Текст книги "Стуки-ДАО"

Автор книги: Сергей Болотников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Но больше того! Лилька теперь выдавала новые фортели – она, видите ли, была недовольна моими замечаниями. Ну, как ребенок, ей-богу! Детям тоже говоришь, что надо учится, чтобы потом была возможность устроиться в жизни, но поди их пройми!

Так и она – тупое, бессмысленное, упрямство! Ослиное!

Кажется, из-за пищи мы и поругались по настоящему во второй раз в жизни.

Ну, тут уж я не собирался церемониться. Тем более что я не был виноват – после моего спокойного заявления о том, что чай снова без сахара, Лилька неожиданно сорвалась и резким тоном потребовала насыпать сахар самому, да еще, к тому же делать это впредь.

– Почему я должен это делать? – спросил я, – ведь есть ты!

– А почему я?! – закричала она, – почему всегда я?!

– Каждый занимается своим делом! Это твое дело, потому, что...

– Потому что я на другое не способна?! – завопила Лилия так, что у меня заболели барабанные перепонки. Но из-за того, что она, сама того не зная, попала так близко к правде я сделал тактическую ошибку – против воли улыбнулся.

Следующие четверть часа Лилия изливала на меня свой бессмысленный визгливый гнев, давила беспочвенными обвинениями и просто по всякому обзывала, окончательно сойдя с рельс здравого смысла. Я покорно терпел ее нападки, но в итоге тоже начал раздражаться. Какое она имеет право так меня называть? Кто она такая, вообще?!

– А на что ты способна?! – крикнул я, наконец, выбрав паузу в ее озлобленном многословии, – Ну, скажи мне?! Скажи мне Лиля, на что ты способна на самом деле?

Что ты можешь! Что тебе надо? Чего ты хочешь добиться?! Ты погрязла в своем быте, в своих мелких бессмысленных проблемках. Ты ничего не видишь! Когда ты последний раз хоть что-то читала?!

– Зато ты читаешь! И сам не видишь ничего, кроме своих книжек! Ты вообще ничего не видишь!! Не хочешь видеть, не хочешь замечать, кроме того, что касается тебя лично!!

Вот он паритет – взаимные обвинения – закрыть глаза и ринуться в атаку не слыша и не видя ничего вокруг! Но я не люблю паритеты, особенно в тех случаях, когда я прав. А таких случаев большинство. Кроме того, если тут кто-то что-то и видит – так только я. Мечтатели смотрят в небо, практики себе под ноги, и только я смотрю вперед.

– Что я не вижу, а! – закричал я, вставая, – Это ты ничего не видишь! Тебе это не дано, поняла?! Не дано ничего видеть! Ты вообще живешь с закрытыми глазами!!!

– Значит так, да?! – спросила она, резко сбавив тон и я понял, что слегка переборщил. Что ж, мы, сложные и многогранные натуры – как правило люди увлекающиеся...

Лилия смотрела на меня с ненавистью и обидой, от этого еще больше став похожей на капризного и не очень умного ребенка. А я смотрел на нее и не мог понять, что эта женщина вообще делает рядом со мной? Что она делал все это время?

– Ты ведь и вправду считаешь, что ты лучше, – сказала Лилия еще слышно, – тебе ведь никто не нужен...

– Лилия прекрати...

– И я тоже не нужна. Совсем...

– Не будь глупее, чем есть! Я тебе нужен...

– Ты мне нужен?

Вот это поворот! Значит так, да?

– Ах, значит, я тебе не нужен? – прошипел я сквозь зубы, – а твоя стиральная машина тебе нужна? А пылесос этот орущий, купленный на мои деньги? А вот это весь гардероб, что ты скупаешь каждый месяц!? Он тебе, нужен, а?! А вот эта квартира, где ты живешь, хотя за нее плачу я – она тебе нужна? Ну, скажи мне Лилия, вот эта вот неэстетичная гадость, которую ты приготовила, на чьи деньги она куплена!?

– Ты думаешь, это для меня что-то значит?!

– Ах не значит... А не хочешь с завтрашнего дня начать жить на свою зарплату? Я ведь могу тебя лишить. Я могу тебя лишить всего, чтобы ты узнала, что это для тебя значит! Ты хочешь это узнать, Лилия?! Я клянусь, я устрою это для тебя...

Я...

– Скотина! – закричала она, – сволочь, подлец!

– Не падай ниже, чем уже есть! – орал я, – хотя тебе некуда падать! Ты убога, Лилия! И жизнь твоя пуста и бессмысленна! Жалкое создание!!!

Вот это было лишним. Она упала на табурет и залилась слезами, беспомощно и по детски всхлипывая. Я смотрел на нее и хотел хоть немного почувствовать себя виноватым. Но чувство вины так и не пришло – было лишь раздражение от ее рыданий, которые звучали так жалко да какое то темное удовлетворение оттого, что я ее все же пробил. Надо признать, что эти сжатые губы и уход от ответа бесили гораздо больше любых рыданий. Не люблю, когда от меня что-то скрывают!

В конце концов, я подсел к ней и, сделав над собой усилие, обнял Лилию за плечи – ну, не всем же рождаться гениями? Вокруг полным полно простых людей и не их вина, что на небесной раздаче им вывесили судьбу, похожую на детский алюминиевый обруч – и без всякой надежды вырваться из этого заколдованного круга.

Далеко не всем дано летать – и жестоко лишний раз указывать им на это.

Я шептал ей в ухо какую то успокоительную чушь, которую выдумывал прямо на ходу. Говорил о гармонии и красоте, о высоких чувствах и жертвенности.

– Ну посмотри в окно, Лиля, там кипит жизнь, ну посмотри же какая красота!

– Я не вижу красоты... – прошептала Лилия, и я понял, что она говорит чистую правду.

Мне жаль тех, кто лишен чувства эстетики – этих людей так много, что отсутствие восприятия вполне можно назвать нормой. Но все равно, когда я нахожусь рядом с ними, то они всегда кажутся мне увечными и я содрогаюсь при мысли, что мог бы родиться одним из них. К счастью судьба предоставила мне иной шанс – жаль, что я им так и не воспользовался.

Волевым усилием скандал был успешно забыт – и он оказался последним в нашей совместной с Лилией жизни. Лилия готовила-стирала-убирала и делала вид, что ничего не произошло. Я же тоже старался не вспоминать, но... так и не смог преодолеть какой то брезгливости по отношению к своей жене. После того разговора она окончательно пала в моих глазах и я уже ничего не мог с этим поделать.

Мрачное разочарование, единожды поселившись в моей душе, заставляло видеть окружающее в искаженной перспективе. Я сто раз говорил себе, что Лилия, хоть и не ровня мне, но все равно очень достойная женщина. Увы, я не верил сам себе – на мой взгляд она действительно была ограниченным жалким созданием – обычная, такая же как все, как все ее знакомые, как вся эта толпа – со своей пустой, бессмысленной, суетной жизнью! И разочарование вызвало злость.

Я ничего не мог с собой поделать и все больше понимал, что не могу жить вместе с женщиной, которая живет с закрытыми глазами. Это не для меня. Я достоин лучшего! Лучшего! Она была как камень, который тянет меня на дно. Как пудовая гиря, что не дает взлететь... Хотя никогда я еще не любил так страстно и истово, как в те дни.

Не знаю, простила ли меня Лилия... да мне наплевать, в общем то. Так получилось, что теперь я все время пытался уязвить ее – это получалось непроизвольно, как-то само собой. Я приходил к ней на кухню и заводил заумные разговоры, пестрящие научными терминами. Она их не понимала, а когда переспрашивала, ответ следовал в тоне: "Естественно, ты такое не знаешь...

откуда ж тебе!", а когда просила объяснить: "для объяснения нужно иметь хоть какую то теоретическую базу, которой у тебя, естественно, нет".

Я завел привычку упоминать в разговорах с ней названия книг представляя их для сравнения: "Ну, если бы ты читала Кобо Абе, то, несомненно бы, оценила...

впрочем, ты же не читала..." Я понимаю, что это не очень хорошо мелкие пакости не красят человека, но к тому времени я уже пришел к выводу, что у меня не такой уж золотой характер. Возможно, он и был золотым, но длительное общение с Лилией его испортило. Это ведь всегда так – посредственности стремятся уравнять гениев с собой, запачкать их грязью, если хотите. Просто они завидуют, все завидуют, и если не могут подняться на тот же уровень, стараются опустить тебя до своего.

Вот так я в течение полугода методично доказывал своей жене Лилии ее ничтожность и незначительность. И чем дольше я это делал, тем больше верил в свои слова – больше того, после очередной демонстрации презрения мне всегда становилось лучше, как тогда, когда я смотрел на диких жителей глубинки, ковыряющихся в навозе, рождающихся и умирающих среди навоза и копошащихся там всю свою сознательную жизнь.

Мне легчало, мир вновь обретал равновесие и посреди этого становления я не замечал, как на моей полной умных и правильных мыслей голове прорастали рога.

Да друзья, вот это самая печальная часть моей истории. Моя жена Лилия изменила мне с моим же старым приятелем – тем самым, что устраивал когда-то вечеринку.

Он, оказывается, работал вместе с Лилией в их задрипанном институте и теплые отношения не замедлили возникнуть.

Вот так вот, этот удар я пропустил. Даже не удар, нокаут, поставивший меня на колени. Ругая Лильку самыми грязными словами, все же надо отдать ей должное – она сумела отомстить мне наиболее жестоким и циничным способом. Пожалуй, однимединственным по настоящему жестоким, имевшемся в ее распоряжении. Меня отвергли, меня смешали с грязью, низринули с высот на грешную землю.

До сих пор не знаю, что она нашла в этом плебее. Да, я знал его, достаточно долго знал, чтобы составить свое мнение – этот тип был ничем не примечательным человеком. Ему ничего не светило в будущем, его умственный потенциал не давал ему никакой возможности подняться выше, он вел серую и занудную жизнь обычных людей. Он и был самым обычным – классическое жалкое создание. Я бы его пожалел, если бы так не хотелось его убить. Впрочем, он то не был виноват – безвольная тряпка, он просто повелся на соблазн Лилии. А вот она – она была виновата по полной программе!

Знаете, когда я в тот день пришел с работы пораньше, уже не столь полный радужных планов, но все равно с хорошим настроением, и застал дома классическую сцену, кочующую из одного пошлого анекдота в другой, то испытал сначала шок и неверие. Хотя факт – вот он, по дуге обходя меня пробирался двери, на ходу застегивая брюки.

Этот тип смотрел на меня расширенными испуганными глазами и был столь жалок и незначителен, что его бессвязный извиняющийся лепет прошел мимо меня.

А я все не мог поверить. Не мог поверить, что эта отвратительная пошлая сцена происходит у меня в квартире! У меня! В моей квартире! Моя жена изменяет мне с жалким созданием с зарплатой в полтораста рублей! У меня в квартире! Да я словно попал в анекдот. Меня выставили идиотом! Я и чувствовал себя идиотом!

Больше всего на свете я ненавидел чувствовать себя идиотом! Я ведь был смешон в своем дорогом костюме на пороге оскверненной спальни, да? Наверное, смешно было!

Обхохочешься! Обсмеешься!

Это мое самое тяжелое воспоминание, и только сцена кровавой резни, последовавшей вслед за ним, немного скрашивает злость и разочарование.

Они не смеялись, они испуганно смотрели мне в лицо. А меня бесил даже не факт измены – да черт с ней с Лилькой, потаскухой, плевать на нее, она всегда была жалким созданием, а жалкие создания не умеют контролировать свои позывы. Нет.

Меня сводил с ума тот простой факт, что мне предпочли кого-то другого.

Почему так происходит? Люди тупы, да? Слепы, не видят собственного счастья и теряют его раз за разом. Я ведь тогда был для нее идеалом. О лучшем она и мечтать не могла. Я был ее светочем, ее счастьем, ее надеждой и опорой в жизни, а она предпочла мне убогого недочеловека – трусливого ограниченного отморозка с бегающими глазками. Я все для нее делал, я старался поднять ее до своего уровня.

Старался сделать из нее человека. Но бесполезно полировать бутылочное стекло.

Мне показали, что я недостоин. Что я не лучший.

Это как пощечина, понимаете? Как оскорбление!

Эти двое что-то прочли у меня в глазах – Лилия подалась к стене, волоча за собой одеяло, а мой бывший приятель замер у двери, мучаясь от двух противоположных желаний – бежать, или же оставаться и защитить новообретенную подругу жизни. На секунду мне почему-то захотелось развернуться и начать крушить все вокруг, просто, чтобы избавиться от давящего чувства злобы. Но я все же был цивилизованным человеком и смирил закипающий гнев. Такие чувства как злоба и ненависть роднят нас с нашими волосатыми предками, а потому негоже уподобляться животным. То ли дело любовь.

– Уходи, – спокойно сказал я жалкому созданию у двери.

– Не трогай ее! – нервно выкрикнул тот, – Слышишь! Не смей трогать ее!

– Никто ее не тронет, – успокоил я это отвратно дергающееся подобие человека, – мы же тут все цивилизованные люди. Мы просто поговорим.

– Нет! – завопил этот герой-любовник, – я... я ее не оставлю, слышишь, и если ты...

– Ты меня раздражаешь, – мягко сказал я, – ты очень меня раздражаешь. Мне хочется тебя избить. Ведь это ты виноват, да? Поэтому просто уходи.

– Уходи... – выдохнула эхом Лилия, – уходи, пожалуйста... Ничего не будет!

– Я буду за дверью, – сказал он и выбежал прочь (пожалуй, излишне быстро для гордого отступления).

– Валерий, я ухожу от тебя, – твердо сказала Лилия, – я больше не хочу жить и с эгоистом.

– Подожди, Лилия, подожди... не спеши, – сказал я, пристально глядя на нее, – мы, кажется, попали в очень неприятную ситуацию. Мне очень неприятно. Все рушится... очень обидно...

– Просто оставь меня в покое. Дай мне уйти. Или... – она посмотрела на меня с вызовом, – ты не дашь?

– Мы же цивилизованные люди, – сказал я, – мне надо подумать и решить. Дай мне немного времени.

– Не думай, что мне нужны твои деньги! Можешь оставить все себе! И тачку свою, и квартиру, просто дай мне уйти! – закричала она, но я уже повернулся и ушел в гостиную. Мне и вправду надо было подумать.

В соседней комнате я уселся на фальшампирную софу и задумался. Знаете, первый и последний раз в жизни я ощутил настойчивую потребность тщательно все обдумать – обычно у меня все происходит как бы само собой. Но в тот вечер – я очень хорошо его помню – моя голова была полностью занята одной единственной проблемой.

Мне было больно и обидно – моя семейная жизнь бодро шла ко дну. Я пытался найти выход и не мог. Впервые в жизни – не мог. Как я мог остановить Лилию и оставить ее дома? Да и хотел ил я это делать? Хотел ли я снова жить с ней – с неблагодарной ограниченной тварью, которая слушала меня и делала все по своему?

Моя единственная ошибка в подборе кадров.

Я мог ее простить и уговорить остаться, но... на свете есть вещи, которые не прощают. Например, поруганную гордость. Из-за поруганной чести, как известно, стреляются. Или, вот, стреляют.

Я не мог ее простить, потому что она, зная ли, или по незнанию, но сумела уязвить меня. Найти одно из немногих уязвимых мест. А теперь вот собиралась уйти и бросить меня, выбрав альтернативой то жалкое создание.

Я мог бы смирить гордость и отпустить Лилию восвояси, выкинуть ее из своей жизни, забыть о ней раз и навсегда, схоронив в сердце лишь горькое воспоминание.

Материально, она ничего не могла у меня забрать. Духовно же... что ж, я, в сущности, знал на какой риск иду, связываясь с неидеальной женщиной. Я мог бы жить дальше, но...

Я не мог ее отпустить. Не мог. Ведь об этом неминуемо узнают и мой позор станет достоянием общественности. Обеспеченные коллеги станут снисходительно мне улыбаться и жать руку с некоторой небрежностью. Друзья и знакомые, при упоминании моего имени будут восклицать: "А, это тот, которому Лилька наставила рога вместе с..." Будет скандал. Мне придется присутствовать при бракоразводном процессе и объяснять причину развода на глазах у присутствующего люда. Мои родители, которые всегда ждали от меня побед и только побед скажут мне: "Мы предупреждали, что она не твоего круга, но ты не слушал..." И мой отец будет смотреть так же как те, обеспеченные, с работы, потому что все знают – от сильных мира сего жены не уходят. Сильные мира сего побеждают и держат свою жизнь в кулаке. А изменяют лишь они, и никак не им. Жены уходят от слабаков, ничтожеств, которые не могут их удержать.

Меня сбросят с пьедестала, опустят на уровень плебса – этой дурнопахнущей массы, которая с восхищением будет облизывать и смаковать подробности, распускать слухи и это позорное пятно на моей биографии останется навсегда!

Я не хотел с ней жить, потому что преисполнился к ней отвращения и ненависти. Я не мог ее отпустить. Так, что выход все же нашелся.

Я просто хочу сказать, что та резня была вовсе не следствием состояния аффекта, как потом пытались доказать судмедэксперты, а вполне обоснованным и логичным решением. У меня просто не было других вариантов. Простая логика.

Признаю – виноват я все же сам, но не в том, что сделал в тот январский вечер, а в том, что заварил всю эту кашу с браком не подумав о последствиях. Так или иначе, но моя карьера все равно пошла бы по уклон, так что изменить уже ничего было нельзя. Однако только боги не совершают ошибок, а я все же человек. В общем, сделал ошибку, а потом все, чтобы ее исправить. И может быть, еще одна моя вина в том, что не смог полностью укрыть это от посторонних глаз.

Туристский топорик – мой старый товарищ, пробуждающий целый сонм приятных романтичных воспоминаний лежал на антресолях на своем месте – как будто терпеливо ждал этого момента. Я взял его, проведя рукой по лезвию и улыбнувшись старым сценам – костер, пахнущие смолой березовые полешки, темные качающиеся кроны позади. Мы там что то пели? Да, было дело – а я еще смотрел в колышущиеся языки пламени, вечно меняющиеся, текучие, наполненные потаенной формой. Не помню, кто там был. Там не было Лилии это я помню точно.

Сжимая в руках топорик, я бесшумно прошел в коридор, откуда выходили две двери – в большую комнату и в спальню. На душе было муторно и пусто да друзья, в тот момент я утерял свой оптимизм и вернулся он ко мне уже не скоро, да и не целиком... далеко не целиком. Обдуманная со всех сторон мысль свернулась сама в себя, оставив лишь горьковатый ментоловый холодок. Мозг опустел и работал вхолостую, ударившись в тотальный практицизм.

Оказалось, что жалкое создание одумалось и теперь колотится во входную дверь, выкрикивая мне угрозы и проклятия. Своим шумом он мог пробудить весь подъезд и несколько секунд я решал, не впустить ли его внутрь и не отправить вслед за Лилией, но это было бы негуманно. Кроме того, он то был не виноват! По сути такая же жертва, как и я сам.

– Слышишь ты, сволочь бессердечная, ублюдок, если ты что-то с ней сделаешь, я...

Как заевшая граммпластинка он повторял одно и то же. Растерял последние остатки мозгов – мне даже стало его жалко. Моська. Сявка. Жалкое создание.

– Мы уже поговорили, – мягко сказал я через дверь, – я ее отпускаю. Можешь идти спокойно.

Пауза. Он тяжело дышал за дверью – бегун-марафонец, да и только! Было слышно, как в спальне возится Лилия – собирала вещи, что ли?

– Ты обещаешь? – наконец спросил он, – я могу тебе верить?

– Я никогда не нарушаю свои обещания. Это низко, – сказал я, – Даю тебе слово, что ее не будет в этой квартире.

Занятно, в тот момент я казался себе персонажем какой-то дурной пьесы. Может быть, общая нереальность происходящего создавала это ощущение? Со мной же просто не могло такого быть, не так ли?

Он постоял и ушел. Я терпеливо ждал, пока его топот не затихнет где-то внизу.

Хлопнула дверь. Мыслей не было никаких. Я сжал топорик, ровным шагом вошел в спальню и с коротким взмахом ударил свою жену Лилию в голову. Мне кажется, это было бы милосерднее всего, потому что мучений она все же не заслужила. К сожалению, она показала свою стервозную натуру и даже тут умудрилась мне нагадить, с коротким вскриком уклонившись от удара, так что вместо головы топорик вошел ей в плечо.

Я грязно выругался по поводу ее гнусного характера. И тут ведь все испортит! А она, оттолкнув меня в сторону, с тихим криком побежала прочь из спальни. Топор торчал у нее из плеча, застряв в перерубленной ключице и когда Лилия пробегала мимо я поспешил изъять свое орудие возмездия.

Возможно, если бы Лилия тогда соображала бы лучше, она постаралась бы добраться до двери и вырваться наружу, в подъезд, где могла позвать на помощь. Но с разрубленным плечом люди не очень хорошо соображают и она побежала на кухню – не знаю почему, может быть потому что это было по настоящему родное для нее место.

Крови было уже море – ей пропиталась кровать, тягучие капли заляпали мой дорогой лакированный паркет. На топорике появилась еще одна зазубрина – я все смотрел на нее, пытаясь вникнуть в глубокий смысл кровавой закорючки на закаленной стали, потом пошел на кухню.

Лилия сжалась в углу, обхватив целой рукой плечо и тихо хныкая – она, видимо, ничего не понимала и не могла сопротивляться. Да, сопротивляться, это вам не гадить исподтишка, для этого действительно нужен характер!

Всего на миг я замер над ней, безучастно глядя и думая, знала ли она, что так все закончится, когда мы гуляли вдоль речки? Ну, впрочем, без меня ее нелепая жизнь могла завершиться еще каким ни будь способом – Лилию могло сбить машиной, она могла попасть в авиакатастрофу или склеить ласты от гриппа, или, скажем, утонуть в омуте возле моста – как раз напротив места наших прогулок – течения там были коварные. Да мало ли что могло с ней случиться?

Мог ли я тогда еще повернуть все назад, спросите вы? Не мог, а главное не хотел – она выглядела такой жалкой и уродливой, когда что-то лепетала, скорчившись в углу, что мне захотелось побыстрее покончить со всем этим, милосердно прекратив ее бессмысленное существование.

Я ударил еще раз и прекратил. Как говорится, во имя любви и мира во всем мире!

Кровь от удара осела вокруг, заляпав белоснежный кухонный кафель. Я смотрел, как капли расплываются по керамике. Кто сказал, что это неэстетично? Я же не зря говорил про опавший лист, про тихое очарование старости! Про со-зер-ца-ние! Вот, что можно сказать:

Красная капля.

На белый кафель пала.

Классика вечна.

Вот так я убил свою жену Лилию. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я это сделал. Вообще, теперь, спустя столько лет я пришел к выводу, что вел себя как наивный дурачок, действительно не видя и не слыша ничего вокруг. Случись это все сейчас, уверен, я бы нашел выход. Вернее, сумел бы предотвратить и не влипнуть по уши.

Полночи я методично отмывал квартиру оставшейся мне в наследство дорогой модерновой шваброй. Когда уборка была закончена и жилье приобрело не вызывающий отвращения вид я стал решать что делать с трупом, который по-прежнему сидел в уголке кухни как диковинное сделанное из сырого мяса подобие икебаны. Оказалось, что и им тоже можно любоваться при соответствующем настрое, но его присутствие могло испоганить все дальнейшие планы. Я созерцал. Злость куда то ушла и меня охватила тихая светлая печаль, когда я поместил тело в ванну и на треть наполнил ее горячей водой. Колыхаясь в теплой влаге Лилия была похожа на жертву суицида, если не считать того, что суицид обычно не проводят с помощью топора и по голове.

Под ванной у нас хранилась всяческая химия – стиральные порошки, мастики, замазки и, что самое главное, упаковка отбеливателя с хлором разъедающее наследие тех суровых времен. В смеси с водой он давал весьма неожиданный эффект и потому полагалось использовать его в микроскопических дозах во избежание утери отбеливаемой вещи. Нормальная доза – где-то с наперсток.

Я высыпал килограммовый пакет в ванну и поспешно вышел прочь, спасаясь от удушливых испарений. Вода в ванне побелела и пошла пузырями, словно я обрушил туда пакетик соды. Печаль ушла – вернулось старое чувство полного освобождения.

Прошедшие годы вспоминались как в тумане – как сновидение или бред. Как долгое бредовое состояние. Стояла глубокая ночь, в окно светила луна и воздух в квартире, казалось, был наэлектризован. Мне даже показалось, что я сал лучше видеть в темноте. Я как – проснулся, что ли? Нашел свой путь? Понял, как надо жить? Почему же тогда все так закончилось?

Когда я вернулся, испарения уже ушли в вентиляцию и ядовитая смесь перестала кипеть. От Лилии осталось совсем немного – как раз достаточно, чтобы заполнить то уродливое пластиковое ведро для мусора, которое она так любила. Что ж, мне доставляет удовольствие думать, что теперь они всегда вместе.

Странная звенящая эйфория на фоне все той же пустоты потихоньку заполняла меня.

Все, конец! Больше не надо притираться характерами, уступать и находить компромиссы. Всегда ненавидел компромиссы! Не надо тратить деньги, вступать в бессмысленные разговоры, пытаться изменить и сделать человека. Горбатого да исправит могила – на собственном опыте я познал эту немудреную поговорку.

Ведро я плотно прикрыл крышкой и запихнул его потертый старый рюкзак. Потом оделся и вышел наружу. Там было холодно – снега не было, но ледяной зимний ветер хватал за щеки. Та было даже лучше. Я нежно обнял рюкзак и пошел заводить машину.

Вряд ли меня кто ни будь видел – стояла глухая зимняя ночь, темная как уголь в неработающей котельной. Было новолуние и месяц изящной серебряной диадемой завис у ломаной линии крыш – он тоже обледенел и больше не казался мне изящным.

Я знал, куда отправлюсь – высшая справедливость подсказывала мне, что упакованные в ведро останки должны быть закопаны у моста на правом берегу – на том месте, где все началось. Это было бы правильно, ибо процессы, происходящие в природе по сути своей цикличны и только так можно добиться в гармонии. Я завершал свой круг.

Грунт был твердым и неподатливым – мерзлота, поэтому я упаковал ведро в снег – я помню это место и могу указать на него хоть сейчас – в тени опоры, там, где вода встречается берегом. Я копал перчатками рыхлый рассыпчатый снег, и было темно и холодно и была только тьма и снег, да звезды – много-много звезд, что раскинулись над головой.

Одни звезды – их было так много, они были такие яркие, почти как в тот день, когда мы с Лилией стояли вот здесь на мосту и я признался в своей любви. Вот только теперь они не подмигивали мне, не поощряли, не напутствовали – они были холодными и жестокими эти звезды. И они судили. Их было так много, а я был всего один – слишком маленький и незначительный, закапывающий труп недавно убитой женщины. Я знал, что был не прав, знал, что ошибся – звезды говорили мне, они смотрели холодно и льдисто и от их взглядов мороз шел по коже.

Кажется, я зарыдал там, под мостом, и попытался спрятаться в тень от этого холодного взгляда. Никто из людей не должен знать, что я совершил, однако ничего нельзя скрыть от неба.

Всхлипывая, я забросал рюкзак снегом и оставил его ждать весны – весна такое время, когда ностальгия не приносит печали. Поднимется река и унесет этот расползающийся по швам мешок с его грустной пассажиркой вниз по течению, мимо крутых берегов – правого и левого, мимо садов, яблонь, травы и помоек, мимо дохлых собак, использованных шин и вечно голодного воронья. Понесет дальше и обрушит где ни будь с плотины в облаке гневно шипящей желтой пены.

Как желтый опавший лист, как битая стеклянная бутылка, как мертвая собака на шоссе с вывернутыми кишками – в природе все эстетично и все красиво для тех, кто умеет смотреть.

Я смахнул слезы умиления от пришедшей на ум картины и побрел к машине. Звезды смотрели – холодные и страшные в своей ледяной лаконичности. С тех пор я боюсь выходить на улицу в звездные ночи – слишком много пробуждается ненужных воспоминаний. В такие ночи мне начинает казаться, что я был все же... не совсем прав.

Но, как уже говорилось, я не мучаюсь совестью. Мертвый лист ничуть не хуже живого, я вам говорю!

Вот, собственно, и вся моя простая история. История человека, который пострадал из-за своей любви. Ну, и может быть из-за своей неряшливости.

Я так и не знаю, кто именно на меня настучал. Подозреваю, что это было то жалкое создание, которое я опрометчиво отпустил. А может быть и нет. Важен результат – буквально неделю спустя история с убийством всплыла на свет божий, а я, напротив, пошел ко дну.

Не буду рассказывать, что последовало за этим – это скучное и бессмысленное повествование. От меня отвернулись все, меня предали остракизму и ненависти людской. Меня называли чудовищем и падение мое было ужасным ибо забрался я высоко. Мои приятели отреклись от меня, мои родственники предали меня анафеме – и посещали с тех пор тайком от посторонних глаз. Отец Лилии поклялся меня уничтожить, но к счастью был разбит инсультом за два дня до того, как меня посадили.

Было долгое разбирательство, потом суд, на котором меня попытались признать невменяемым, и была экспертиза, на которой оказалось, что я обладаю завидным душевным здоровьем. Не раз и не два добрые люди в белых халатах спрашивали меня, зачем я это сделал, а я вещал что-то о нахлынувшей ярости, потере контроля над собой. Увы, врачи тоже были жалкими созданиями, а стало быть, я не мог сказать им правды.

Меня признали вменяемым и впаяли пятнадцать лет, которые я исправно отсидел. За это время многое изменилось, мои родители состарились и надежды ушли окончательно, и рухнул союз, возвещая приход нового времени и ничего уже не было прежним. И от меня почти ничего не осталось прежнего в тюрьме, среди человеческих отбросов довольно трудно наслаждаться красотой бытия. Достаточно того, что мне хотя бы удалось сохранить человечность и не превратиться в животное. Новый день не нес мне радости и потому я проводил время в воспоминаниях – в светлой ностальгии по тому теплому майском вечеру, когда мы с Лилией гуляли вдоль речки и я выбрал самую яркую на фиолетовом небосклоне звезду и назвал ее своим именем.

Вот, что я совершил. И если не считать звездных ночей я считаю, что поступил абсолютно правильно. Ведь есть я, а есть толпа, и она не может диктовать мне условия, потому что я всегда буду поступать так, как я хочу. Лилия пыталась противостоять мне и за это поплатилась, ибо я не терплю, когда всякие жалкие создания идут против моей воли. Я это ненавижу! И я прав. Я всегда прав. Я учусь на чужих ошибках. Я выше. Так было предопределенно, таким я родился и никакое общественное мнение – сборище жалких макак из заповедника – не будет мне помехой! Теперь я вышел из тюрьмы и готов начать новую жизнь, которая я надеюсь, будет лучше предыдущей, ведь я действительно достоин лучшего и самого лучшего!

С тех событий прошли долгие годы. Лилия умерла, а любовь нет. Она и сейчас жива. Моя любовь всегда рядом, и умрет она только вместе со мной, потому что такие сильные чувства не умирают с годами. Они остаются с тобой до конца.

Любовь, это ведь очень сильное чувство. Она может горы свернуть, она боль и радость, надежда и отчаяние, она помогает нам жить и дает жизни смысл! Она – это почти все!

Такое вот великое чувство – эта любовь.

Любовь к самому себе!