Текст книги "Внизу наш дом"

Автор книги: Сергей Калашников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А ну-ка, я их на другой манер попробую.

– Документ мне ваш покажите, – обращаюсь я к одному из сержантов. Потом листаю невзрачную книжечку, пытаясь понять, ржавой скрепкой она скреплена, или не ржавой. В удостоверениях я, кстати, разбираюсь примерно также, как свинья в апельсинах, но вид делаю серьёзный и кручу корочки и так и сяк. Наконец обнаруживаю слабый признак коррозии – по всему видать – недавно эту ксиву сфабриковали. Но фабриковали явно наши. Полагаю.

Про ржавые скрепки у нас и не ржавые на подделанных врагами наших документах я, кстати, читал в какой-то художественной книжке, так что, может, что и ерунда всё это. Я в этой области не специалист. С другой стороны, чтобы фашисты меня вычислили – так для этого чересчур рано. Думаю, не шпионы это, а наши особисты, наспех прикинутые авиаторами. Во всяком случае майор на лётчика никак не походит – вот не чую я в нём пилотской жилки… да технического склада бы человек сейчас на брюхе под нашими птичками ползал, а не буровил меня проницательным взглядом.

– Значит, товарищ майор! Разговора у нас нынче не получится. Охрану объекта вы и без моих подсказок организовали, а только лётному составу необходимо готовиться к боевой работе, – деловито рассуждаю я. И продолжаю, обращаясь к своим: – А хлопчиськам и дивчиськам – по лижачках. Тёть Нин! Если недремлющий брегет (киваю на рацию) не призовёт нас раньше, пожалуйста, разбудите личный состав во главе со мной ровно через сорок минут.

Под молчаливые взгляды гостей, демонстрирующих невыносимую выдержку, мы валимся на лежанки и отрубаемся на какое-то время. Помню я, что в первые дни фашистская авиация активничала просто ужасно. Значит, скоро, хоть с одного поста наблюдения, да увидят группу неприятельских самолётов.

Мои товарищи дышат ровно – не знаю, спят ли. А у меня в душе копошатся сомнения. Майор – явно из органов. Особист, применяя терминологию этого времени. Встречался я с этим народом – ведь в прошлый раз в войну служил в трёх разных авиаполках. Неуютные какие-то воспоминания остались от встреч с ними, хотя, худа они мне не делали, да и другим знакомым обид не чинили. А вот во всяких фильмах и книгах про это время показывали их частенько людьми вредными, особенно, когда была взята направленность на критику культа личности.

Знаете – и меня ведь проняло острое негативное отношение к особям данной специальности. Верно говорят – если что-то, даже неправду, всё время повторяют, то в это невольно начинают верить. Наверно, так устроена человеческая психика – она ведь от природы заточена на обучение. На то самое, мать которому – повторение.

***

– Лука говорит, – заголосила рация минут через тридцать пять. – Какие-то двухмоторные самолёты, но небольшие, летят с запада прямо на меня.

– Спасибо, дядя Лука, – отозвался я немедленно. – Ребята! Надо торопиться. Уж не сто десятые ли Мессершмитты пожаловали? Вроде, как не должно им в этих краях водиться.

Это оказались польские «Лоси» – редкие, надо сказать, гости в военном небе. Шли они девяткой, на манер немцев, а сопровождали эту группу истребители Хейнкели сто двенадцатые. Их я насчитал шесть штук. Вот на истребителей мы с Саней и попёрли.

Если вы помните, никакого боевого построения я не практикую. Ни тройкой, ни парой мы не летаем. Взаимодействуем по ситуации, но свободу маневра каждый имеет полную. Вот и сейчас разошлись в стороны и пошли в лоб, это потому что румыны (кресты-то жёлтые) поворотили в нашу сторону. Саня отвернул, уходя в вираж, а я тоже не принял лобовой, ныряя вниз. Пока хейнкели гнали нас, девчата срубили по бомберу – мы уже отработали сближение с ними с подходом сбоку, то есть, оставаясь, как говорят моряки, на траверзе. Или это они на нашем траверзе? Ну, в общем, всё относительно. Тут, важно быть в зоне, неудобной для воздушных стрелков. То есть, стрелять они могут, но не шибко точно.

А потом – снаряд в кабину и отворот. Главное ведь – быстро сблизиться, клюнуть и смыться.

Так вот, истребители, видимо получив команду прикрывать Лосей, оставили нас и помчались к месту основных событий. Тут я и подобрался сзади сначала к одному, потом ко второму – при моей возможности разгоняться, и маневренных свойствах, это получается довольно легко. Я ведь нарочно делал аппарат, способный стремительно изменять положение в пространстве.

Истребители Хейнкеля очертаниями сильно смахивают на наши Яки, поэтому у меня чуть рука не дрогнула в момент, когда нужно было давить на гашетку. Справился, однако. Картечь у меня в левом стволе – как раз для маленьких небронированных машин. Ну и стрелял я с малой дистанции. Не знаю, свалил ли – некогда было оглядываться, потому что третий, к которому пристраивался в хвост, начал так «фигурять», что пришлось долго его подлавливать – вёрткая машина этот сто двенадцатый.

У Сани тоже как-то не заладилось. Он только одного свалил, а остальные принялись его зажимать. Пришлось Батаеву уходить вверх за счёт скорости и тяги. Девчата, тем временем, свалили по второму Лосю. На этом, собственно, и закончилась организованная часть боя. Бомберы открыли люки и сбросили свой груз «на кого Бог пошлёт», после чего развернулись и потикали. Истребители прикрытия тоже помчались на запад со снижением. А мы потопали на свой аэродром недовольные достигнутым результатом – больше половины супостатов отпустили.

***

– Плохо, товарищи. В последнем бою мы встретили пятнадцать вражеских самолётов, из которых восемь смогли от нас уйти, – начал я своё выступление за ужином. – Нужно что-то менять в тактике, как-то совершенствовать приёмы нападения, что ли. Какие будут предложения?

– Не согласен с тобою, Шурик. Вернее, согласен, но не в нас дело. Вчера мы имели дело с наглыми и напористыми фрицами. Они же и в сегодняшних утренних боях нам противостояли. А тут румыны, заметно более осторожные, или более понятливые. Они мигом сообразили, что их, как скотину, ждёт нож мясника, и сделали ноги.

– Пожалуй, – согласилась Шурочка. – В этих не было ни куражу, ни воли к победе, ни готовности исполнить свой долг.

– Боюсь, немцы тоже начали изменять своё поведение, – кивнула Мусенька. Напужались они, мне кажется.

– Ну, не знаю, – пожал я плечами. – Не так много мы их наваляли.

– Не так ты считаешь, Шурик. – Снова возразил Саня. – Мы, когда худых оттягивали, так в это время МИГи и ишаки сколько бомберов накрошили?

– Пожалуй, – пришлось согласиться с Батаевым. – Но это всё равно требует изменения тактики. Дожидаться противника становится нецелесообразно – нужно самим его искать. В ясную погоду да с трёх километров далеко видать. Идти мы можем километрах в тридцати друг от друга – получается невод километров в сотню шириной. Опять же три сотни километров можно прочесать в глубину, – продолжил я рассуждать вслух. На такой поляне нам кто-нибудь из фашистов просто обязательно обязан встретиться.

Майор поглядывал на нас молча, делая пометки в блокноте. Нина сказала, что одного из сержантов с водителем он куда-то отослал на машине. Вот тоже – тревожный фактор. Сказать по правде, я рассчитывал не меньше, чем на три дня свободной деятельности – местность-то эта находится на территории бывшего Одесского военного округа, что стал нынче Южным фронтом. И порядка здесь, по сравнению с другими фронтами, с самого начала было больше. Не могла наша партизанская эскадрилья сколь-нибудь долго действовать без ведома военного руководства. То есть вычисление и разоблачение обязаны были произойти в самое короткое время. Мне думалось – завтра.

Только вот подчиняться распоряжениям командования я нисколько не расположен. Хотя знаю, что придётся. Но, чем позднее это начнётся, тем больше мы успеем сделать «не по истории», а по-своему. Собственно, ради этих нескольких дней я и карячился семь лет, строя самолёт с неожиданными для неприятеля характеристиками. Обучал боевых лётчиков, пусть немногих, но владеющих мастерством побеждать опытного врага.

Рассчитывал я хотя бы на семьдесят два часа самостоятельности, а выпало мне всего тридцать шесть. Откуда такой пессимизм? От донёсшегося до ушей стрекота авиационного мотора. Это У-2 к нам летит. Он, пожалуй, вполне удовлетворится той крайне неудобной взлётно-посадочной полосой, которую мы выбрали для себя в целях маскировки. Нет, ну садиться на самое дно балки – это как-то не вошло пока в широкую практику у авиаторов.

Идём встречать. Майор не отстаёт. Всемером, вместе с двумя прилетевшими, закатываем «рус-фанер» в пустующий капонир. Надо сказать, ему тут тесновато, но хвост поместился, а то, что не влезло, мы прикрыли маскировочной сетью… вру, рыбацкой, но с нашитыми то тут, то там тряпочками.

– Товарищ майор, – обращается к «нашему» майору один из прибывших. – Капитан Карманов прибыл для установления контактов с вами – нашими соседями.

– Рад знакомству, товарищ капитан. Моя фамилия Бойко. Я тут тоже для установления контактов. А распоряжается на объекте вот этот молодой человек, которого упорно именуют исключительно Шуриком, хотя фамилия у него ничуть не секретная.

– Субботины мы, – я пытаюсь изобразить смущение. – Но лучше по имени. Это и позывной, – говорю, а сам вижу родственную душу – капитан так и зыркает в сторону соседнего капонира. Вот хлебом его не корми, дай посмотреть новую технику. Впрочем, в том что он лётчик, я и не сомневался. Не потому, что он выбрался из передней кабины У-2, а видел я это лицо в кабине МИГа. Того самого, с которым когда-то целую вечность тому назад «раскланивался» в воздухе. Кажется, сегодня. В предыдущем вылете. – Ладно, пошли смотреть.

– Разве техника не секретная? – майор сразу выдал себя с головой.

– У товарища капитана есть допуск, – парировал я.

– Откуда?

– Я ему дал, – вот так! Раз уж попался, то буду до конца демонстрировать уверенность. – И вы, товарищ, не имею чести быть знакомым, но вы тоже допущены к ознакомлению с техникой, доставленной товарищами Лосем и Гусевым с далёкой Тумы, – это я обратился ко второму из прибывших. Оба они, кстати, в сплошных комбинезонах, скрывающих даже петлицы – застёгнуты под горлышко.

Ознакомление с машинами заняло остаток вечера. Мы и лючки вскрывали, и барабан пушки крутили, объясняли особенности пилотирования, дали ребятам «посидеть» в кабине, подержаться за рычаги.

– Полетать сегодня не дам. Вот сяду у вас на просторной поляне – тогда разрешу, но без самовольств, начиная со взлёт-посадка. Полёта четыре нужно будет нарабатывать технику пилотирования этого аппарата даже такому опытному пилоту, как вы.

– Пожалуй, – ухмыльнулся Карманов. – Из этой канавы я и на биплане буду взлетать со страхом. А вот у товарища начальника штаба запросы скромнее.

– Завтра группа Сушек пойдёт в нашем сопровождении на ту сторону Прута. Не присоединитесь? – посмотрел вопросительно так и не представившийся офицер.

– У нас дальность на пределе, – поморщился я. Укажите место и время в которое нам нужно там быть. Мы в воздухе больше над целью двадцати минут не продержимся, потом горючка кончится.

Карту разложили прямо на траве, да тут же и договорились обо всём. От тёти Ниных вареников гости не отказались, но надолго не задержались – дело было к вечеру, а утром всем рано вставать.

Я же лишний раз отметил, что некоторая растерянность после начала войны пока у людей сохранилась. Не наработаны ни связи, ни взаимоотношения. Где-то подтормаживают штабы… но не все пребывают в нерешительности. Есть и радостные симптомы. Например, соседи нас выследили – значит начали уже переходить в боевой режим.

***

В район боевой работы мы ползли на самом экономичном ходу. На трёхсоточке. Точно в расчётное время бомбардировщики не появились, зато стайка мессеров нарисовалась с востока, да ещё пара кружила неподалеку. Наваливаться на нас они не торопились – держались поодаль. Нам тоже гоняться за ними было неудобно – спалим горючку раньше времени и не сможем поддержать наших.

Висеть в небе при минимальных оборотах движка тоже как-то нехорошо – зенитки начали стрелять. Снизились до бреющего и разрядились по пехоте – колонны, движущиеся к границе, были отлично видны внизу, длинные и плотные. А у нас в обоих барабанах картечь – мы же готовились с мессерами схлестнуться.

Чтобы не тратить заряды попросту, прошли вглубь сопредельной территории и наскочили сзади, давая продольные залпы из обоих стволов в непрерывном режиме – это два выстрела в секунду. Оглядываться на то, чего мы достигли, было некогда – худые сразу пошли на нас, а мы – уже пустые. Удрали, пользуясь преимуществом в скорости.

Когда проходили над аэродромом, где начальником товарищ Иванов, окликнули землю и сообщили о том, что в заданном районе бомбардировщиков не дождались, поэтому отработали по подвернувшимся наземным целям и вернулись.

Нам ничего не ответили. Может, случилось чего?

Дома застали майора, разговаривающего с кем-то по телефону. Надо же – успели протянуть линию связи.

– Да, товарищ Сосна, – стоя навытяжку рапортовал особист. – Только что сели. Обслуживают машины. Так точно – сами обслуживают. Заправляют, грузят боезапас. Хотя, уже закончили. Так точно, даю командира. Позывной Шурик, – и протянул трубку, глядя на меня глазами какающей собаки.

– Шурик слушает Сосну, – я представился и выразил готовность к общению.

– Это твои орёлики устроили румынам Варфоломеевское утро в сосновом бору?

– Мы просто сбросили на подвернувшиеся цели неизрасходованный боезапас.

– Наш разведчик вернулся со снимками. Только что проявили – сырые ещё. Пиши наградные на всех к «Знамени».

– Не могу я, Сосна. Нет у меня на это прав, да и не знаю я куда эти наградные отправлять. И вообще я Сушки ждал, чтобы прикрыть от худых.

– Перенацелили их срочно, уж извини. Ладно, давай майора.

Подслушивать чужой разговор нехорошо, но деваться некуда – стол у нас один на все надобности. А второй завтрак не ждёт – нехорошо, если оладушки простынут. Поэтому мы жевали, будучи свидетелями того, как товарищ майор строчит в блокноте, отвечая: «есть», «слушаюсь» и «так точно».

Наши наблюдательные пункты никак себя не проявляли, никто нас никуда не приглашал, поэтому я решил «раскинуть невод». Ну не может быть, чтобы активность немцев в воздухе прекратилась так быстро. Они в это время (в прошлый раз) клевали нас непрерывно. Мы взлетели, разойдясь редкой цепочкой. При таких расстояниях радиосвязь была вполне уверенной, поэтому время от времени переговаривались…

– Вижу восьмёрку мессеров. Думаю, бригада расчистки. Дальше какая-то группа виднеется, но далеко, не видно кто, – доложила Мусенька. Она на шестьдесят километров севернее – шесть минут полёта.

Пока добрался – всё было кончено. Драка вообще не получилась – худые сразу бросились наутёк. Пока Мусенька догнала одного да уделала, остальные куда-то девались. Вторая же группа, которая маячила вдалеке, просто истаяла в воздухе.

Возвращались мы подавленные – напрасно сожгли полную заправку бензина. Вторую, кстати, подряд, включая утреннюю прогулку за Прут. Неужели, наши действия так деморализовали Люфтваффе, что при виде даже отдельного истребителя, восьмёрка худых убегает, а армада бомбовозов разворачивается на обратный курс?

Глава 13 Перемены

За столом сидел новый незнакомец, одетый по полной авиационной форме со знаками различия полковника.

– Привет, Шурик, – приветствовал он меня с какой-то нарочитой гражданскостью. Я Иван Павлович, твой начальник штаба.

Похоже, майор перестарался, описывая нашу манеру поведения и разные другие выходки.

Добрый день, Иван Павлович, – улыбнулся я этому любезному человеку. Знакомьтесь – Саня, Шурочка и Мусенька. Как я понимаю, товарищ Бойко руководит деятельностью Особого отдела нашего подразделения?

– Разумеется, – ответная улыбка источает неподдельное радушие.

– У нас наметились проблемы с решаемыми задачами, – продолжил я, тяжело вздохнув. – Дело в том, что наша обязанность – уничтожать лётный состав Люфтваффе, а он от нас шарахается, как чёрт от ладана. Мусенька, вон, пока одного догнала, остальные и разбежались так, что ни в какую их не сыщешь.

А ведь в военное время приказы полагается исполнять, – сокрушённо покачав головой, я присел к столу.

Да, морочу, немного, голову товарищам командирам. Но без этого никак – уж что-что, а «строить» мальчишек, вроде меня, они умеют на раз-два. И я против этого не склонен очень-то сильно возражать, да только совсем уж «строиться» мне совершенно ни к чему. Хочу сохранить за собой наибольшее количество степеней свободы.

– Вот, – Иван Павлович выложил передо мной на стол несколько фотографий, – румыны наводят переправу через Прут. Зенитное прикрытие тут очень серьёзное – бомбардировщики работают по этой цели крайне неудачно.

Потом он показал мне точку на карте.

– Маловато будет, – крякнул я досадливо. – Вы мне скажите, когда наши собираются это бомбить, чтобы я как раз перед их прилётом подавил батареи. А то ведь германец – солдат расторопный. Через полчаса подтянет новую артиллерию – и плакали любые усилия. Вы уж расстарайтесь, Иван Павлович, не пожалейте трудов, побеспокойте начальство заботами нашими скорбными.

Конечно, наглости моей, поистине нет предела. Но вот чую – не раскусило пока командование всей глубины созданной нами интриги, поэтому вынуждено действовать дипломатично. Непонятное всегда пугает. И мои «вбросы» про Туму и про решаемую задачу, которую кто-то поставил – всё это не прибавляет уверенности штабным.

Но особенно удивительна для них небывалая боевая эффективность нашего крошечного формирования. И нахальство, с которым я себя веду, намекает на возможность причастности к исполнению нами воли мудрых и прозорливых людей из самых высоких сфер.

Почему я так «извиваюсь»? Так оцените: нам только что предложили выполнить совершенно самоубийственное задание – атаковать то, что спроектировано для нашего уничтожения. Нет, я не стану увиливать – понимаю, что это реально необходимо, но если данные действия не часть тщательно спланированной операции по массированному авиационному налёту на понтонные парки, то риск окажется напрасным. Собственно, на «проколах» такого рода и основана значительная часть неудач начального периода войны.

А теперь представьте, будто я – военнослужащий. Ну… и что истребитель у меня «без фокусов». И, что не заготовлены заранее рояли в кустах. Шансов вернуться с задания по штурмовке прикрытия строящейся переправы – примерно половина. Три таких вылета, и некому больше распугивать гансовские мессеры. Впрочем, даже при успешном выходе из зоны действия зениток, горючки на обратный путь до дому не хватит – дальность полёта наших «птичек» уже поддаётся вычислению на основе очевидных данных. Но информации о нас собрано пока мало, да и, думаю, никто её в одном месте не накопил и не систематизировал.

В данном случае вместо анализа и сопоставления имеет место простое выражение пожелания начальства. Да, я нервничаю.

***

Ну что сказать про эту операцию? Начальство «рожало» двое суток, пока я получил от него чёткое распоряжение. Десятку Ар-2 сопровождали МИГи из полка Иванова. График их движения тоже нам сообщили. Требовать большего в подобных условиях с моей стороны было бы просто неприлично.

Мы вылетели с хорошим запасом времени, снизились и подошли к цели на максимальной скорости над самой водой – вдоль русла реки. Разумеется, немцы свои зенитки успели привести в боевую готовность – нам приготовили встречу. Я и Саня кружили на пределе дальности эффективного огня, меняя и высоту, и направление, и скорость, заставляя орудийные расчёты работать с полным напряжением. Изредка Шурочка с Мусей подбирались к зоне переправы, выскакивая на малой высоте и предельной скорости и выдавая по нескольку выстрелов издалека. Отворачивали, отбегали, снова наскакивали.

«Мальчики» тоже постреливали, проявляя завидное упорство, хотя точных попаданий с такой дистанции добиться невозможно. А потом, издержав небогатый свой боезапас, мы убрались на свою сторону, где на пустынной дороге ждали нас повозки с бочками бензина и сменными барабанами осколочных выстрелов.

Пока дядя Сидор с хлопцами заливали в баки «палыво», мы успели набросать кроки с пометками обнаруженных огневых точек. И пошли на второй заход – на сей раз совершенно иным образом построили мы свою тактику.

Трое продолжали старый «танец», а четвёртый…

Иду на бреющем и прямо над батареей зенитных автоматов делаю «свечку». Один из отвлекающих демонстрирует заход сюда же с пологого пикирования. А я в верхней точке опрокидываюсь через спину и направляю нос вертикально вниз. Пикирование начинается с околонулевой скорости при винтах, работающих на торможение. Конечно, машина при этом управляется крайне вяло, поскольку обдув хвоста отсутствует, однако, держится устойчиво – её же за хвост тянет винт. Но на цель наводится, хотя и до отвращения плавно. Четыре двухорудийных залпа осколочными – и какое-то время зенитки целой батареи не обслуживаются. Да, повреждения материальной части невелики, зато среди расчётов практически не осталось не раненных номеров.

На выводе меня плющит перегрузка, но я выползаю почти на брюхе. А на соседнюю батарею заходит Саня точно таким же макаром. Тут ведь важна не столько мощь боеприпасов, сколько точность. Добавлю ещё, что уж совсем прямиком в зенит зенитки, как правило, стрелять не могут. В общем, цели мы обрабатывали вдумчиво, и последовательность заходов согласовывали по радио. Отвлекающие – девчата – тоже подходили близко и укладывали снаряды прицельно – зенитчики были раздёрганы и не успевали ни концентрировать огонь, ни переносить на внезапно возникающие в поле зрения цели.

Почему нам не мешали истребители противника? Дядя Сидор (а у него была рация от радиополукомпаса – не встали эти «аппараты» на наши ястребки) расслышал, что ещё когда мы мчались над рекой, у противника прошло оповещение: «Ахтунг, ахтунг! Саньки ин люфт». Короче, всему, что летает, предписано оставаться на земле.

Когда подошли Ар-2, им никто не мешал бомбить.

А я тянул на свою сторону – передний двигатель встал, за спиной скрежетал редуктор, законцовка левого крыла исчезла, а самолёт почему-то валился вправо и трясся. Но управления слегка слушался и пока не падал. Работала ли рация? Не знаю. Приёма не было. Внизу мелькала земля – я шел на малой высоте, опасаясь перейти в набор высоты.

Вроде, уже должен быть над нашими, но садиться нельзя – лишенную одной из опор машину перевернёт, а меня расплющит между двигателей – их точно посрывает со своих мест. Прыгать – низко. Но все мои терзания благополучно разрешила действительность – второй мотор тоже остановился. А планировать оставалось недолго – крылья слишком маленькие и далеко не целые. Не обдуваемые винтами рули стали «вялыми». И тут я увидел крошечный, заросший осокой ставок – водоём, оставшийся не пересохшим потому, что, скорее всего, местные жители устроили на нём запруду.

Вот к его поверхности я и «притёрся». «Здоровое» крыло сразу потянуло аппарат на себя, отчего вторая плоскость описала дугу и воткнулась в воду, словно нож. Фюзеляж подбросило так, что хвост отломился, привязные ремни больно впились в плечи – сила инерции продолжала тащить машину вперёд, отчего она кувыркнулась на спину, но не прямо, а наискосок. И закачалась на потревоженной её падением мути и грязи.

Впрочем, перспективы длительного плавания мне не грозили – тенденции к погружению проявились ярко и однозначно. Крышка бокового лаза поддалась пинку, но пока я выпутывался из лямок парашюта, успел наглотаться воды, заполнившей кабину. Самое обидное, что, когда я выбрался – ноги уверенно нащупали дно – глубина тут совсем небольшая.

***

– Мазила! – взвилась Шурочка, увидев неудачно положенную «пятисотку». Двойка тебе. Комэск, штурману с четырнадцатой десяток гневных слов за небрежность.

– Не ругайся, радость ты наша, – загудел в эфире густой бас командира бомбардировщиков. – Сейчас причешем фрицев – всё им в щепки разнесём, – пикировщики шли по кругу, словно отрабатывали учебную задачу. Они при очередных заходах меняли высоту и угол пикирования – подбирали условия для поражения узкой цели.

МИГи непосредственного прикрытия уже сцепились с подтягивающимися мессерами, но к Ар-2 не подпустили ни одного. Молчащие зенитные батареи штурманули реактивными снарядами «Чайки» – думаю, матчасти они нанесли непоправимый урон. А наши заторопились до дому – у дяди Сидора палыва и огнеприпасу было ровно на одну заправку нашей четвёрке. Про то, что случилось со мной, никто не знал – рация у меня не работала, а куда я девался – разве за всеми уследишь?

***

Выловили меня парни в форме пограничников. Поскольку из документов имел я только звёзды на крыльях, а одежда моя ни на какую военную форму не была похожа ни в малейшей степени – думаю, ждал меня долгий путь и казённый дом.

Тем не менее, держался я уверенно:

– Товарищ лейтенант. Доложите вверх по команде, где и когда выловили Шурика. В штабе фронта во всём разберутся. А пока распорядитесь, чтобы обломки вытащили, открутили от них всё, что откручивается и поместили в мешки. Мешки – опечатать, бойцов проинструктировать, чтобы не болтали.

– Пожалуй, и я бы не стал брать с собой документы, когда бы на вражескую территорию пошёл, – согласно пробубнил в усы старшина сверхсрочного вида, разложивший на столе бумаги – видимо собирался писать протокол допроса.

– Товарищ лейтенант, – в избу вошел боец. – Номера на машине нет. Вообще ничего нет – одни только звёзды.

Картина маслом – молодой, недавно из училища офицер и опытные служаки, старающиеся его поддержать… или удержать от глупостей. Ну так им с этим юнцом воевать. В смысле – под его командованием.

– Нечипоренко! Лётчика держать под стражей. Абдуллаев – связь с батальоном, – распорядился командир. Он вообще очень такой серьёзный и строгий.

Меня увели. Похоже, ничего, подходящего для содержания подозреваемого в заточении в ближайших окрестностях подыскать не удалось, поэтому конвоир велел мне остановиться на ровном, ничем не примечательном месте.

– Здесь будешь, – сказал он беззлобно и опустился на лавочку в тени плетня, положив винтовку с отомкнутым штыком себе на колени и не выпуская из рук.

Я принялся вылезать из резиновых штанов. Теоретически, намокнув, они должны были сделаться скользкими, но практика настойчиво твердила обратное. Нет, бутсы я снять не забыл. Лямки на лодыжках распустил, пояс расстегнул и снял с плеч бретели. Верхняя часть отвернулась вниз до пояса, но остальное ни в какую не захотело от меня отдираться – промокшие кальсоны доставили воду ко всей поверхности и, полагаю, обеспечили наивысшую степень благоприятствования действию сил поверхностного натяжения.

Я извивался, выполняя почти неприличные телодвижения. Подпрыгивал, просовывал руку между собой и одеждой, тщась разорвать связи молекулярного уровня. Даже сумел освободить половину одной ягодицы.

– Гы, Петро! Чого ты людыни не допоможешь? – раздался голос справа, и откуда-то из-за сарая вышла гарна така молодыця.

– Мне охранять наказано, – отбоярился мой страж, даже ухом не поведя.

– Шурик, – я встал прямо, кивнул по гусарски и даже изобразил щелчок каблуками, никем, впрочем, не услышанный – пятки-то у меня были голыми.

– Ганзя, – улыбнулась женщина в вышитой сорочке и средней длины (выше щиколоток) юбке с передником. – Што? Не можешь сам штанов снять?

Я кивнул, лёг на спину и протянул в сторону своей собеседницы обе ноги. Она ухватилась за распущенные лямки и потянула так, что поволокла меня по земле.

– Стой! – спохватился Петро. – Куда?

– Что за нескромный вопрос, юноша? – произнёс я строгим профессорским тоном. – Мы не намерены выходить из-под вашей юрисдикции, просто сделаем то, что нужно и вернёмся в ваше полное распоряжение.

– Ты из бывших, что ли? – вдруг спохватилась Ганзя.

– Да какой я бывший, если весь тут и сейчас в настоящем, – изобразил я искренне возмущение. – Боец, займите пост правее, а я ухвачусь за столбик скамейки, на которой вы расположились.

Столбик вывернулся, едва моя спасительница как следует потянула. Подошло ещё несколько бойцов, смотревших на нас с некоторой заинтересованностью. Совместными усилиями четырёх человек лямки от нижних концов штанин были оторваны с первой же попытки. Потом, уже вшестером, ребята пытались оторвать мне ноги, против чего я истошно возражал. Наконец, вмешался старшина – под его руководством личный состав «скатал» с меня противоперегрузочный костюм, как… ну, взрослые знают. Имею ввиду противоположное от «накатать».

– Странные у тебя кальсоны, – один из бойцов уставился на мои ноги, плотно обтянутые тонким эластичным трико.

– Циркаческие, – кивнул я согласно, одновременно развешивая на просушку противоперегрузочные штаны.

– На вот глэчик, – Ганзя протянула мне крынку. – Та ни, не у нутрь пихать – молочка попей.

– Семёнов, Гуркало, Дзюба! – пророкотал рядом голос старшины. – С летуна этого глаз не спускать, пылинки сдувать и шоб був у целости и сохранности. Самолёт за ним уже вылэтив.

Понятно. Связались по команде и получили инструкции.

– А вот тут, товарыщу Шурик, шоколад, що бойцы из самолёта добулы. Це ваше! – старшина протянул мне плитку в несколько размокшей упаковке.

– Это вам, Ганзя, – протянул я женщине угощение. – Только ж смотрите, он дюже крепкий, так что ешьте его по частям.

***

Наш неказистый транспортник прибыл часа через два. Сержанты под командованием майора Бойко приняли меня под роспись, загрузили мешки со снятыми с разбитой машины предметами – я не сильно следил за событиями, потому что мне в воротник плакала Мусенька – это она пилотировала наш летающий сундук.

***

Вот и первые повреждения – отверстия от пуль в крыльях и балках. Да, не могла наша напористость сойти безнаказанно. Отсюда – вместо продолжения боевой работы – ремонт. Из трёх вернувшихся со штурмовки самолётов, два имели заметные следы попаданий. К счастью, повреждения «внутренних» органов невелики – кое-что заменяем, где-то прилаживаем латки. Считай – повезло, потому что по стойкости к воздействию огневых средств наши самолёты не выдерживают никакой критики. Их броня – увёртливость. Но зенитчики неохотно принимают в расчёт данное обстоятельство.

– Тебе бы отдохнуть, Шурик! – подошедший Иван Павлович показывает на четверых «бойцов», наряженных в чёрные технические комбинезоны. – А ребята бы пока поработали.

– Резонно, – отвечаю, и знакомлюсь с новенькими. Это моторист, оружейник, специалист по части радио и, самое главное, авиамеханик. Что же, если прибирать нас к рукам будут так же толково, как в это мгновение, то я не слишком сильно возражаю. На подобного рода условиях можно и приручиться. Собственно, мне требуется сохранить за собой всего-навсего одну степень свободы – тактическую. Но, заявлять об это прямо, пока воздержусь.