Текст книги "Ванька 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава 15

Глава 15 Прапорщик и ещё двое

Автомобили здесь… Так скажем, менее комфортные, чем дома.

На дворе не май месяц, поэтому – прохладненько.

Ноги мои в сапогах быстро мёрзнуть стали. Под шинель тоже пододеть что-то бы не помешало. Надо было мне какую-то меховую безрукавочку купить…

Ага, купил уже. Бурки. С картонными подошвами…

Адъютанту штаба корпуса тоже, как я понимаю, не жарко. Сидит, сапожком о сапожок поколачивает. Ёжится. Двумя руками портфель довольно толстенький на коленях держит. То и дело на него взгляды кидает – не пропал ли он куда.

Кроме холода, имеется ещё одно неудобство. Рессоры бы им у автомобиля сделать получше не мешало. Так, запросто, язык прикусить при езде на данном авто можно.

Едем мы довольно быстро, это если состояние дороги учитывать.

Чудно, но дорога почти пустая. То от обозов и колонн солдат протолкнуться было нельзя, а то – так, отдельные встречные подводы. Может, потому, что день к вечеру клонится? Вполне, вполне так может быть…

Так, что там ещё такое?

Впереди на обочине – солдаты. Трое. Один нам что-то рукой машет.

Водитель нашего средства передвижения начал притормаживать. Адъютант с портфелем вперёд подался. Сощурился, смотрит, кто там нас тормозит.

В свой портфель адъютант ещё сильнее вцепился.

А, нет. Не трое солдат. Только двое. Третий – прапорщик. Издали я его погоны не разглядел.

Тем временем мы остановились.

– Что такое? – адъютант ко мне повернулся.

Во, нашёл кого спросить. Я ещё меньше его знаю.

Солдаты остались на месте, а прапорщик к нам неспешно направился. Так, даже с некоторой ленцой у него была походочка.

Стоп. Непорядок…

У прапорщика прямо на шинели орден…

Святого Георгия.

4-й степени.

Ну, что на шинели – ещё ладно. Хотя… Может он его сегодня утром только получил и всем теперь показать желает, каков он герой и прочее. Всё равно, как-то, не очень это.

Прапорщик…

Согласно статуту данного ордена прапорщик, удостоенный ордена Святого Георгия 4-й степени должен быть тут же произведён в подпоручики!

Этот же – прапорщик.

Что-то тут совсем не то!

Что совсем не то, кричало и ношение награды на правой стороне груди!!!

– Ряженые, – не подавая вида, что встревожен, шепнул я. Но, так, чтобы водитель и адъютант услышали.

– Что? – не понял адъютант.

Водитель ничего не ответил. Как сидел, так и сидеть остался.

– Не наши это, говорю, – успел сказать, уже громче, я.

Тут прапорщик, неправильно носивший орден, в нашего водителя и выстрелил.

В одно мгновение как-то очень быстро револьвер в его руке оказался. Откуда только он его и достал?

Моё изделие Тульского Императора Петра Великого оружейного завода на своём законном месте пребывало. Сидя, его ещё быстро достань…

Адъютант со своим портфелем к тому же что-то по сидению ко мне вдруг резко сместился, как бы попытался подальше от стрелявшего стать. Совсем мне стало почти до кобуры не добраться…

Мля…

Сходил за хлебушком…

Тут и двое в российском солдатском обмундировании начали быстро в нашу сторону двигаться.

Обучены, суки…

Ряженые больше не таились. Переодетый в прапорщика что-то по-немецки громко своим товарищам крикнул.

Что, опять в плен?

История со мной повторяется?

Водителя они сразу убили, а нас, наверное, за наличие офицерских погон, пока пощадили. Посмотреть де надо, что за птички в силки попали…

– Портфель…

На адъютанта было больно смотреть. Беды и несчастья всего мира одновременно на его лице нарисовались.

Мля… Что, делать-то?

Под тремя стволами вариантов действий как-то, если руку на сердце положить, не много.

Двое, якобы рядовые, сейчас находились, это если от меня считать, справа, а псевдопрапорщик – слева от машины. Сейчас он к моей двери машины и шагнул.

Всё я на грязь и хлам кругом под ногами тут жаловался, а здесь они и помогли. Переодетый в прапорщика то ли поскользнулся, то ли запнулся за что-то и на ногах не удержался. Упал, но быстро и вскочил.

Злой такой, морду у него всю перекосило…

Мне этого времени и хватило. Кинжал князя у меня хитрым образом внутри рукава был размешен. Как ещё мастер в Японии учил.

Когда дверь в машину с моей стороны распахнулась, он чужой кровушки и испробовал. Как Александр Владимирович меня в шутку в Санкт-Петербурге и попросил.

Простой человек бы не успел такое. Я же в плын провалился. Уже как секунд десять назад. Всё вокруг медленным стало, тягучим…

Одновременно со мной и адъютант штаба корпуса своё умение показал. Оказалось, что не просто так он ко мне по сидению передвинулся. Два раза он успел выстрелить, но и ему хорошо прилетело.

Мне бы тоже, скорее всего, досталось, но я уже не в машине был. Ударил кинжалом в грудь я ряженого и из салона автомобиля вывалился. Ближе слова не подобрать. Выпрыгиванием мною совершенное назвать было трудно.

Локоть правый ещё о дверцу ушиб.

Спасибо тебе, князь…

Не только за кинжал, но и за то, что настоятельно рекомендовал мне обеими руками научиться хорошо с оружием работать. Говорил не раз – пригодится. Вот и пригодилось.

– Портфель… В штаб дивизии…

Ну, насколько я понимаю, адъютант – не жилец. Совсем немного ему осталось, а про портфель помнит…

– Хорошо, хорошо, – успел я его успокоить, до того момента как душа его отлетела.

Да, вот и началось опять…

Ну, куда деваться…

Глава 16

Глава 16 Возница

Так…

Портфель. В штаб дивизии.

Ситуевина…

Ну, тут вопроса нет. Штаб – в Яслиске.

А эта самая Яслиска где?

Водитель и адъютант, конечно, знали, а я только в роли пассажира автомобиля выступал, что в Яслиску ехал.

Водитель и адъютант мертвы, их не спросись. Ряженые – тоже покойнички. Один я стою сейчас посреди шоссе.

Сам водить автомобиль я не умею. Дома не умел и тут не научился.

Попробовать? Три раза ха-ха. Что-то желания такого нет. Дорога хоть не сильно горная, но свалиться есть куда.

Кони мчат-несут.

Степь всё вдаль бежит…

Вьюга снежная

На степи гудит.

Снег да снег кругом,

Сердце грусть берёт.

Про моздокскую

Степь ямщик поёт…

Из-за поворота слова песни до меня долетели. Едет кто-то!

Судя по песне – наш. Австрийцы или германцы такую песню петь не будут.

Как простор степной

Широко-велик.

Как в степи глухой

Умирал ямщик.

Как в последний свой

Передсмертный час

Он товарищу

Отдавал приказ.

Хорошая песня. Народная. Впрочем, народная в ней только музыка, а слова хозяина имеют. Написал стихи Суриков Иван Захарович, уроженец деревни Новосёлово Угличского уезда Ярославской губернии. Откуда знаю? Странный вопрос – от князя. Он же энциклопедист, в том числе по русским поэтам.

У Сурикова много стихов народ на песни перевёл и поёт здесь распрекрасно. Ту же «Рябину». Ну, которая шумит, качаясь.

Кстати, песня не простая. Как минимум, парочка преступлений в ней спрятана. Это, если слова внимательно слушать. Не своей смертью умирал ямщик, ой не своей…

Ты, товарищ мой,

Не попомни зла,

Здесь в степи глухой

Схорони меня!

Схорони меня

Ты в степи глухой,

А коней моих

Отведи домой.

Товарищ его, этого ямщика, мне так кажется и уханькал. А раньше сам ямщик ему дорожку перебежал, зло в отношении его сотворил.

Песня становилась всё громче, в её слова вплелся скрип телеги. Что уж там в ней скрипело, хрен знает. Не специалист я по телегам.

Наконец и сама телега из-за поворота показалась. С приданной ей одной лошадиной силой.

Певец, похоже, был выпивши. По голосу это чувствовалось.

Отведи домой,

Отдай батюшке,

Мой поклон земной

Родной матушке.

А жене младой

Ты скажи, друг мой,

Чтоб она меня

Не ждала домой…

На последних словах возница-певец запнулся – стоящую на шоссе машину увидел.

Пьян-пьян, а затвор быстро передёрнул. Учёный…

Перед этим ещё и с телеги его как ветром сдуло.

– Земляк! Свои! – громко обозначился я.

Возница ничего не ответил. Свои-то разные бывают.

– Из штаба корпуса в дивизию ехали… – продолжал я информировать невидимого теперь мне возницу. – Напали на нас…

– Выдь… покажись… – раздалось уже откуда-то с обочины дороги.

– Выхожу!

Я отошёл от машины, так, чтобы меня было хорошо видно. Портфель в самой машине оставил. Никуда он тут не пропадёт.

– Ежели чего, стрельну… – предупредил меня возница.

Вот, все бы такие наши были. Это мы, простодыры, остановились на первый же взмах руки…

Возницей оказался мужик уже в годах. Солдат-обозник, а поди ж ты…

Через четверть часа я с ним уже в Яслиску и катил. Понятно, что не на машине. Трупы адъютанта, водителя и трёх ряженых были нами погружены на телегу. Портфель был при мне.

Когда покойников грузили, возница себе под нос бубнил, что всю телегу ему кровищей измажут теперь, отмывай потом… Мне даже рявкнуть на него захотелось.

Вообще, немного поколачивало меня…

Отходнячок после боя прилетел.

Точно, отвык я людей жизни лишать.

Передай словцо

Ей прощальное

И отдай кольцо

Обручальное.

Пусть она по мне

Не печалится,

С тем, кто сердцу мил,

Пусть венчается.

Продолжил через пол версты примерно Селиван, так возницу звали, с того места, где его песня прервалась.

Я ничего не стал ему говорить. Просит душа – пусть поет.

И умолк ямщик,

Кони ехали,

А в степи глухой

Бури плакали…

Хорошая песня. Да и голос у Селивана не подкачал.

Через полтора часа нас остановили. Уже наши.

Глава 17

Глава 17 Яслиска

В штаб дивизии я попал только утром.

Хотя, в самой Яслиске был уже ночью.

Главные штабные почивать изволили…

Мля…

Нормальных слов на это у меня уже просто не было.

Однако… Ну, прибыл какой-то. С портфелем. Ну, и что? Не противник же наступать ночной порой задумал. Ночь – она для сна, а утро вечера мудренее.

Портфель утром я всё же сбыл с рук, сообщил о произошедшем. Был удостоен похвалы и обещания, что представят к тому, что заслужил.

Да, ещё и накормили. Сейчас вот сижу себе на берегу какой-то неизвестной мне по названию быстрой и шумной, совершенно незамерзшей горной речки. Сижу и жду. Должна теперь прийти за мной подвода из полка. Нужный мне полк сейчас в боях, и адъютант полка не может прислать подводу.

Когда она будет? Сие одному Богу известно.

До позиций полка еще версты четыре-пять, но уже здесь немного слышна канонада.

Да, пешком отправляться туда глупо. Опять могу кого не надо встретить.

Сидеть надоело и я решил немного прогуляться. Хожу сейчас в окрестностях Яслиска или Яслиски – не знаю, как будет правильно, вдоль линии окопов, недавно бывших тут ареной жаркого сражения.

Теперь здесь стоит тишина. Только в одном окопе кто-то сделал могилку, воткнул в неё плохонький крест и на нем, видимо, заботливой рукой синим карандашом написал: «Убит старший унтер-офицер 11-й роты русской армии Ермаков».

Какую цель имел автор этой надписи? Кто его знает, но, во всяком случае, весьма трогательна мне эта его заботливость – сохранить по возможности от полного забвения имя убитого.

Тут что-то стало мне очень, очень грустно. Откуда-то сюда из далекой России пришел старший унтер-офицер Ермаков и вот сейчас лежит он один среди чуть заснеженных здешних чужих ему полей. Никогда больше ему не увидеть своего родного края, дома, и его родные долго-долго не будут знать о его судьбе и, во всяком случае, не поедут разыскивать его сюда.

Запашут потом это поле, потеряется сей убогий крестик, и исчезнет в земле бесследно старший унтер Ермаков…

Грустно. Грустно. И ещё раз грустно.

Так ходил я, пока ноги не загудели. Затем обратно в сторону штаба направился. Там и встретил своего бывшего сокурсника, который здесь на фронте с самого начала был.

Лучше бы и не встречал. Настроение от этой встречи у меня лучше не стало.

– Как-то ещё в начале осени с одного часу до пяти дня производил я санитарный осмотр одной бригады нашей пехотной дивизии…

Мой бывший соученик, кивнул мне и опростал стопку.

– Потрясающе, Иван, грустная картина… Дождь не первый день льет, насквозь промокли все палатки, мокры сами наши солдатики, – последовала недолгая пауза. – Площадь стоянки вся загажена… Солдаты по нескольку суток не видят обыкновенного свежего хлеба, да и сухарей зачастую им не хватает, каши тоже вдоволь не едят, сапоги у многих совсем развалились…

Говоривший поёжился. Вспомнил сентябрь, о котором рассказ шёл.

– Чего только много было, то это всяких предписаний и циркуляров для зависящих распоряжений, полных трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду…

Я разлил.

Выпили без тоста.

– Получена ещё в дивизии была нелепая телеграмма от главнокомандующего, которую могу привести тебе, Ваня, в текстуальной точности: «В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующий разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с предъявлением счетов».

Мой бывший сокурсник тяжело вздохнул.

– По бутылке красного вина на каждого нижнего чина армии! Представляешь!!!

Да уж…

Ума палата…

– Типичное немышление в высоком кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты!

Тут говорящий потёр свой большой палец об указательный.

– Действительность же неприкрашенная, Иван, такова, что солдаты наши… буквально голодают, получая даже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех не в полной даче… В один голос несчастные вопиют: «Дайте, в-ство, только хлебушка!» Трагическая картина. Кроме того, солдату недодают чаю и сахару, а также каши. Самое большое – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты к тому же все оборвались – у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас…

За такими разговорами надрались мы по самое не могу – завтра ни ему, ни мне не предстояло никуда ехать. Так в штабе сказали.

– при написании именно данной главы использованы воспоминания военного врача Русской императорской армии Василия Кравкова.

Глава 18

Глава 18 Хмурое утро

Утром меня мутило и самочувствие организма было далеко от идеального. Это, если мягко сказать.

Молодец…

Напился…

Позволил себе…

А если бы срочно понадобилось медицинскую помощь оказывать? Пусть сейчас я выступаю в роли инспектора, но вдруг?

Начали бы поступать раненые в большом количестве? Лишние умелые руки точно бы лишними не были…

Надо бы позавтракать, но…

Есть не хотелось, а только пить. Побольше и похолоднее.

Вспомнился квас, который Глаша ставила. Да, квасок у Глафиры был хорош… Когда теперь снова придётся его испить.

Я вышел на улицу, закурил.

Что-то и не курилось.

По дороге двигалась колонна солдат.

Мля…

Слова моего бывшего соученика получали яркое наглядное подтверждение. Боже ты мой! Что за картина! Многие идущие укутали свои головы цветными платками, кто укрылся коридорной дорожкой, где только её и взял…

Солдаты шли озябшие, еле плелись, иные постукивали на ходу ногой об ногу. И такой вид имела наша надежда – защита родины! Мерзли люди…

Скрипнула дверь.

– Видел?

Мой коллега пригладил волосы, поместил на положенное место фуражку. Вид его от моего мало отличался.

– Вот, такие дела… А раненых и больных при погрузке в санитарные поезда мы обязаны снабдить полной амуницией. Пару сапог каждому выдаем, даже если у него одна нога ампутирована… На позициях же люди мерзнут…

– Видел…

Да уж…

– Стреляются… – папироса коллеги-врача недокуренной полетела на землю.

– Что? – не понял я.

– Из-за такого безобразия некоторые порядочные интенданты даже стреляются…

Доктор снова закурил. Потом продолжил.

– Не так давно застрелился полковник Краевский, наш интендант. Не вынесла его душа… Человек был, хороший… Мне за последнее время при встречах с ним всегда казалось, что он или сойдет с ума, или покончит с собой. – говорящий тяжело вздохнул. – Он страшно болел за необеспеченность нашего солдата предметами первой необходимости и мрачно взирал на ближайшее безотрадное и безнадежное в этом отношении его будущее…

Мне вдруг стало стыдно. Мы-то чем у себя там в Санкт-Петербурге зачастую занимались! Ну, не конкретно я…

Готовили приказы где подробно описывается… новая форма нарукавной повязки Красного Креста взамен формы, объявленной в приказе за 1869 год № 89!

Как такое? А?

Или – бумаги с подробным изложением происшедших перемен по части всяких крючков, петличек и пуговиц…

Колонна солдат между тем всё шла и шла мимо.

Мой однокорытник глядя на всё это продолжил изливать душу. Накипело у него.

– А, венерики и сифилитики…

Доктор совсем некультурно сплюнул на землю себе под ноги.

Я воздержался от вопроса о данном контингенте – сам сейчас всё расскажет.

– Специально заражаются, чтобы убраться с передовой. Согласно приказу главнокомандующего эвакуировать их в тыл нельзя, хоть специальные венерические отряды при госпиталях создавай…

Да уж… Про такое-то я никогда бы не подумал.

Может это только здесь? В одном отдельно взятом месте? Везде же всё по– разному!

Между тем вокруг начала усиливаться какая-то хмурость. Погода становилась всё более мерзкой и отвратительной. Небо затянуло, ветер усилился.

Так меня познабливало, а тут ещё хуже стало. Я запахнул свою шинель.

Тут ещё с неба крупка снежная посыпалась…

– Пошли в помещение, – предложил я похмельному коллеге.

– Пошли, – сразу согласился он.

Вот, захотели и в тепло пошли. У солдат же этого нет. Они неделями и месяцами в чистом поле находятся. Мерзнут, мокнут… Ещё и под пулями и шрапнелью.

У нас ещё оставалось, но больше решили не пить. Хватит. Надо себя в порядок приводить и делами заниматься. Вдруг мне сегодня в полк придётся ехать? Вполне такое возможно.

• – при написании данной главы использованы воспоминания военного врача Русской императорской армии Василия Кравкова.

Глава 19

Глава 19 Воля Нижня

Вот я и в полку…

Долго же я сюда добирался.

На календаре сегодня – уже 27 декабря.

На нашем участке фронта затишье. Свежих раненых нет, но зато больных – хоть весь полк с позиции снимай.

Раненых уже всех вывезли в ближайший госпиталь, а больные – остались. Есть и тяжелые – ревматизм, поносы в самых сильных степенях… Имеются и обмороженные. Хорошо, что зима здесь в этом году очень теплая, а то бы их гораздо больше было.

Лекарств – мало. В достаточном количестве только касторка, йод и салициловый натрий. Оказалось – всё это трофейное, у австрийцев захваченное.

Ну, почему бы и трофеями не пользоваться. Это на войне – нормально.

Враг – совсем рядом. Буквально в двухстах шагах от самого штаба полка уже австрийские окопы.

Смертью пахнет…

Ну, кто был, тот поймёт.

Что с нашей стороны, что с австрийской в окопах поодиночке длинной линией сидят роты солдат. Больших масс войск не видно.

Не знаю, как у австрийцев, а наши солдаты в большинстве своем измучены, у многих сапоги порваны. В последнее время я постоянно обращаю внимание на обувь воинов. Это после рассказа коллеги, что на линии фронта с сапогами плохо, а вот при отправке раненых в тыл им новые сапоги выдают. Кому даже и не надо.

Солдаты имеют вид не выспавшихся, лица осунулись.

Инспектирую. Записываю. Мне не мешают, но и особо не помогают. Своих проблем у всех хватает.

Иногда случаются маленькие перестрелки с австрийцами. Немного постреляют и всё. Как правило, всё кончается благополучно – никто у нас не ранен и не убит.

Можно мне уже и обратно, но тут, именно в тот день, когда я уезжать собрался, австрийцы пошли в наступление.

Наши их соответственно встретили. Загрохотали откуда-то из-за спины пушки, тоскливо завизжали и завились в воздухе шрапнели. Раньше я такого не видел. Если руку на сердце положить и забыть, что это такое, то картина даже красивая – на безоблачном небе в тихом воздухе вдруг появляются два облачка – вверху белое, а пониже – бурое. Постепенно они тают…

На позициях затарахтели пулеметы, тут и там стали носится ружейные пули. Как мухи. Надоедливые мухи…

Куснёт такая и… Тут уж как кому повезет.

Когда всё началось, я бегом бросился на перевязочный пункт.

Какой там в тыл уезжать! Тут я нужен.

Наш перевязочный пункт, расположен был не правильно. Говорил ведь я, но только в ответ головой покивали, а до дела не дошло. Отодвинуть его подальше от окопов надо было…

Ещё – размещен он был между двумя батареями орудий!

Когда они обстреливать австрийцев начали, те – не остолопы же, само-собой – ответили.

Только раненых начали на перевязочный пункт доставлять, троих в десяти шагах от него и убило. Это я уже позже узнал.

К вечеру у нас на пункте скопилось до ста пятидесяти раненых солдат и офицеров полка. Многие – тяжело.

Что мы могли сделать? Только перевязать. Больше – ничего.

Несколько поступивших до темноты и умерли. Среди них, хорошо знакомый мне капитан Мальчевский. Вчера только с ним я долго разговаривал. Он всё про Санкт-Петербург меня расспрашивал. Что там теперь и как.

Вот так. Вчера разговаривал, а сегодня – глаза ему закрыл.

Я тоже весь день перевязками занимался. Десмургии я хорошо учен.

По сторонам мне смотреть было некогда. Больше в палатке у перевязочного стола я находился. Выйду на короткое время, перекурю и бегом обратно.

Поэтому дури великой я и не увидел. Оказывается, днём прямо за нашими палатками стали разворачивать ещё шесть орудий! Кто-то же до такого додумался!

Однако, умный человек всё же нашелся и эти орудия куда-то убрали без единого выстрела. А, если бы нет? От нашего перевязочного пункта вообще бы ничего не осталось.

На следующий день австрийцы всё давили, наши – отбивались. Бои продолжались и раненые к нам прибывали.

Чего только я не насмотрелся… Перебитые руки и ноги, разорванные разрывными пулями тела, раздробленные челюсти с оторванными языками – все это чуть живое, корчащееся, стонущее, часто в последних предсмертных муках, в полубессознательном состоянии… Некоторые ещё и были смертельно утомлены – с тяжкими ранениями они часто засыпали до перевязки и почти не чувствовали боли…

Мля…

Оказалось, что на перевязочном пункте имеется довольно хороший набор хирургических инструментов! Что же раньше-то не сказали!

Я тут же велел нужное мне прокипятить и принялся за дело. Понятно, не за нейрохирургические операции, но хоть первичную хирургическую обработку стал производить. Не только раны бинтами покрывать.

Молоденького зауряд-врача я даже по этому поводу материть не стал. Что с него взять…

Полкового-то врача и второго младшего врача перевязочного пункта убило еще до моего прихода сюда. Одним из первых же снарядов, что в нашу сторону от австрийцев прилетели. Всё из-за этих самых батарей. Надо же было так перевязочный пункт разместить…