Текст книги "Новые дворики"

Автор книги: Сергей Баруздин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

4

Дома Сенька застал только Митю. Брат заехал перекусить. Мать еще не вернулась.

– Ну как, козовод, дела? – весело спросил брат.

– Вот, съела, – сказал Сенька и показал потрепанную книжку.

– Как бы эта коза всех нас не слопала, – сказал Митя, и Сенька не понял, шутит он или нет.

Настроение у Сеньки испортилось, а когда приехала мать, и совсем стало худым.

Яблок она продала всего лишь половину и сказала, что завтра к вечеру поедет вместе с Сенькой.

– В две руки быстрее, да и тяжело мне одной, сынок!

– Мне книжки надо купить для второго класса и тетради. Скоро в школу, – сказал Сенька.

– Освободимся пораньше и купим, – пообещала мать.

Сенька подумал-подумал и решил уцепиться за последнюю соломинку:

– А Катька как же?

– С утра, сынок, попасешь, а потом возле дома привяжем, – сказала мать. – Разок и здесь погуляет.

Хочешь не хочешь, придется ехать. И коза не спасла!

«Ну и пусть, – решил Сенька. – Это завтра. А сегодня чего думать! Пойду-ка гулять».

Пока мать возилась в чулане, Сенька выбежал на улицу. Поблизости ребят не оказалось, и он направился в конец деревни. Там у машинного двора наверняка кто-нибудь есть.

Возле конюшни он заметил несколько старших мальчишек, которые распрягали лошадей. Был среди них и Максим. Сенька подошел.

– Ребят не видел? – спросил он у Копылова.

– А чего они тебе? – ответил Максим, выводя лошадь из оглоблей. – Тпру-у!

– Да так просто. Поиграть.

– Хочешь с нами коней купать? – предложил Максим. – Ты на лошади-то когда сидел?

– Сидел, – соврал Сенька, хотя на самом деле только мечтал об этом.

На тракторе он ездил, на машине катался, а вот верхом никогда. Однажды, правда, Митя посадил его на лошадь, да, как на грех, мать поблизости оказалась. Подбежала и сняла Сеньку: «Что ты! Разобьется он, маленький!»

Максим протянул Сеньке поводья, а сам пошел в конюшню спросить.

Из ворот вышел однорукий дядя Яков, недоверчиво оглядел Сеньку с головы до ног, почесал нос:

– Ну что ж, валяй! Да смотри лошадь не раздави! Велик больно!

Конюх легко подхватил Сеньку одной рукой и посадил на серую кобылу.

– Держись, брат! В старое время кавалерист бы из тебя вышел добрый! – торжественно произнес дядя Яков и протянул Сеньке ремень. – Ну ничего! Наездником будешь в цирке.

Сенька сидел, широко расставив ноги, и блаженно улыбался. Большего счастья он еще не испытывал.

– Н-н-но! – крикнул Копылов и подтолкнул свою лошадь ногами.

И Сенька, шлепнув по бокам серой кобылы босыми пятками, крикнул:

– Но!

Лошадь послушно двинулась. Ехали впятером: Максим, еще трое пятиклассников и Сенька. Ремень в Сенькиных руках дрожал, сам он неудобно подпрыгивал на широкой спине лошади и испуганно нагибал голову при каждом ударе лошадиного хвоста. А хвост у кобылы оказался, как назло, ужасно длинным и чуть не доставал до Сенькиной спины.

Но вот Сенька постепенно приноровился к ходу лошади и, подпрыгивая в такт ее шагам, устроился поудобнее, не так, как в начале пути.

– Ну как? – спросил на ходу Максим. – Жив?

– Жив! – радостно ответил Сенька и вдруг подумал: «Как же я с нее слезу?»

Купали лошадей почти у самой плотины. Там, где скот протоптал спуск к воде. Когда подъехали к речке, ребята ловко соскочили с лошадей и сразу повели их в воду.

Сенька тоже задрал левую ногу назад и ловко скатился по гладкому кобыльему боку на землю. Получилось, что он спрыгнул, и довольно неплохо. Потом взял кобылу под уздцы и повел в речку, вовсе забыв раздеться.

– Ты бы штаны снял или хоть засучил, – посоветовал кто-то из ребят.

– Ничего, – бойко сказал Сенька, которому уже нечего было терять: он стоял по колено в воде. Брюки его промокли и надувались, как резиновые камеры.

Пока мыли лошадей, не заметили, как огромная черная туча заслонила небо. Поднялся сильный ветер, взметнувший клубы пыли и песка, страшно зашумели деревья. Где-то сверкнула молния.

– Заканчивай! Кажется, гроза будет! – поторопил Сеньку Копылов.

Когда вывели лошадей из воды, ветер усилился. Молния сверкнула еще ближе, над лесом. Треснула и с грохотом свалилась на плотину кривая березка.

Сенька пытался забраться на мокрую, скользкую спину лошади, но кобыла дергала задом, и Сенька отскакивал в сторону, чтоб не попасть ей под ноги. Пришлось ребятам помочь – взгромоздить Сеньку на лошадь.

Обратно поехали мелкой рысью…

И это испытание Сенька выдержал с честью. Он не видел ни молнии, ни дождя, ни ветра, ломавшего ветви деревьев.

Что ему гроза, когда он мчался на лошади, ничуть не отставая от старших ребят!

Из конюшни Сенька бежал домой в полной темноте, под косым ливнем. На глазах у него повалилось еще несколько деревьев. Ветер гнал по проводам, от столба к столбу, сломанные ветви. Настоящая буря!

Взбежав на крыльцо своего дома, Сенька остановился, перевел дух и спокойно, с видом собственного достоинства переступил порог. И пожалуй, дома его приняли бы за настоящего водяного, если бы не Сенькино лицо, на котором царило полное блаженство.

– Боже ты мой! Где ты пропадал? Мы здесь с ума посходили! – бросилась к Сеньке мать.

И даже Митя с отцом не выдержали.

– Хорош! – произнесли они в один голос.

– Мы лошадей купали! – сказал Сенька нарочито равнодушным тоном, словно всю жизнь только и занимался этим делом. И пояснил: – На Гремянке.

– Каких лошадей? Зачем? С кем? – хлопотала вокруг Сеньки мать. – Ногу-то, ногу подними! Дай штаны снять!

– Известно, совхозных, – сказал Сенька. – С ребятами. Нам дядя Яков поручил.

Через несколько минут, переодетый во все сухое, Сенька сидел вместе со всеми за столом и прислушивался к бушевавшей за окном буре.

– Давненько такой грозы не было! Правда, году в тридцать девятом, перед войной, еще сильней ураган прошел, – вспомнил отец. – Крыши посрывало в деревне, а одну избу и вовсе разбило на щепки…

– Типун тебе на язык! – перебила мать. – Наговоришь! И так сердце заходится.

– Деревья и сейчас поломало. Я сам видел, – добавил масла в огонь Сенька. – Возле магазина ольху скрутило. А ветки так и летят по проводам!

– Ох, что будет, что будет! – вздохнула мать. – Все яблочки небось посшибает! Ни с чем останемся!

– Так это лучше! – воскликнул Сенька. – Срывать не надо. Подбирай на земле, и все там.

– Зелень посшибает незрелую, кому она нужна! Разве ее продашь? – продолжала мать. – Наделала эта гроза бед!

«И хорошо! – подумал про себя Сенька. – Пусть все посшибает!»

– Ты, Лена, хоть бы на стол яблочков когда положила! Для нас-то, для своих, – сказал отец. – А то все для продажи, для продажи.

Мать смутилась. Лицо ее покрылось красными пятнами.

– Да разве я не даю? Ведь все наше. Взяли бы, – сказала она, поспешно вставая из-за стола. – Вот они, пожалуйста, кушайте. Вот!

И она поставила на стол корзинку с нераспроданными яблоками.

5

На следующий день после обеда Сенька отправился с матерью в город. Взяли две корзинки. Мать хотела прихватить и третью, но Сенька отговорил.

Мать не спорила, только пожалела:

– Пропадут! Ох, пропадут! Ведь все три дерева гроза обтрясла. Куда теперь денешь!

В автобусе оказалось свободно. Через десять минут они уже добрались до станции. Подошедшая электричка была дальней – вагоны переполнены. Сенька протиснулся в дверь с неудобной корзинкой, мать – за ним. Дальше пройти трудно – пришлось остановиться в тамбуре, где тоже было много народу. На остановке люди спотыкались об их корзинки, многие откровенно ругались:

– Опять мешочники!..

Сенька уже привык к этому и безропотно передвигал свою корзинку с места на место.

– Ничего, доберемся как-нибудь, – успокаивала мать, гладя Сеньку по голове. – Ты ее сюда, к краешку, поставь!

Город их встретил привокзальной сутолокой, шумом, раскаленным асфальтом, душным, дымным воздухом. Видимо, уже кончились на заводах смены, скоро пойдут с работы покупатели.

В метро опять толкучка у дверей вагонов, опять недовольные взгляды и голоса:

– Дайте же пройти! Ох уж эти мешочники!

Сенька съеживался в такие минуты, терялся, не зная, как лучше поставить корзинку, а мать неуклюже поворачивалась то влево, то вправо, давая дорогу: «Пожалуйста! Проходите, пожалуйста!»

Когда вышли из метро, Сенька спросил:

– Почем просить?

– Сейчас посмотрим, сынок, – ответила мать. – Вот только пристроимся.

Она озиралась по сторонам, ища глазами милиционеров. Их, к счастью, не оказалось, но зато возле самого вестибюля метро они увидели палатку, где торговали яблоками.

– Пойдем дальше, – потащила Сеньку мать. – Вон туда!

Они прошли мимо церкви, пожарной команды и кинотеатра, миновали улицу, уходившую под арку нового дома, но тут опять увидели два лотка с яблоками.

Сенька послушно поспешал за матерью и, заметив ее огорчение, сам предложил:

– Может, за угол?

Дотащились до угла, но и там их ждала неудача. На противоположной стороне улицы раскинулся фруктовый бараз.

– Поедем-ка, сынок, в другое место, – предложила мать.

Они вернулись в метро и доехали до следующей станции.

И опять огорчение: фургон и рядом палатка.

– Наверное, болгарские завезли или еще откуда, – объяснила мать, отбирая у Сеньки корзинку. – Устал, сынок? Давай я.

Пришлось снова спускаться в метро. Сенька встал к кассе за пятаками и нарочно выбрал самую длинную очередь. Чтоб мамка хоть отдохнула чуть-чуть!

Через пятнадцать минут они уже оказались на другом конце города. И здесь возле метро стояла палатка. Но яблок в ней не продавали. Только овощи.

Лицо у матери просветлело, и даже Сенька обрадовался: не метаться же весь вечер по городу.

Отошли чуть-чуть от метро, свернули к скверику, посмотрели, нет ли поблизости милиционера. Слава богу, нет!

– Давай здесь, сынок! – сказала мать, ставя одну корзинку к ограде сквера. – А я на тот уголок пойду.

– А почем? – спросил Сенька. – Сколько просить?

– Тридцать копеек пара, – уверенно сказала мать. – Только поосторожнее. Смотри!

Сенька приподнял тряпку с яблок и принялся за дело:

– Яблочки! Кому яблочки! Белый налив!

Первый покупатель – высокий худощавый мужчина в клетчатой рубашке – подошел к Сеньке:

– Почем?

– Тридцать пара, – сказал Сенька.

– Давай четыре штуки, – сказал покупатель и протянул Сеньке мелочь.

Начало положено!

– Есть яблочки! Прямо с дерева! Кому? Кому? – кричал Сенька.

Покупатели шли. Брали и на тридцать, и на шестьдесят, а какой-то летчик взял даже на рубль двадцать. Сенька заметил, что яблоки покупают почти что одни мужчины. Женщины подходят, смотрят, спрашивают цену, говорят «дорого» или вовсе ничего не говорят – и уходят.

В самый разгар торговли подошла мать, подождала, пока схлынут покупатели, спросила:

– Ну как?

Сенька показал полупустую корзинку:

– Ничего!

– Может, дешевим? – сказала мать. – Давай-ка попробуем: рубль за пяток.

– А не дорого?

– Почему дорого?

Рубль так рубль!

– Белый налив! Прямо с дерева! Кому? – опять закричал Сенька.

И вновь появились покупатели. И вновь мужчины брали яблоки, а женщины уходили. Только одна, с девочкой, протянула Сеньке полтинник и сказала:

– Дай на пятьдесят копеек!

Сенька подумал и отдал ей три яблока.

Тут он издали заметил милиционера, быстро прикрыл корзинку и отбежал в сквер.

Милиционер направился мимо, взглянул на Сеньку и ничего не сказал: видно, он шел домой.

Сенька посмотрел на другой конец сквера, где стояла мать. Оказывается, она тоже заметила опасность и скрылась в подъезде. Но милиционер даже не посмотрел в ее сторону.

Теперь Сенька уже не выкрикивал: «Яблочки! Белый налив! Прямо с дерева!»

– Кому? – спрашивал он вялым голосом, и то лишь тогда, когда появлялся прохожий-мужчина. Женщин он вообще пропускал. Все равно ничего не берут!

Правда, одна женщина сама подошла к Сеньке с вопросом:

– Что у тебя?

Сенька молча показал на яблоки.

– А-а! – сказала женщина и ушла, даже не спросив цену.

Яблоки все-таки постепенно таяли. Осталось не больше трех десятков.

Услышав Сенькино «кому?», остановились две девчонки – школьницы с учебниками в руках. Видно, только что купили.

«А мы так и не купили», – подумал Сенька и, не зная, как выразить свое огорчение, протянул девчонкам по яблоку:

– Берите!

– Что ты! – удивились девчонки. – Мы вовсе и не собирались, а просто посмотрели.

– Берите! – сказал Сенька. – Чего там!

– Ну спасибо! – поблагодарили девчонки и, отойдя от Сеньки на несколько шагов, недоумевающе переглянулись. – Чудак! Бесплатно отдает, как при коммунизме!

Сенька вспомнил, как он впервые приехал в город. Это было еще до школы. Наверное, за полгода, а то и больше. Тогда они с матерью привезли лук. Самый первый, что выращен не на огороде, а дома, в ящиках. Мать возила тогда в город и молоко, а Сенька помогал ей. В то утро, попав на привокзальную площадь, Сенька начал здороваться со всеми встречными. Он так привык. В деревне он всегда здоровался на улице. Даже с посторонними. И отец его так учил, и мать. А тут, в городе, Сенька растерялся. Прохожих так много, что он не успевал произносить: «Здравствуйте!» Многие отвечали ему с удивлением, а другие просто проходили мимо, видно даже не заметив Сеньки.

– Что ты здороваешься? – удивилась мать.

Сенька удивился не меньше ее: «Сама говорила, что со взрослыми надо здороваться!»

И вот уже Сенька много-много раз ездил в город. И чем чаще ездил, тем больше чувствовал себя здесь каким-то совсем чужим. Приехал, продал все, что привез, не попался на глаза милиционеру – и хорошо!

И может, сейчас впервые он был доволен, что поступил не так, как всегда. Взял да и отдал девчонкам яблоки! Просто так! Пусть себе удивляются! Ведь на самом деле он вовсе не жадный! И ему совсем не нужны эти деньги!

Начало уже вовсю смеркаться. Рваные тучи застлали предвечернее небо. Было душно и неспокойно, словно перед грозой.

Бесконечный поток машин двигался по улице – ехали автобусы, троллейбусы, легковушки. Люди спешили по каким-то своим, неизвестным Сеньке делам, смеялись, переговаривались. В домах и витринах магазинов зажигались огни. Вспыхнули матовые шары над сквером и дальше, вдоль улицы. Город тонул в сумеречной дымке – огромный, чужой, непонятный.

Мимо пробежала стайка мальчишек, обронив на ходу обрывки фраз о цирке и каком-то представлении на стадионе. Медленно прошла женщина с детской коляской. Вдоль тротуара проехала мороженщица, и рядом с ней прихрамывал инвалид, который рассказывал что-то веселое, – они смеялись. Женщина даже остановилась и произнесла: «Ох, уморил меня, Васькин! Не могу!»

«Им хорошо!» – с завистью подумал Сенька и, вспомнив, что совсем забыл про яблоки, тоскливо произнес:

– Кому?

Остановилось еще несколько покупателей. Подвыпивший гражданин подбросил в ладони яблоко, покачнулся, с трудом поймал его и опустил в корзину со словом: «Фрукт!»

Подошел старичок, взял пяток яблок, внимательно посмотрел на Сеньку, сказал:

– Учиться бы тебе, молодой человек! – и ушел.

«Словно я не учусь», – с обидой подумал Сенька.

Полная женщина нагнулась над Сенькиной корзинкой и долго перебирала оставшиеся яблоки: брала в руки одно, потом меняла его на два и опять – на одно, но покрупнее.

– Сколько? – спросила она, наконец выбрав три яблока.

Сенька хотел сообразить, сколько просить за три штуки, но растерялся и никак не мог подсчитать.

– На тридцать копеек две штуки, – сказал он и добавил: – Или на рубль пять!

– Так что же это у тебя получается! – возмутилась женщина. – Пятнадцать копеек штука или двадцать?

Сенька совсем растерялся.

– Да, – произнес он. – Так.

– Спекулянты несчастные! – воскликнула женщина, бросив Сеньке тридцать копеек и одно яблоко. – А наверное, еще пионер!

– Нет, я октябренок! – признался Сенька.

– Еще лучше! – совсем рассердилась женщина и двинулась по тротуару, шурша платьем.

«Почему спекулянты? – подумал Сенька. – И почему несчастные?»

Он посмотрел в корзину. Там оставалось четыре яблока.

«А ну их!» – решил Сенька и, прикрыв яблоки тряпкой, взял корзинку на руку.

Он подошел к матери и передал ей несколько замусоленных рублей и горсть мелочи:

– Поедем! А то я пить что-то хочу!

Мать как раз продала все яблоки, настроение у нее было хорошее.

– Конечно, сынок, поедем! – сказала она ласково. – А попить я и здесь тебе куплю. Сладенькой. Ты умница у меня. Завтра опять поедем. Яблок-то много еще! А они смотри как хорошо идут…

Всю обратную дорогу Сенька молчал. И только когда подходил уже к Старым Дворикам, он вспомнил:

– А книжки-то и тетрадки мы так и не купили…

Хотел еще что-то сказать, да не стал. Опять мать скажет: «Мал ты, сынок! Не понимаешь…»

6

До чего же много в жизни непонятного! И верно, мал еще… А понять все ох как хочется! Матери хорошо говорить, она большая. Да только и она, видно, не все понимает. Купила зачем-то козу и радуется. А к чему она? Вот и Митя говорил: «Не совсем сознательная». И Максимка Копылов… Они понимают. Про бабушку Максим правильно сказал. Но бабушка умерла, а ничто не меняется. Вот-вот уже почти начало меняться – и стоп. Опять чуть ли не каждый день в город: то яблоки, то редиска, то зелень всякая! И зачем матери столько денег! Отец приносит, Митя. За корову заплатили. Да и в городе сколько навыручали! А мать – все еще и еще. Хоть бы купила что-нибудь. Телевизор, как у других. Или мотоцикл Мите. Он давно хотел. А если бы с коляской, так и всем ездить можно! Так нет! Радио купили год назад – и все! Вот козу эту еще. Да на что она? А если бы мать в совхозе работала, и ей бы платили! Хватило бы! И на одежду не много нужно! А на еду и подавно. Своего много. Магазин рядом. А в магазине что – дорого? «Спекулянты», наверное, это что-то нехорошее. Хоть и «несчастные», а зло это женщина сказала, ругательно…

Всю ночь ворочался Сенька с боку на бок. Ну, не всю, а полночи наверняка. На луну смотрел раз десять. Она прямо над средним окошком светила. С правой стороны наполовину отрезана, как яблоко какое ножом отхватили. На стене фотографии рассматривал. Хоть темно, а все равно видно. Он их все наперечет знал. Наверху бабушка с дедушкой. Настоящего дедушки Сенька никогда не видел, а только на фотографии этой. На ней и бабушка и дедушка еще молодые совсем – на стариков не похожие. Рядом с ними Митя на двух карточках: маленький, голый, попкой кверху, и в армии. В форме он красивый был. Пограничник! А еще есть – отец на войне. Около танка стоит, а голова перевязана. Ранен был. Потом – мать. Девочкой, когда в школе училась. Школа раньше далеко была. Ребята и учились и жили там. Мать, говорят, занималась хорошо! За это ее и сфотографировали. С отцом они в школе познакомились. Он из другой деревни ходил. Ниже всего карточка, где они как раз поженились. И Сенькина карточка – тут же рядом. Правда, нехорошая. Он плохо на снимках получается. Как испуганный! По соседству от Сеньки отцовы братья-близнецы. Оба они погибли. На войне. И материна сестра тоже погибла. В Германии где-то. Угнали ее туда фашисты. А на карточке она девочка совсем, классе в третьем, видно. Над самой Сенькиной головой – грамоты. Одна отцовская – военная. Там все города написаны и реки заграничные, где он побывал. А вторая – Митина – из совхоза. За работу на уборке. Отцу тоже давали такие. Но их очень много, и он не повесил…

Сенька опять повернулся, теперь – на спину. Все, что на стенке, он наизусть знает, а вот не на стенке…

Свет луны падал на Сенькино одеяло и на занавеску, за которой спали отец и мать. Занавеска еле заметно колыхалась, лунные полосы дрожали на ней и вдруг начали как-то странно прыгать. Почему? Да ведь это Сенька сам задел ногами занавеску – вот они и запрыгали. Сенька посмотрел на пол, где тоже лежали лунные полосы, – они не двигались, будто уснули. И Митя давно спал: во сне он всегда посапывает и иногда кашляет. Это от папирос.

Спать вовсе не хотелось. Когда думаешь о чем-нибудь, то заснуть трудно. Сенька даже закрыл глаза, а все равно не спится. Можно долго лежать с закрытыми глазами и не спать. И Сенька лежал. Сквозь закрытые глаза он видел, как светила половинка луны, и вот эта половинка начала расплываться и куда-то катиться. Куда же она катится? Прямо мимо дома и в сад!

Сенька побежал за луной в сад, но что это? Это уже не луна, а просто деревья, и на них висят блестящие от росы яблоки. Они освещены солнцем. Значит, сейчас уже не ночь, а утро.

«Хорошо, что утро», – подумал Сенька и подбежал к яблоням.

Вдруг появилась мать, и Сенька ясно услышал ее голос:

«Ой, пропадут наши яблочки! Надо скорей продавать».

«Рубль пяток! Рубль пяток!» – слышит Сенька, но это уже не мать.

Ба! Да это сами яблоки наперебой галдят:

«Рубль пяток! Рубль пяток!»

А на соседней яблоне тоже какой-то шум.

Сенька прислушивается.

«Нет! – кричат яблоки. – Тридцать копеек пара! Тридцать – пара!»

А одно, самое крупное, убежденно повторяет:

«Пятнадцать не двадцать! А двадцать не пятнадцать!»

Сенька в испуге бежит из сада, и под ногами у него путаются огурцы и помидоры.

«Рубль штука! – кричат огурцы. – Мы весенние!»

«А мы полезные! А мы полезные! – спорят помидоры. – Мы дороже!»

Отбрасывая ногами огурцы, Сенька мчится к калитке, но чувствует, что глаза у него начинают слезиться от запаха лука. Лук растопыривает свои перья и кричит:

«Гривенник пучок! Гривенник пучок!»

«А я – двугривенный! А я – двугривенный! – подпрыгивает пучок редиски. – Сладенькая!»

На улице Сенька переводит дух. Что это? Неужели такое бывает? Нет, лучше пойти на речку и искупаться. Жарко сегодня. И душно.

Он выходит в поле, сплошь усеянное ромашками и васильками.

Сенька удивляется: «Никогда не видел так много цветов». Он присматривается. Да это и не цветы вовсе, а готовые букеты. Ромашки – отдельно. Васильки – отдельно. Поле начинает волноваться. Уж не к буре ли! Нет, это букеты пускаются в пляс. Они поют, шепчут:

«Гривенник букет! Гривенник букет! Гривенник букет!»

Сенька выходит на тропинку. Вот и знакомый мосток. И здесь стоит невообразимый шум и гам.

«Гривенник! Гривенник! Пятиалтынный пара!» – пищат незабудки.

«Полтинник стакан! Полтинник! Только полтинник!» – шелестят в рощице кусты малины.

Прямо на мосток под ноги Сеньке выходит целая армия грибов. Они топают, как солдаты, кричат хором:

«Только белые! Рубль! Только белые! Рубль!»

И даже из Гремянки высунули свои морды окуни и, тяжело дыша, пыхтят:

«Рубль десяток! Рубль десяток!»

Сеньке становится очень скучно. Он уже не может и не хочет бежать, ему лень двигаться, ноги его не слушаются. Наконец он делает шаг, еще шаг, еще… А вокруг него и лес, и поле, и трава, и песок, и воздух, и речка, и солнце – все шумят о деньгах. И вдруг оказывается, что это уже вовсе не лес, и не поле, и не песок, и не воздух, и не речка, и не солнце, а замусоленные, помятые рубли, и блестящие полтинники, и двугривенные, и пятиалтынные, и гривенники.

«Скучно, – думает Сенька. – Скучно…»

Он возвращается домой, с трудом входит в комнату и вдруг видит горящую лампадку. Сенька удивляется. Ведь икону давно сняли! И в это же время Катькина голова высовывается из иконы и, тряся бородой, произносит:

«Не по Сеньке шапка! Не по Сеньке шапка!»

Сенька хочет отвернуться. Хочет сорвать шапку. Нет шапки!

Он кричит…

Мать подбежала к Сенькиной постели.

– Что с тобой, сынок? Приснилось что-нибудь дурное? Ложись! Ложись спокойненько! – сказала она, укладывая Сеньку под одеяло.

– Вовсе и не приснилось. Я не сплю совсем! – пробормотал Сенька. – На самом деле это…