Текст книги "Завещание мужества"

Автор книги: Семен Гудзенко

Дальний гарнизон (Главы из поэмы)

Глава шестая. Марш в песках

 
Как обманчива пустыня на рассвете!
Отутюжены все складки на буграх,
и раскачивает жаворонков ветер,
как бубенчики на шелковых шнурах.
 
 
И пески лежат – прохладные,
   немые.
Так и хочется побегать босиком!
И, величественно выгибая выи,
из райпо верблюды шествуют шажком.
 
 
Но солдат хороший чуду верит мало —
знает твердо он:
   пичуга отзвенит,
только выкатится из-за перевала
солнце, за ночь поостывшее, в зенит.
Обещает небо жаркую погоду —
разошлись без столкновений облака!
 
 
…Все получено старшинами к походу —
пуд добра идет на каждого стрелка.
 
 
А добро стрелку положено какое?
Трехлинейка,
   котелок,
     противогаз,
да баклажка,
да лопатка под рукою,
да в мешке зеленом суточный запас.
 
 
Шаг упрямый,
шаг тяжелый,
шаг походный.
По колено пыль,
   по пояс пыль,
     по грудь!
К сорока уже по Цельсию сегодня
подскочила обезумевшая ртуть.
 
 
Солнце тоже поднимается все выше —
над холмами,
над песками,
над полком.
 
 
«Трое суток лили ливни», —
   Таня пишет.
Ну, а разве ей напишешь о таком?
Третий месяц эта степь дождей не знала,
третий час пылишь, как проклятый, по ней!..
 
 
Федор Зыков от привала до привала
уставал все безнадежней,
   все сильней.
И казалось парню: ноги прикипели
к раскаленному песку —
   не отодрать!
И хотелось парню, словно на постели,
на бархане хоть немного подремать.
 
 
Старшина шагает рядом:
– Что, рябина,
долу клонишься, качаешься?
– Печет…
– Дай-ка мне твой карабин!
Два карабина
не сотрут мое старшинское плечо!
– Хорошо б сейчас с Папаниным на льдине!
Попрохладней вроде…
– Мудрая мечта!
– Ну, куда тут заховаешься, в пустыне?
Ни травинки, ни былинки, ни черта!
Тень какая от приспущенного стяга
и какая от штыков граненых тень?!
 
 
С теплым чаем алюминьевая фляга
оттянула, как свинцовая, ремень.
Строго-настрого приказано: не трогать
без команды лейтенанта —
   ни глотка!
…Припекает солнце намертво дорогу,
не щадит оно усталого стрелка.
 
 
А чаек во фляге плещется и манит.
Так и просится:
«Хлебни меня, солдат!»
Как неполитый кленочек, парень вянет
и поглядывает изредка назад.
 
 
Дымовой завесой пыль за батальоном:
закружило всех и все заволокло.
То, что было перед выходом зеленым,
просолилось,
   стало в лоск белым-бело!
Гимнастерки задубели на пехоте,
до железа не дотронешься рукой.
 
 
– Не мечтал гулять по этакой погоде!
– Говорят, что заночуем над рекой.
– Может, дождик вдарит, видишь, бродит
   тучка?
– Хорошо бы…—
   разговор ведут бойцы.
…Только скрюченная жухлая колючка,
да белеют вдоль дороги солонцы,
да по чистому уснувшему бархану
черепашьи неглубокие следы,
да на сотню километров ни стакана,
ни глотка тебе, ни капельки воды!
 
 
Шаг упрямый,
шаг тяжелый,
шаг походный.
По колено пыль,
   по пояс пыль,
     по грудь!
До пятидесяти градусов сегодня
поднимается расплавленная ртуть.
 
 
Старослужащие Цельсию не верят,
туркестанцев этой цифрой не возьмешь!
Всю пустыню, если надо, перемерят!
Жаль – без песни, но в песках не запоешь.
 
 
Вот идут они —
   винтовки за спиною, —
рукава по самый локоть закатав,
обожженные не солнцем, а войною
у днепровских или волжских переправ.
 
 
Не такое старослужащие помнят.
– Что вздыхаешь, Зыков?
– Трудно.
– Помолчи!
Обжигала нас война, а в этой домне
Туркестанцу как у тещи на печи!
 
 
Что им солнце беспощадное, валившим
с одного снаряда танки под Москвой?
Что им ветер обжигающий, ходившим
в штыковые на берлинской мостовой?!
 
 
Им легко в колонне двигаться пехотной —
был пожарче от Москвы к Берлину путь!
 
 
…Шаг тяжелый,
шаг упрямый,
шаг походный.
По колено пыль,
   по пояс пыль,
     по грудь!
 
 
В гору пушки выползают на мехтяге,
опустив к земле короткие стволы.
Не торопятся машины-работяги —
но уж тянут, как упрямые волы!
 
 
И, колеса из завала выгребая,
поднатужилась пехота:
– Ну, разок!
– Взяли!
   Разом! —
И машина боевая —
юзом,
   юзом,
     и пошла наискосок!
И умчалась.
Не слышны уже моторы,
только хруст песка —
полка тяжелый шаг.
 
 
…Где-то танки есть
и бронетранспортеры.
Есть полуторки в просторных гаражах!
Где-то – бог войны и чудо-самолеты.
Есть и вещи поновей у нас в тылах.
Но сегодня в одиночестве пехота
отрабатывает пеший марш в песках.
Отрабатывает выдержку и силу
в стороне от кишлаков, колодцев, рек —
там, куда отару редко заносило,
где не частым гостем пеший человек.
 
 
По дороге за колонной туча пыли.
Не заметил замыкающий солдат,
как в зеленом фронтовом автомобиле
генералы из дивизии катят.
 
 
Впереди сидит, плечом к плечу с шофером,
загорелый и обветренный старик.
Он за три десятилетия к просторам
государственной окраины привык.
 
 
Обошел он пять республик и объехал,
азиатское безбрежье пересек.
Гул шагов его хранит в ущельях эхо,
след сапог хранит разбуженный песок.
 
 
Он, как в юности, вынослив, непоседлив,
как на фронте, все спешит увидеть сам.
Он с бойцами по-отечески приветлив,
знает тысячи людей по именам!
 
 
К генералу обратиться можешь смело —
знают люди из полков и кишлаков,
что всегда и до всего в пустыне дело
депутату скотоводов и стрелков.
 
 
Приходи к нему и штатский и военный,
он на месте – даже в полночь приходи.
Как с отцом родным —
   прямой и откровенный
разговор неторопливый заводи.
И выкладывай, какая есть забота.
Если требуется помощь – попроси.
На открытие сельгэс или завода
генерала непременно пригласи.
 
 
Он приедет не для славы и почета,
не в президиуме время проведет.
Обойдет он территорию завода,
будто роту поверяет, не завод!
 
 
Для него всегда законы службы святы:
ищет смысл во всем – не только «внешний вид».
Потому, волнуясь, ждут его комбаты,
услыхав, что он на стрельбища спешит;
потому обеспокоен предколхоза
из соседнего со штабом кишлака;
потому в песках «не нашего» вопроса
нет для старого бойца-большевика!
 
 
Он вернется с заседания горкома:
ждут дехкане депутата своего,
ждет начштаба,
и с утра заждался дома
старый друг,
   что прибыл в отпуск из ПРИВО[2]2
  ПРИВО – Приволжский военный округ.


[Закрыть]
 
 
И полночи вспоминают генералы,
как от кушкинских редутов на Герат
интервентская орава удирала,
удирал английской армии отряд;
как влюбились в край
   (тогда пустой и дюнный)
два солдата из орловской стороны,
как мечтали жить всемирною коммуной
и мечте своей по-сталински верны.
 
 
…Вот он встал.
Усы свисают по-казачьи.
Как у старого учителя – пенсне.
 
 
– Генерал Багров приехал!
– Ух, горячий!
– И подвел же нас курянин! —
Как во сне,
вдруг увидел Федор Зыков генерала.
Дверца хлопнула,
идет к нему Багров:
– Поотстал, солдат? Нестрашно для начала!
– Первый раз иду!
– А может, нездоров?
– Нет, товарищ генерал, я не болею.
Я из Курска. Трудновато мне в песках.
– Понимаю. Хорошо б сюда аллею,
чтобы тень от лип да речка в камышах!
Значит, курский, Зыков, будешь? А района
ты какого?
– Ракитянского.
– Бывал…
 
 
…Генерал с бойцом шагают вдоль колонны.
– Письма пишешь?
– Нынче только отослал.
– Не родителю?
– Убит под Инкерманом…
– Говоришь, под Инкерманом? А отца,
ты скажи мне, Зыков, звали не Иваном?
– Да. Григорьевичем…
– У меня бойца
ракитянского, припомнил, так же звали.
Подкосил его у знамени свинец.
Мы с ним вместе в Черноморье воевали…
Слышишь, Зыков! А тебе он не отец?
– Это ж батя мой!
– Не может быть…
– Отец мне!
– Что же сын его на марше поотстал?
Видно, плохо разобрался ты в наследстве! —
И солдату улыбнулся генерал:
– Помни, Зыков: эти алые погоны
завещал тебе отец.
Учись, сынок!
– Есть, учиться!
 
 
Вдаль уходят батальоны.
И вернулся в строй смущенный паренек,
молча встал он под прославленное знамя
и пошел за ним вперед,
   вперед,
     вперед!
 
 
Старшина тогда сказал:
– Самосознанье! —
Горобцов кивнул:
– Теперь не подведет…
 
 
И живой стоял у парня пред глазами
в плащ-палатке,
   в каске
     батька-фронтовик.
 
 
Как Багров —
   был невысок,
     плечист,
       с усами.
Как Багров, спросил:
Что, малый, не привык?
Трудно, Федя? Я ведь знаю – трудно, Федя!
Завещал тебе отец нелегкий путь.
Но иного нет, сынок, пути к победе!
…По колено пыль,
   по пояс пыль,
     по грудь!
 
 
Полк в дороге от восхода до заката —
с каждым часом тяжелей походный шаг.
И в барханах сапогами отпечатан
не отмеченный картографом большак.
 
 
Вечереет.
И пустыня постепенно
остывает,
   отдувается,
     скрипит,
точно взмыленная лошадь, белой пеной
солонцовые излучины кропит.
 
 
Вечереет.
Перевернута страница.
И пески уже повиты синевой.
И по берегу реки молчит граница.
– Вот и край страны!
– Передний…
– Боевой!
 

Глава десятая. Солдатские будни

 
Легко солдаты служат,
когда сердечно дружат —
читают письма вслух
от матерей из дома,
из школы, из райкома,
от девушек-подруг,
сойдясь под вечер в круг.
 
 
Легко солдаты служат,
когда в свободный час
с хорошей книгой дружат,
хорошему учась,
над каждою страницей
о действующих лицах
толкуют горячась.
 
 
Бывает, что о долге,
о славе спор зайдет.
И вдруг стихи о Волге
прочтет стрелковый взвод.
 
 
И образ сталинградца
все озарит огнем.
И будет взвод стараться
себя увидеть в нем!
 
 
…Не сходит солнце с неба
как днем, лучи разят,
да комары свирепо,
что «мессеры», звенят.
Но у арыка тесно:
лежит, сидит народ,
никто не встанет с места,
в палатку не уйдет.
 
 
Полроты у арыка —
сейчас не стирка там:
свела пехоту книга
к развесистым кустам.
 
 
Жить легче с умной книгой.
– Читай, земляк, читай!
В ней правда о великой
войне за милый край!
 
 
И слушают солдаты,
и мнится молодым
за горным перекатом
чужой фугасный дым.
 
 
– Как быть?
– Как в книге честной!
– Как жить?
– Как Кошевой!
– А если смерть?
– Так с песней!
– А рана?
– Снова в строй!
 
 
О книга!
Друг заветный!
Ты в вещмешке бойца
прошла весь путь победный
до самого конца.
 
 
Твоя большая правда
вела нас за собой.
Читатель твой и автор
ходили вместе в бой.
 
 
…Я видел в Туркестане,
как в предвечерье
полк
над книжными листами
задумчиво умолк.
 
 
Чуть губы шевелились, —
казалось, в страшный зной
в пустыне наклонились
солдаты над Десной,
   над Волгой,
   над Онегой…
 
 
У каждого стрелка
любимая есть книга,
родимая река!
 
 
…А я такую в жизни
еще не сочинил,
чтоб воин Коммунизма
в ней жажду утолил!
 
 
У старшины в каптерке,
в палатке на пригорке,
картинки на стене
из фронтового быта,
чтоб не было забыто,
что было на войне.
 
 
У старшины в каптерке,
где сладок дух махорки
и запах гуталина
от сказочных сапог,
в которых из Берлина
пришел в пустыню полк,
где обмундированье
лежит на стеллаже,
где есть всему названье,
все людям по душе, —
соленую от пота
боец одежку снял:
– Нарядным быть охота!
 
 
Кто чувство это знал?!
 
 
И сразу для героя
нашлись у старшины
отличного покроя
зеленые штаны,
мундир по лучшей моде,
знак гвардии на нем.
 
 
– Устал, герой, в походе?
– Под старость отдохнем, —
ответил Зыков басом.
 
 
В палатке старшины
курянин подпоясан
и с каждой стороны
придирчиво осмотрен,
ревниво обсужден,
как на осеннем смотре,
где скоро будет он.
 
 
…Веселый и опрятный,
спешит в райцентр солдат.
На нем мундир парадный
и пуговки горят,
на нем ремень, уставом
положенный бойцу.
И все на парне бравом
и кстати
   и к лицу!..
 
 
Стучат подковки звонко —
сапожник был мастак!
Заслушалась девчонка,
пошла, замедлив шаг.
А мальчики —
   те следом
бегут вперегонки:
– Гляди, Витюк, на этом
со звоном сапоги!
 
 
И даже два майора
довольны были им,
когда он вдоль забора
ударил строевым.
 
 
До парка недалече —
умерил Зыков пыл,
расправил шире плечи,
пилотку набок сбил.
И, отойдя в сторонку,
к тесовому крыльцу,
достал солдат суконку,
смахнул с кирзы пыльцу —
и в самом лучшем виде
пред публикой предстал.
 
 
Эх, если б это видел
товарищ генерал!
 
 
Сказал бы:
«Что я вижу!
Не узнаю орла!
Ну, подойди-ка ближе.
Как служба? Как дела?
Боишься, Зыков, марша?»
 
 
И Зыков бы сказал:
«Почетна служба наша,
товарищ генерал!
Хотя и трудновата,
да знаем, что нужна!»
 
 
…Но тут мечты солдата
нарушил старшина.
 
 
На старшине медали
за подвиг боевой
и прочие детали
эпохи фронтовой.
 
 
Он в том же направленье
из лагеря спешил.
Он Зыкова волненье
по-братски ощутил.
– Вдвоем повеселее! —
окликнул старшина.
 
 
…Вечерние аллеи.
Темнеет.
Тишина.
 
 
Прошли солдаты парком
солидно три кружка.
Один заметил:
– Жарко!
Другой:
– Хлебнем пивка.
 
 
…Багряного заката
в полнеба полоса.
В запасе у солдата
еще есть полчаса.
 
 
Прошли друзья к витрине,
где «Красная звезда»,
бывает, о пустыне
напишет иногда.
Потом пошли на почту —
и Павел Головко
рассказывал про дочку,
вздыхая глубоко:
– Курносая солдатка!
Ей там не до отца:
все ходит в марш по кладкам
от тына до крыльца…
 
 
На почте описали
друзей,
   жару,
     песок.
 
 
Всем родичам послали
привет на двадцать строк.
И передали милым
поклон от трех взводов.
 
 
Жаль, кончились чернила
и не хватило слов!
 
 
…Легко солдаты служат,
когда сердечно дружат —
читают письма вслух
у старшины в каптерке,
в палатке на пригорке,
сойдясь под вечер в круг;
у старшины в каптерке,
где сладок дух махорки,
картинки на стене
из фронтового быта,
чтоб не было забыто,
что было на войне.
 
 
А на войне, бывало,
идешь,
   идешь,
     идешь.
Ни хаты, ни привала —
болото,
   ветер,
     дождь…
Но приказали – значит
и день
   и ночь
     иди!
И щей не жди горячих —
бой жаркий впереди!
 
 
А на войне дружили
(всегда бы так дружить!)
и дружбой дорожили
(нельзя без дружбы жить!).
И Головко, парторга,
прикрыл в бою дружок.
Под сердцем гимнастерку
дружку свинец прожег…
 
 
А на войне победа
не сразу к нам пришла —
четыре знойных лета
большая битва шла.
Бесстрашно и сурово
дрались фронтовики.
 
 
…Так будет,
   если снова
пойдут на нас враги!
 
 
Остужен жаркий воздух
в кленках,
в карагачах.
И полог в крупных звездах
у сопок на плечах.
 
 
О старшине заходит
беседа у солдат:
– Он прослужил в пехоте
все десять лет подряд.
 
 
– Душевный он.
– Бывалый!
– Толковый человек.
– Толковый? Это мало!
Он, знаешь, лучше всех…
– Он был под Сталинградом
в тот самый важный год!
– С таким я, если надо,
готов в любой поход
пойти без остановки!
– Надежный он у нас…
 
 
…Час самоподготовки —
учебы строгий час.
 

Глава двенадцатая. Говорит пехота

 
Нет, орлы,
пехота не забыла
силу сокрушающего ИЛа,
не забыли мы,
как в час атаки
на прикрытье
выходили ЯКи,
как бомбили,
как долбали гадов,
аж земля
ходила от раскатов;
как в щебенку
превращались доты
после этой творческой работы!
 
 
Нет, друзья,
пехота не забыла,
как прямой наводкой
пушка била,
как входила
в дело корпусная,
как шумела
буря навесная,
как трудились
пушкари на славу,
извергая огненную лаву!
 
 
Нет, герои,
мы не позабыли,
как в завесах
снега или пыли
по таежным трактам,
по шоссейным,
по весенним травам,
по осенним —
танки шли,
ломая оборону,
танки шли
к Хингану или Грону,
танки шли
с границы до границы.
Танки мыли
в Эльбе гусеницы!
 
 
Нет, бойцы,
пехота не забыла,
что связисты —
это тоже сила!
Пол-Европы вымеряв
и Азии,
знаем толк
в бесперебойной связи мы,
понимаем смысл
поддержки с моря,
видим друга верного
в сапере,
помним ход
днестровского парома
и минеров знаем
в годы грома!
 
 
Уважаем нашу медицину —
докторов
и медсестер веселых,
выносивших нас,
взвалив на спину,
врачевавших нас
в сожженных селах!
 
 
И хотя
без лишнего восторга,
признаем
заслуги военторга.
 
 
Ну, а нас,
а матушку-пехоту,
к дальнему привыкшую походу,
и в атаку прямо с ходу,
с места,
при поддержке
мощного оркестра —
музыки военного сезона —
приданного нам дивизиона,
тоже помнят
все друзья по фронту,
уважают
спутники по флоту,
признают
приоритет за нами,
нас, простых,
чеканят на медали.
 
 
Под одно
мы собирались знамя!
Под одним —
врага мы побеждали!
 
 
В армии —
как в боевом ансамбле —
сыграны все трубы и гармони,
сыграны орудия и сабли,
танки вездеходные и кони,
малые саперные лопаты,
и в одном строю с броневиками,
толом начиненные гранаты
и штыки, граненные веками!
 
 
За броней
машины многотонной,
под водой,
высокой и студеной,
в небесах
или в тени орудий —
были наши братья,
наши люди!
 
 
Их дыханьем
были мы согреты,
уходя в разведки
и секреты.
Их поддержке
были благодарны,
атакуя
батальон ударный.
Им спасибо —
их глазам лучистым,
их сердцам открытым и бесстрашным!
Слава понтонерам
и танкистам,
слава боевым артиллеристам —
всем соседям,
всем солдатам нашим!
 
 
…Отслужив сполна четыре года,
рядовым пришел я из похода.
Мне в бою, как честному солдату,
командир полка вручил награду.
 
 
И от имени друзей походных —
от солдат,
   фронтовиков пехотных —
я хочу напомнить тем, которым
мы уже не раз напоминали:
только им нужны
   да их конторам
годы бури,
   крови
     и печали.
 
 
Мой народ
к святой работе призван —
мой народ
на стройках Коммунизма!
 
 
И солдат
чеканят на медали
в память
о походе и победе, —
для того они и побеждали,
чтобы мирно жить на белом свете,
чтобы шире хлебные просторы,
чтобы больше чугуна и стали,
чтоб не мины, а руду саперы
щупом намагниченным искали,
чтоб согласно плану
степи покрывалися лесами.
 
 
…Не смотрите из-за океана
мутными недобрыми глазами!
 
 
Мой народ
на стройках Коммунизма.
Мой народ
его построить призван!
И хранят покой моей державы
от Амура и до Уж-реки
зоркие и чуткие заставы,
сильные и славные полки.
 

ТУРКВО – Москва

1946–1952 гг.

Ташкент, 1 июня

В Голодной степи, которую еще Ленин мечтая озеленить, идут грандиозные работы. Там, впереди, бывшие фронтовики и солдаты-туркестанцы. Вот она, реакция после войны! Читай, Ремарк!.. Подрывники рвут землю на Голодностепском канале, строят Ферганскую ГЭС и другие ГЭС на каналах. Туда зовут добровольцев, предупреждая их, что в степи нелегко. Интересно.

* * *

Все, с кем ни говорю, от генерала до старшины, по-разному, но с гордостью говорят о Кушке и просят разбить миф о ее ужасах. Хотя мне кое-кто и говорил, что сидел на гауптвахте за отказ ехать туда. Это слюнтяи, любители удобств и денег.

Учеба идет всюду. И это чувствуется во всем.

7 июня, казарма

Первую ночь провел в казарме. Вечером после разговора с лейтенантом Чепуриным, ладным, в портупеях, в приспущенных гармоникой сапогах, длинноватым и широкоплечим, ровесником, мало воевавшим, но очень полюбившим воспитывать солдат, прошел по пустым еще казармам. На крыльце одной из них играл на аккордеоне солдат, а вокруг пели. Я решил, что аккордеон – это трофей войны. Нет, оказывается, сержант с 1944 года копил деньги, чтобы приобрести эту музыку. Теперь ночью, когда я вернулся, он еще перебирал лады.

– Что делаете?

– Учусь. Днем времени не хватает.

Его отправили спать. Он урывками учится. Так и старшина Михеев, в каптерке которого я спал, мечтает выучиться на шофера, хотя танки всех мастей водит. Танки и машины, война и мир – вещи разные.

Неожиданно быстро разговорился со старшиной Михеевым и сержантом Аржановым – сибиряками, хорошо повоевавшими. Они о себе подробно рассказали: как нужны их руки дома, как затянулась служба, но… но международное положение не позволяет! И о новобранцах. Пришли новички.

Михеев рассказывает:

– Я до тысяча девятьсот сорок седьмого года не знал, что такое увольнение в город. Все в землянках да в пути. А их как на курорте встречали.

В этом рассказе нет неприязни, есть гордость за путь фронтовика и в то же время понимание того, что армейская жизнь меняется: главное не воевать, а воспитывать.

О себе, уже когда легли, он хорошо рассказал: как приехал домой, как бросил вещи у знакомой и двадцать пять километров шел по болотам, по грудь в воде, шел семь с половиной часов, потому что забыл дорогу. На вечерке в селе (за Омском, вверх по Иртышу) его не узнали – родная сестра не узнала, мать в обморок упала.

И Аржанов говорил, как девушки подросли, как ровесницы стали женщинами и матерями.

Вопрос «жди меня» и сейчас важен для солдат.

Офицер, как учитель, по фамилиям должен знать солдат, сержантов.

Начинается день в батальоне.

Развод на занятия.

– Здравствуйте, товарищи курсанты (солдаты)!

– Здрав желаем, товарищ майор!

И эхо все точно повторяет. Стоят бойцы в панамках, сержанты в пилотках. С медалями, орденами.

С утра, часов с пяти (подъем в 5–6), знакомый стук шагов, команда: «Выше колено!», «Песню!» – и песни, ладные, бодрые, в еще не окрепшей жаре. Утро прохладное.

Занятия по теме «Великая Отечественная война». Четко, грамотно отвечают курсанты. Может быть, мне кажется, но они и лучше нас (в 1941 году) учатся, и четче у них шаг, и сложнее песни. Наверно, кажется.

Строй с песней производит на меня неизгладимое и сентиментально-располагающее впечатление.

* * *

Михеев – очень хозяйственный, глубоко порядочный, и это у него в крови. Так армия укрепляет сильных людей: их «заграница» не могла погубить.

– Посмотрите на соседние казармы – стыд. А мою побелили, крышу саманом сам залатал.

О брате, который бросил жену с детьми и ругает мать:

– Я ему написал, что ты ведь мне теперь за отца и должен учить жизни, а сам что делаешь?

На войне братья Михеевы списались и решили встретиться, но, проехав по параллельным шоссе – Берлинскому и Бреславльскому, разминулись.

Рота выходит на марш.

Напевая, солдаты, чистят, протирают оружие, лопаты.

Потом их строят, комроты объясняет задачу: кто плохо обут, здесь же на земле переобувается, перематывает портянки. Комроты спрашивает:

– Больные есть, освобожденные? Шаг вперед!

Но, как на войне, с первого раза никто не выходит, хотя до построения кое-кто роптал, жаловался. Но вот один за другим выходят несколько человек. Я жду, что выйдет левофланговый, худенький, в больших сапогах. Но он не выходит. Вышли довольно сильные хлопцы: у одного прокол ноги, у другого малярия. Вот это первый шаг слабоволия. Помню, как я заставлял себя не делать этого в походе в 1941 году.

Но вот ряды еще раз сдвоены – и рота выходит.

Марш начался.

Пыльный большак и усыпанная галькой проселочная дорога. Степь и песок, и пшеничные, уже дозревающие массивы. Рота идет повзводно, на привалах заваливаются в кюветы, в ямы, задрав ноги, или садятся в колючие зеленые кустики. Жара. На привале – мне, пожалуй, даже не поверят – старший сержант Алексей Минин достает томик А. С. Пушкина «Драмы» и начинает звонко вслух читать из «Бориса Годунова». Рядом сидят его дружки, старослужащие, им, ходившим на войне по 150 километров, этот марш – орехи. Они улыбаются, слушают.

В каптерке сладковатый запах махорки.

Вывесил на стенку старшина свои ордена и медали.

Вместо пепельницы – гильзы от снарядов, панцирь черепахи – трофей пустыни.

Разговорился с сержантами. Хорошо знают Твардовского. Сержанты воевали; тут и хохол Лавриенко, и тяжеловатый, с Азовского моря, Бедный – поэт, частушечник, образованный. В своем углу, чуть отделившись от курсантов, они читают вслух Чехова и хохочут.

Старшина Михеев великолепно командует ротой, но как солдат уже перезрел – томится без дела, часто спит, просится в отпуск. Такой же Аржанов – писарь роты, воевал. Это нормальная реакция фронтовиков, прослуживших долго, но не считающих военную специальность своею навсегда.

8 июня

В 6.30 урок по вождению танка. На ровной пыльной площади туркмены объезжают скаковых коней. Кони привыкли к танкам. Курсантов учат – плавно, не рвать; регулируя газом, начинать движение. Они ходят по кругу. «Любишь кататься – люби и таночки водить!»

Караульный Крутовский читает «Рудина». Как это ни странно, классическая книга крепче дружна с армейцами, именно дружна – она не выходит из взвода, из роты: Чехов, Пушкин, Тургенев. Новинка прочитывается и, если даже запоминается, вылетает из подразделения, не задерживается.

Опять вел беседу с курсантами. Ребята они хорошие. Говорили о том, что трудно привыкать к военной службе, о том, что девушки не дожидаются. Вот у курсанта В. жена уже вышла за его товарища. Потом вели разговор о том, что есть и хорошие жены, девушки…

На стрельбищах среди увалов, песчаных и лёссовых осыпей и бугров стоят машины. Стук автоматов, звонкие выстрелы из карабинов, которые больно отдают в плечо. Солнце палит невыносимо. Ребята стреляют, повторяют положение о стрельбах и условиях. Почти все увлечены, краснеют промазавшие.

9 июня

Сейчас вернулся из отпуска рыжий курсант Либубер. У него умер отец. Он говорит дневальному:

– На заводе меня так приняли! Отца хорошо похоронили, и памятник хороший.

Было бы странно, если бы было по-другому.

В армии любят веселых и справедливых командиров, понимают острое слово. Взахлеб рассказывали мне сержанты М. Шевцов и В. Бедный – добрые фронтовики – о своем командире полка, который когда-то был старшиной в роте И. Е. Петрова. О его прибаутках и речах на разводе и поверке.

* * *

Ехал на самоходке. Ее вел курсант Лобода. Он волновался, все время говорил:

– Тушуюсь, а теоретически знаю.

Он рвал с места, не мог регулировать газ. Пылища дичайшая – в переднем люке стоит солнечным столбом, как в соборе.

* * *

Дружба у старых солдат – отличная, веселая, подшучивают друг над другом.

* * *

На Украине тактические занятия – отдых: природа какая! А здесь пески – выйдешь, и сразу язык на плечо.

10 июня

Сегодня с утра поверка. Марш со знаменем, стрельба, строевая, устав.

Старшину собирают в отпуск. Старший сержант Шевцов дал ему свой гвардейский значок и орден Славы. У того утеряны. Дают чемодан, идут провожать.

* * *

Когда к Шевцову приходит в гости его старый друг из другой роты, он читает ему что-нибудь из Чехова и заразительно смеется.

Я, как старик, умиляюсь ребятам. Мне будет трудно с ними расставаться – какие они разные, развитые, сильные и веселые.

11 июня

С утра на стрельбищах. Лагерь палаточный, невдалеке от города. Артиллерист – старший лейтенант, который экстерном окончил два курса юридического факультета, вел стрельбу из орудия по «танкам». Это макеты – циновки из камыша на металлическом каркасе и салазках, которые подтягивают на тросе, наматывая его на колесо машины. В пустыне еще не выгорела вся колючка, зеленые кустики, песок, жаворонок висит, восходя вверх и бросаясь вниз… Я смотрел в стереотрубу: как в фотоаппарате – ясно, четко и близко весь пейзаж и мишени. Потом поехали на полигон, где учатся пулеметчики. Почти все танкисты. Брали Берлин. Танки идут, пыля, стреляя из орудий и пулеметов. Носков говорит, что пять лет тому назад они боялись выехать в барханы – их напугали, что в песках от жары умирают в танках.

Танки возвращаются, гремят. Рядом бьют ручные пулеметы. Жаворонок не унимается. Еще стоят столбы пыли после разрывов. Кажется, что война не прекращалась.

Двенадцать верблюдов. Ведет их один старик на ишаке. Саксаул укреплен двумя связками с боков. А рядом танки.

12 июня

Туркменский дождь – пыльные столбы до небес.

Как дети, солдаты несут мне по вечерам альбомы с фотографиями – из дома и уже армейскими. Скуластые братишки, сестры, девушки с косами, курносые.

Просто, не стесняясь, дают кипы писем.

Старшина Сартантаев из Зайсана, татарин, аккуратный, маленький, подтянутый. Он ведает учебными классами. Хочет учиться дальше. Хороший знаток танка.

– Техника идет вперед. Все учатся. Приеду домой, пойду учиться. Мы в армии ставим вопрос о вечерней школе.

Взвод пришел с учения – соль на гимнастерках выступила.

Солнце нехотя сдает пост молоденькой луне, дает наставления, указания.

Крутовский – курсант, 1928 года рождения, из Талды-Кургана. Кончил семь классов, учился 6 месяцев на сапожника, стал мастером, и появились свои ученики. Отличник круглый. Примерный, уважаемый солдат. Учится легко, но привыкать было трудно, да и заинтересованности не было. Занимается прилежно и много, а в первые дни казалось, что не хватает времени. Он сидит рядом, стирает гимнастерку, погоны. Конечно, ребята многие смеются над маленьким лопоухим Крутовским, но он себя в обиду не дает. Машины, старые танки зовет ласково «лайбами» или «гробами с музыкой». Хочет быть офицером.

В армии «заочницами» называет девушек, с которыми переписываются, не зная их.

Крутовский говорит, что он письма девушкам пишет в стихах.

14 июня

Венедикт Бердюгин из Семипалатинска. Его дядя – шофер Павел Тарасович Плоскочев, брат матери, – служил здесь же, в краснознаменной кавалерии в 1928 году, жил в той же казарме. Там, где теперь танковый парк, были конюшни.

Урок по электрооборудованию ведет лейтенант Безукладников. Ясно, что такие предметы расширяют кругозор молодого паренька из села, из захолустья. Электричество идет в танки для запуска, для освещения, поворота башни, для спуска пушки и пулемета, для вентиляции, для связи. Курсанты дремлют, и лейтенант неожиданно командует: «Встать!» Они встают, садятся, и сонливость исчезает.

15 июня

В песках – как в доменной печи.

На саженцах – маленьких, худосочных – привязаны бирки из фанеры с фамилиями солдат, посадивших деревца.

16 июня

В 5 часов заехал генерал. Дорога. Снова с утра стрельба. Пустыня еще не раскалена, поют жаворонки, как в степи. Пахнет травами. Гвардии старший сержант А. Киноти, наводчик В. Лавриков стреляют по танкам прямой наводкой. Попадания отличные. Гремит орудие, облака взрывов заслоняют танки, которые плывут по увалам.

Офицеры бегут к мишеням – они увлечены, веселы. Это энтузиазм бывалых солдат.

В 5–6 часов в пустыне прохладно, в 7–8 начинает припекать, а потом в палатке 50 градусов и выше, как в домне, как в бане.

* * *

Всю ночь в палатках идет обсуждение дневных стрельб. Непосвященному непонятно, что значит: «клюнул снаряд», «стрелял с минусом», «стушевался наводчик».

Танк вел курсант. Он засел в яму, основной водитель прибежал – ему жаль родную машину. Человек с танком, как и весь экипаж между собой, необычно дружны – семья… Лязг гусениц, рев моторов.

* * *

Танки плывут по пескам, покачиваясь, как на волнах, на сыпучих ребристых барханах. Покачиваются и пушки, как хоботы. Песок густой пеленой, как дымовая завеса, застилает всю машину до башни, забивается в люки, во все отверстия.

22 июня

Прибыл в Кушку, которую знал по школьной географии. В долине, зажатой холмами, лежит поселок Кушка, дома – по холмам, холмикам, увалам. Я уже слыхал о всех достопримечательностях – хорошей воде, кресте в честь 300-летия дома Романовых, холодных ночах, ветре-афганце.

Командир части – рыжеватый, худощавый – ходил по саду (возле штаба). Это сад будущего – пока там только саженцы урюка да трава по колено в воде. Урючины посадили в этом году. Здесь же есть участок, буйно заросший карагачем, акацией, вербой, кленом, тополем. Это питомник. Озерцо сделали, в нем купаются солдаты, вода проточная, чистая.

Говорят, Куприн писал здесь «Поединок». Если это не так, то любопытно как народный слух, молва.

23 июня

Был на строевом смотре. Сразу бросается в глаза разница с танковыми подразделениями. Здесь больше простых крестьянских парней. Командир и его замполит чем-то похожи друг на друга, как жена и муж после долгой совместной жизни. Пели «Взвейтесь, соколы!». Маршировали под оркестр, и я чуть не прослезился, когда шли за знаменем, чеканя шаг. Что с нервами? Конечно, у пехоты вид бедный, незащищенный. Пехоте трудней – меньше лоска, достатка, уверенности…

«Гарнизону и рабочим депо крепости Кушка.

Президиум ЦИК Советов ТССР, отмечая боевые заслуги бойцов и рабочих крепости Кушка, с беспримерным геройством отстоявших в период гражданской войны от натиска белогвардейцев крепость Кушка, оказавшуюся в то время, с падением Мары и Байрам-Али, советским островком в тылу у белогвардейцев; не поддавшихся авантюре белогвардейских парламентеров, прибывших в крепость Кушка с целью достигнуть соглашения для извлечения из крепости всего боевого снаряжения; сумевших, имея всего 30 человек гарнизона, с десятком рабочих депо под ближайшим руководством бывшего генерал-майора Востросаблина отбить атаки белогвардейцев на крепость и спасти военные богатства крепости Кушка, впоследствии использованные для снабжения частей Красной Армии всего Закаспийского фронта, награждает гарнизон орденом Трудового Красного Знамени»…

* * *

Казах-минометчик увлеченно рассказывает о стрельбах, о том, как командир его похлопал по плечу и сказал: «Молодец», о том, что командир ему обещал отпуск. У казаха сердитое скуластое лицо, а парень он отличный, милый.