, тем сильнее проявлялся затаившийся внутри страх. …Конечно, чего только не обещают пьяные люди? Некоторые даже и не помнят потом… А наброски?.. Так он просто издевался! Сейчас обсмеет, типа, дура, с таких только карикатуры рисуют!..

Уже ступив на крыльцо, Аревик решила, что дальше не пойдет. Остановилась, делая вид, будто ошиблась дверью, но двое ребят, также желавших приобщиться к искусству, неожиданно подбодрили ее:

– Пойдемте, девушка, не пожалеете.

И Аревик вошла. Увидев ее лицо, парни сразу утратили к ней интерес, и отошли в сторону. Собственно, ничего другого она не ожидала, но уходить уже не хотелось – пестрый мир красок выглядел в сто раз привлекательнее лиц с городских улиц.

Оглядевшись, Аревик поняла, что картин на выставке не прибавилось. …Какая же я глупая! Неужто вправду можно представить, что я ему интересна? Ну, привезла его домой… ну, сбегала за пивом – так он же денег за это дал. Губы-то раскатала… – Она наконец отважилась подумать, что все-таки на что-то надеялась; и тут появился один из художников, присутствовавших на открытии. Аревик не помнила, как его зовут, но узнала сразу; причем, он разглядывал ее так пристально, что Аревик смутилась и не зная, куда деть взгляд, тихо спросила:

– Что вы так смотрите?

– Нет, Константин все же гений!..

Аревик повернулась к стене с мрачными ночными пейзажами, но художник усмехнулся.

– Тут просто хорошие работы, а твой портрет, гениален!

– Мой портрет?..

– А ты не видела? – взяв за руку, он потащил Аревик в подсобку, и она пошла, чувствуя, как учащенно забилось сердце.

Костя сидел в том же кресле, в котором прошлый раз собирался спать. В углу возвышалась гора старых стульев, а перед ним, на перевернутом плакате, красовался натюрморт из бутылки красного вина, поломанной на корявые куски палки копченой колбасы и двух помидоров; рядом с колбасой стояла картина, к которой Костя поднес стакан, будто надеясь, что с изображения протянется рука и чокнется с ним. Еще Аревик увидела пустую водочную бутылку и решила, что скоро Костя обретет то же состояние, что и в конце прошлого застолья.

– Глянь, кого я привел! – воскликнул художник.

Костя медленно повернул голову, но конкретной реакции не выразил. Как ни странно, но это было даже не обидно, потому что Аревик вдруг почувствовала – в данный момент ее гораздо больше интересует само произведение, чем автор. Она обошла кресло и увидела… увидела то, о чем мечтала всю жизнь! Мгновенно пропали, и слова, и эмоции; вернее, эмоции, может, и не пропали – просто она не могла выразить их. На какой-то миг ей открылась другая, неизвестная жизнь – открылась яркой вспышкой, исходившей с портрета. И это была ее жизнь!..

– На фиг она тут нужна?!.. – Костина голова пьяно наклонилась, потом он откинулся назад и с размаху плеснул вино прямо в лицо Аревик. От неожиданности та втянула жидкость в нос, закашлялась; багровые потеки расползлись по блузке, словно ей выстрелили в грудь. Брызги долетели даже до безымянного художника.

– Ты чего, охренел?! – тот попытался смахнуть их.

– А кого ты привел, козел? Это она, да?.. – Костя ткнул пальцем в оригинал, не шедший ни в какое сравнение с продуктом творчества.

Аревик не видела себя со стороны (если, конечно, не считать картину волшебным зеркалом), но догадывалась, что больше похожа на младенца, какими их показывают в кино – мокрого, прилизанного и окровавленного. К тому же она не испытывала, ни злости, ни унижения – вроде, плеснули вином совсем не в нее, а в постороннего человека, и это даже смешно; как в комедиях, где люди весело падают в бассейны, жизнерадостно кидают друг в друга тортами и сидя в шикарных ресторанах, непринужденно поливают платья от кутюр разноцветными коктейлями.

– Ты, точно, псих, – пробормотал художник и решив, что дальше разговаривать с Костей бесполезно, повернулся к Аревик, – господи, девушка! Как же вы поедете домой?

– Поймай ей тачку и пусть катится! – Костя неуклюже вытащил бумажник, – на… как тебя там?..

Протянув руку, Аревик медленно вытащила купюру из его пальцев. В конце концов, ей действительно надо было каким-то образом попасть домой… или нет, такое объяснение пришло гораздо позже, а сначала ей безумно захотелось просто коснуться руки, превратившей ее в пусть нарисованное, но чудо. И она сделала это…

– Вам надо умыться, – предложил безымянный художник.

– А воды в сортире нет! Я полчаса назад ссать ходил, – ехидно проинформировал Костя, вновь наполняя стакан.

Опасаясь повторения событий, художник попытался заслонить Аревик собой. Он крепко держал ее за руку, и умом Аревик понимала, что о ней заботятся, но лучше б на нее вылили все остальное вино, чем закрывать портрет! Теперь она, наверное, сойдет с ума, глядя на себя в зеркало!..

– Вы простите его. Когда пьяный, он совсем дурной, – пояснил художник.

– Кто дурной? Я?.. – Костя попытался встать, но не смог.

– Пойдемте отсюда, – художник потащил Аревик прочь.

Она попыталась сопротивляться, но поскольку не могла объяснить своих поступков, сочла за благо подчиниться разумному, трезво мыслящему человеку.

– Подожди здесь, – художник оставил Аревик в дверях, а сам вышел на улицу в поисках транспорта.

На лице вино уже высохло, стянув кожу, но футболка оставалась еще влажной и противно липла к телу. Аревик закрыла глаза. Ей вдруг показалось, что никакого портрета не существует, а это ее собственные желания и мечты выплеснулись наружу красным вином. Вернее, это и не вино вовсе, а ее кровь, ведь не зря говорят, что «желания у нас в крови…»

– Идем, – художник прервал ее мысли, снова взяв за руку, – там Виктор стоит. Он тебя отвезет. Повезло, а то в таком виде и не остановится никто.

Аревик, будто сомнамбула, позволила вывести себя на улицу и усадить в машину.

– Куда едем, красавица? – скептически усмехнулся Виктор.

– Прямо, – нехотя ответила Аревик, – там я покажу.

– Ну, козел, – Виктор завел двигатель, – пока трезвый – нормальный человек, но я уж забыл, когда видел его трезвым, – перестроившись в нужный ряд, Виктор окинул попутчицу критическим взглядом, – да, лихо он вас разрисовал…

– Все ерунда, – Аревик смотрела в окно, представляя лицо, на портрете. Разве остальное имело какое-нибудь значение?..

Когда она вылезла из машины, две соседки, скучавшие на лавочке, мгновенно встрепенулись – наверное, в первый момент вино им тоже показалось кровью. Чтоб избежать расспросов, Аревик проскочила в подъезд даже быстрее, чем уехал Виктор, однако ужас, отразившийся на лицах, успел вернуть ощущение реальности. Портрет остался портретом. Впереди ее ждала квартира, наполненная безысходностью, а сама Аревик застыла в крохотном промежутке времени, находящемся на границе миров. Но куда можно деться, если все уже предопределено заранее?..

Захлопнув за собой дверь, она остановилась, взирая на привычное убожество каким-то новым взглядом. Совершенно непроизвольно представила, как та красавицавходит сюда, и что она при этом чувствует. Это даже не унижение, не разочарование, не раздражение, не растерянность, не смех… это… Да ничего б она не почувствовала, потому что никогда б не вошла сюда! Ее жизнь должна представлять собой… – фантазии рванулись с низкого старта, но реальность напомнила о себе физическим дискомфортом.

Аревик направилась в ванную. Электричество уже включили, и она внимательно рассматривала свое отражение в круглом зеркале. Показалось, что пресловутое пятно расползлось по всему лицу, делая его еще уродливее. Включила воду и начала судорожно тереть щеки. Раковина окрасилась розовыми потеками. Взглянула на свои руки, и неизвестно почему перевела взгляд на запястья, словно страшась обнаружить там порезы. Нет, она никогда не решится на подобное!.. Сбросила на пол футболку, лифчик, которые теперь уже вряд ли удастся отстирать, и склонилась под мощную теплую струю. «Крови» больше не было, но она продолжала стоять перед глазами кадром из фильма ужасов, завихряясь воронкой над сливным отверстием. Аревик сделалось жутко. Она резко выпрямилась, больно ударившись о кран.

…Господи, и почему мне так не везет!.. – это была единственная, но всеобъемлющая мысль. На что бы Аревик не пыталась переключить сознание, оно вновь возвращалось к исходной точке – …для чего мне такая жизнь?..И дальше не существовало ничего. …Вот, вот… как в детской игре… «теплее, теплее…»Окончательное решение еще не сформировалось, но сознание уже начало перебирать варианты, чтоб прекратить бессмысленное потребление кислорода, так необходимого другим людям. Конечно, это ассоциация с кровью подтолкнула его, но самой полоснуть бритвой по венам?.. Это, наверное, очень больно, да и сам процесс происходит мучительно долго. А что тогда?.. Аревик вновь посмотрела в зеркало. Лицо приняло обычный вид, только пятно от растирания стало намного ярче. Она больше не могла его видеть, ведь все беды заключались только в нем; закрыла глаза. …Не видеть его… так бы спать, спать и представлять себя такой, как на портрете. Спать…

К сожалению, снотворного у нее не было. Зато имелось множество всяких других лекарств, купленных в разное время и от самых разных болезней. У части из них давно закончился срок годности, но, может, это даже к лучшему. Стряхнув ладонями воду с лица, она вышла на кухню и достала коробку, служившую аптечкой. Представила, что ей придется съесть всю эту массу таблеток, шариков и капсул. Если б не портрет, ей бы, конечно, и в голову не пришла подобная мысль. Она б жила так, как привыкла жить, как ей предначертано свыше, но теперь, когда известно, какой она должна быть, ничто другое ее уже не устраивает и, значит, жалеть не о чем.

Аревик задумчиво рвала упаковки, бросая их на пол, пока на столе не образовалась веселая пестрая пирамидка. Внимательно взглянула на нее. …Это ж игра – если ничего не подействует, значит, я проиграла. А кто тогда выиграет? Впрочем, какая разница?..Она ощущала в душе такой покой и благость, что даже удивилась сама. Если б она знала, что все так легко и просто, то давно б сделала это, не дожидаясь, пока ей конкретно укажут, кем она являлась все это время.

Высыпала в рот полную горсть и принялась тщательно жевать. Таблетки хрустели и ломались на зубах, будто сухарики (как-то она покупала их, поддавшись на рекламу). Воспоминание показалось таким далеким, что она даже не смогла припомнить вкус, зато сейчас во рту попадалось, то кислое, то горькое… и это ее последний, самый романтический ужин (конечно, если все получится так, как она задумала).

Закончив «трапезу», Аревик легла на постель, закрыла глаза и принялась считать несуществующих слонов. Интересно, сколько их должно уйти за горизонт, прежде, чем удастся оказаться с ними в одном измерении?..

* * *

Допив вино, Костя уснул. Его предыдущее агрессивное настроение ни в ком не вызвало желания будить его, а, тем более, доставлять домой. Охранник же категорически отказался оставлять его на ночь. Правда, потом все сошлись в понимании того, что талант имеет право на определенные странности. Костю оставили в подсобке и выключили свет, в тайне надеясь, что к ночи он проспится и самостоятельно уберется домой, но проснулся он только глубокой ночью.

Вернее, определить, что наступила ночь, он не мог, потому что окон в подсобке не было. Он долго сидел, пытаясь сообразить, где находится, хотя привычные запахи сразу подсказали, что ничего страшного не произошло. Ощупав потрескавшиеся подлокотники кресла и импровизированный стол, Костя вспомнил отдельные фрагменты вчерашнего вечера. …Аревик… может, зря я ее выгнал, да еще так бездарно угробил целый стакан вина!.. Ладно, сейчас возьмем еще…Оставалось сориентироваться во времени, чтоб понять, где и что можно взять. Костя встал и выставив руки, наугад двинулся вперед; сделав несколько шагов, как слепой котенок, ткнулся в стену. Что-то упало и покатилось по полу. Двинулся вдоль стены, свалив несколько рекламных щитов, и тут вспыхнул свет.

– Ты чего дебоширишь? Оклемался, что ли?

– Ага, – Костя повернулся к охраннику, – сколько времени?

– Два часа ночи.

– Черт… много, – Костя потер виски, – у тебя выпить нету?

– На службе не положено. Что, хреново?

– Да так, – Костя пожал плечами, – в принципе, обычно. Слушай, я денег дам. Может, за пивом выскочишь? А то боюсь, если ментов встречу, они ж могут меня и не понять.

– Давай, – охранник вздохнул, – а то помрешь ведь.

– Не помру, – Костя повеселел, – возьми пару банок чего-нибудь крепкого, без разницы.

Они уже миновали темный зал.

– Я закрою тебя тут, – охранник звякнул ключами.

– Да ради бога, – беззаботно отозвался Костя. Он ведь и не собирался никуда идти.

Замок щелкнул. Постояв несколько секунд у двери и видя сквозь толстое рельефное стекло лишь безжизненную темноту, Костя решил вернуться в зал. Зажигать свет среди ночи не стоило, но сама атмосфера и гулкое эхо, поднимавшее к потолку каждый звук, а еще внутреннее ощущение чего-то родного, вызывали состояние умиротворения. Если б он изначально находился здесь, а не в пыльной подсобке, то, возможно, и с Аревик поступил по-другому.

В памяти стали всплывать подробности инцидента. Похоже, все-таки эта армянка сильно его разозлила – вот только он не мог вспомнить, чем именно. Хотя какая теперь разница – главное, он сделал портрет таким, каким и хотел. Костя решил вновь заглянуть в подсобку, чтоб свежим взглядом оценить последнее творение, и вдруг услышал голос:

– Ты даже не поговоришь со мной? Опять к ней бежишь?

Костя знал, что в галерее никого нет, но ничуть не удивился, потому что предметы уже не раз пытались «разговаривать» с ним. Особенно часто это делал капризный чистый холст, когда, ввалившись «на автопилоте» домой, Костя замертво падал на свою «лежанку». В голове начиналось кружение (причем, сразу в нескольких плоскостях), которое сопровождалось световыми эффектами в виде огненных фонтанов и падающих звезд. Именно тогда на холсте, вроде, проступали контуры ненаписанных картин и уговаривали взяться за работу.

Костя считал, что таким образом с ним общается совесть, хотя допускал и другую трактовку (более медицинскую и научно аргументированную) – белая горячка. С другой стороны, если уже на следующий день его руки переставали трястись, а движения кисти делались четкими и уверенными, значит, это все-таки совесть. Но с чего она проснулась сейчас, ведь он закончил свою лучшую работу?..

– Посмотри на меня, – произнес голос требовательно.

Косте стало интересно, как же выглядит его совесть. Он поднял голову, но свет, робко выползавший из подсобки и растворявшийся в темноте зала, мог лишь обрисовать контуры предметов. Зато в самом верху – там, куда он повесил «Взгляд», светились самые настоящие глаза; светились так, вроде, написаны фосфорическими красками… даже нет, никакие краски не смогли бы дать им такого ощущения жизни! Пока картина находилась в мастерской, такого эффекта не возникало. Значит, как сказали бы медики, «болезнь прогрессирует» – кроме слуховых, появились еще и зрительные галлюцинации, а это плохо. Тогда скоро он начнет рисовать зеленых чертиков, которыми в период антиалкогольной компании врачи пугали население страны.

– Ты нарушаешь правила, – продолжал голос.

…Какие правила?.. – подумал Костя. Обычно он так и общался с совестью – мысленно, но сейчас его не услышали, да и сам голос оппонента звучал не внутри него, а заполнял все помещение, эхом зависая под потолком.

– Какие правила? – повторил Костя вслух, с интересом ожидая, до чего еще дойдет одурманенная алкоголем фантазия.

– Что ж так не везет… – голос вздохнул, – опять я какой-то эпизодический персонаж. Все повторяется, как у Ван-Дейка…

– Как у Ван-Дейка? Ты сравниваешь меня с Ван-Дейком? – Костя нащупал стул, на котором обычно дремала дежурная по залу, и сел, – а ну-ка подробнее, а то я не совсем понимаю.

– Все понимали, а ты, нет, – ехидно заметил голос, – я, между прочим, так надеялся на тебя!.. Нет, второго Леонардо, похоже, больше никогда не будет, – голос снова вздохнул, – его Джоконда и через пять веков способна прокормить себя …быть Джокондой – мечта каждого из нас…

– Кого, «нас»? – Костя попытался найти отправную точку всей этой белиберды.

– Можешь считать нас вампирами. (Костя хотел, было, рассмеяться, но голос опередил его желание). Нет, не теми, что по ночам сосут кровь – то просто больные люди, которых во всем мире-то насчитывается несколько десятков. О них не стоит и говорить, а мы питаемся вашей энергией, вашей жизненной силой, и мы всегда живем в ладу с живописцами. Господин Ван Рейн, например…