Текст книги "Механическая птица"

Автор книги: Себастьян де Кастелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 27
СПЛАВЫ

Джануча и ее муж ждали меня в коридоре возле мастерской. Нифения – в сопровождении гиены – обежала изобретателей и бросилась ко мне.

– Келлен, ты в порядке? – спросила она. – Я слышала, как вы кричали, а потом…

Она заколебалась – но не так, как делают люди, боясь сказать вам, что подумали, будто вы умерли. Скорее, Нифения была просто немного смущена. Рейчис, взгромоздившийся на подоконник, подтвердил мои опасения.

– Мы все слышали, как ты плакал.

Я машинально поднял руку, чтобы утереть глаза. Разумеется, это лишь усугубило ситуацию.

Отец Крессии шагнул вперед.

– Прости меня, – начал он, затем продолжал, коверкая мое имя. – Магизер Келлен фаль Ке те Джен-теп, не так ли?

– Просто «Келлен» – вполне достаточно.

– Ах да, у вас так принято. Я – кредаро Алтарист те Гассан. Я должен извиниться. Когда я вошел в мастерскую… то, что я увидел, лишило меня присутствия духа. Я слишком бурно отреагировал.

Джануча взяла его за руку.

– Ты отец, Алтарист. Любовь к дочери – не преступление. Тут нечего стыдиться. – Она вздохнула. – Пусть хоть один из нас слушает свое сердце, а не только холодный голос разума.

Алтарист улыбнулся жене, и эта улыбка была наполнена восхищением и обожанием. Я смутился, словно подглядывал за чем-то, что меня не касалось. К счастью, Джануча положила конец моим страданиям.

– Мы слышали, какие требования он тебе предъявил. Очевидно, маги полагают, что эта информация заставит меня действовать опрометчиво. Но они быстро поймут, что меня не так-то легко обмануть.

– Моя жена обладает величайшим умом нашего поколения, – заявил Алтарист. – Она гений, такие рождаются не каждое столетие.

Я сомневался, что гениями нельзя манипулировать или что они не поддаются давлению. Но не стал заострять на этом внимание.

– Если эти дураки верят, что могут заставить изобретателя Гитабрии убить себя, – они воистину безумны, – прибавил Алтарист.

Видимо, он мог продолжать в том же духе довольно долго, но Джануча прервала его.

– Нет, муж мой. Безумцы не смогли бы так тонко и умело манипулировать окружающим миром.

Джануча обернулась ко мне.

– Ты уверен, что владельцы ониксового браслета сдержат слово, если я выполню их требования?

– Ты не можешь… – начал Алтарист, но она снова его прервала.

– Пока мы просто прикидываем возможности и обсуждаем варианты, а уж потом будем решать. Итак? – спросила она меня. – Что ты думаешь об этих твоих магах, Келлен?

Она сформулировала это так, словно подразумевала связь между мной и людьми, напавшими на ее дочь…

– Я не стал бы доверять никому из них, кредара Джануча. Я и раньше говорил с этими магами через обсидиановых червей. Они безжалостны и очень самонадеянны.

Изобретательница постучала себя по виску.

– Самонадеянны… Самонадеянность – это хорошо. Можем ли мы убедить их соблюдать соглашение вместо того, чтобы просто доказывать свою силу? Допустим, ты намекнешь, что отказ от обещания будет выглядеть как слабость?..

Айшек коротко гавкнул. Странный звук для животного, более связанного с кошками, нежели с собаками. Нифения посмотрела на него, лицо ее стало задумчивым.

– Что он сказал? – спросил я.

Алтарист уставился на меня как на безумца.

– Что это животное…

– Айшек говорит, что они хотят механическую птицу, – сообщила Нифения.

Вид у Алтариста был скептичный. Джануча же взволнованно мерила шагами коридор.

– Так-так-так, – пробормотала она.

– Одно из трех условий – уничтожить птицу, – напомнил я.

– Да-да. Они предъявили множество требований, не так ли? Всякая сделка начинается с переговоров. Они высоко задрали ставки: требуют того, что Гитабрия никогда не допустит. Лорды-торговцы запрут меня в камере скорее, чем позволят уничтожить мое творение. И уж тем более – убить себя. Но самое очевидное они не сделали – не потребовали птицу себе.

– Потому что знают, что мы откажемся, – сердито сказал Алтарист.

– Раньше, конечно, отказались бы. Но теперь? Когда моя жизнь поставлена на карту? Ведь я столько еще могла бы сделать для нашей страны. Возможно, они полагают, что я буду в отчаянии и предложу им птицу сама?

Джануча обернулась к нам с Нифенией.

– Возможно ли, что эти маги действительно настолько самонадеянны и верят…

Нифения кивнула.

– Они наверняка верят, что, имея птицу и достаточно времени в запасе, можно использовать магию шелка и железа для ее изучения и собственных разработок.

– Интересно, – сказала Джануча. – Интересно… Это дает нам пищу для размышлений. Материал, с которым можно работать.

Она улыбнулась Нифении.

– Нам повезло, что вы оказались здесь и помогли расставить все по местам.

– Айшек все понял первым, – заметила Нифения и, усмехнувшись, погладила гиену. – Он хорошо сечет в таких вещах.

Отлично. Ее талисман – гений стратегии. Я посмотрел на Рейчиса. Тот сидел на окне, совершенно не интересуясь беседой. А мой деловой партнер-белкокот хорош только в том, чтобы меня кусать и воровать вещи.

Алтарист накрыл ладонью руку Джанучи.

– Ты не можешь говорить такое всерьез. Твое изобретение – гордость нашей страны. Ее будущее!

– Нет, супруг мой. Это приспособление до сих пор не работает как надо. Оно красивое, оно чудесное, но где-то закралась ошибка. Я сто раз пыталась повторить эксперимент – и терпела неудачу, только зря переводя металлы. Еще сотня попыток ничего не изменит. Мои теории ошибочны. Все.

– А теперь ты нелогична, моя любовь, – сказал Алтарист. – Тебе просто нужно больше времени. Твое открытие принесет Гитабрии великую славу. На тысячи лет.

– Увы, проблема не во времени.

Она вынула из кармана механическую птицу и протянула ее нам.

– Ты уже доказал, что умен, магизер Келлен. Сумеешь ли ты понять, где изъян? И что может помешать Гитабрии достичь великой славы на тысячу лет?

Возможно, и понял бы… если б Нифения не успела раньше.

– Дело в металлах, да? – спросила она, внимательно рассматривая устройство птицы. – Даже отбросив вопрос, как вы научили ее действовать самостоятельно, шестерни и пружины не объясняют, как она движется. Вы нанимали магов, чтобы наложить заклятия на каждый механизм и заставить птицу двигаться, летать или петь. Но обычные материалы такого размера не смогли бы удержать на себе заклинание.

Она протянула руку к птице. Джануча осторожно посадила ее на ладонь Нифении.

– Эти сплавы… Я никогда не видела ничего подобного. Я права, здесь пять разных?

Джануча улыбнулся мне.

– Она умна, эта девушка. Обладает… как это называла сервади Завера? Арта превис? Проницательностью?

Нифении же она сказала:

– Отличное качество для изобретателя. Ты могла бы стать моей ученицей.

Нифения просияла.

– Я, уж конечно, не откажусь изучить и перенять некоторые ваши приемы, если вы позволите, кредара Джануча.

Рейчис спрыгнул с окна, приземлившись ко мне на плечо, и обнюхал мое лицо.

– Ничего не говори, – предупредил я его.

– В любом случае, – продолжала изобретательница, – ты права. Механизмы сделаны из альцион мистиве – «изящных сплавов», как вы бы их назвали. Наши предки делали их из редких металлов, которых теперь уже не существует.

Джануча подвела нас к шкафу и открыла дверцу. На каменный пол со стуком посыпались десятки сломанных механических птиц. Их металлические тельца выглядели изношенными. Ржавыми.

– С каждым новым неудачным экспериментом сплавы гибнут, – сказала она.

Алтариста, казалось, обеспокоила откровенность жены. Он встал на колени и принялся осторожно складывать хрупкие механизмы обратно в шкаф.

– Сплавов осталось совсем немного. Они очень редки и никому, кроме изобретателей, не дозволяется ими владеть.

– Это и есть вторая проблема, – сказала Джануча, забирая у Нифении птицу. – Даже если я найду способ исправить ошибки в моих проектах, нам просто не хватит сырья. Не более чем на пару-тройку таких вот птичек.

Она поцеловала крохотную металлическую головку.

– Ты уж точно не станешь причиной войны, моя малышка.

Джануча уже собиралась положить свое творение обратно в карман, когда когти Рейчиса царапнули мое плечо и он прыгнул на птицу.

– Стой! – испуганно крикнул Алтарист, но все уже кончилось. Джануча сжала птицу в ладонях, защищая от Рейчиса. И белкокот лишь царапнул когтями плотную кожу ее камзола.

– Рейчис! Что, черт возьми, ты делаешь? – спросил я. Белкокот не удостоил меня объяснениями и просто вышел из комнаты.

– Полагаю, в нем говорят инстинкты хищника, – сказала Джануча, проводив белкокота взглядом.

– Кредара Джануча, я прошу прощения. Не понимаю, что на него нашло.

– Ничего плохого не случилось, – сказала она, убирая птицу в карман. – Итак, теперь вы понимаете, почему моя работа никому не угрожает. Скажите: стоит ли предлагать этим магам то, чего они втайне желают? И перестанут ли они тогда мучить мою дочь?

– Ни лорды-торговцы, ни тайная полиция не позволят этого, – заметил Алтарист. – Но также они не потерпят убийство ребенка. И не допустят, чтобы кто-то шантажировал нас, желая получить то, что мы не хотим продавать.

– Простите меня, кредаро, – начала Нифения. – Не обижайтесь, но неужели ваше правительство и впрямь развяжет войну из-за убийства одной девушки?

Оба изобретателя замолчали, словно вопрос Нифении направил их мысли в иное русло. К каким-то политическим делам, о которых мы ничего не знали.

– Мой муж прав, – наконец сказала Джануча. – Наш народ – торговцы, а не солдаты. Но также мы матери и отцы. – Она помрачнела. – В тот миг, когда моя дочь умрет, Гитабрия начнет войну.

Глава 28
ИЗУКРАШЕННАЯ КАРТА

Ладно. Это не так уж сложно. Компания магов-заговорщиков, сидевших за тысячу километров отсюда, медленно убивала Крессию. Мне всего-то и надо – найти их, убить и сломать ониксовый браслет, контролирующий обсидианового червя. Ах да! И желательно сделать это до того, как девушка погибнет и две страны начнут воевать.

Легче легкого. У тебя все получится.

Нет, не получится. И где, черт возьми, Фериус?

Я искал наставницу больше часа и наконец обнаружил на каменной веранде с видом на ущелье. Она стояла спиной ко мне. В руке тонкая кисть. На плече – Рейчис. Фериус смотрела на мольберт.

– Ты рисуешь? – недоверчиво спросил я. Никто из парочки не удостоил меня взглядом.

– Тс-с, – прошипел Рейчис. – Мы заняты.

Тут можно в полной мере ощутить, что я хорошенько вляпался. Если даже тот факт, что меня затыкает белкокот, – не самое плохое, что сегодня произошло.

Я проигнорировал Рейчиса и обратился к Фериус.

– Я не могу удалить обсидианового червя из глаза Крессии, – сообщил я ей. – Тот, кто контролирует его, угрожает…

– Дай-ка угадаю, – перебила она. – Те маги джен-теп сделают с девушкой ужасные вещи, если ты не сделаешь столь же ужасные вещи с изобретательницей. А тем временем лорды Гитабрии придумывают способы еще больше усугубить ситуацию.

Вот что я ненавижу в Фериус Перфекс. Сперва она съедает тебе мозг, рассказывая, что надо быть добрее к другим людям. А потом делает вид, что эти самые люди вообще ничего не значат.

Фериус опустила кисть в баночку с краской.

– Ты просил Сюзи найти этих магов?

– Она не может. Черные нити появляются, только когда червь активен. Едва ли Крессия переживет еще одну атаку.

– Угу. А гитабрийцы тогда объявят войну. – Фериус вздохнула, не прекращая малевать кистью. – Иногда мне кажется, что мир полон решимости уничтожить себя. Мне назло.

– Что мы будем делать?

Я подошел к мольберту, желая узнать, что же такое может быть важнее убийства и войны. Рейчис посмотрел на меня так, будто это его работу я так нагло прервал. Фериус нанесла на поверхность игральной карты еще несколько мазков.

Карта была прикреплена к мольберту небольшими деревянными прищепками. Из-за спины Фериус я не мог разглядеть ее целиком, но видел кайму по краям, переливающуюся богатыми оттенками синего – от насыщенной лазури до индиго. Эффект был почти гипнотическим.

Сделав еще несколько мазков, Фериус отложила кисть и вытащила из кармана другую. Эта была еще меньше, размером с зубочистку, с крохотными щетинками из коротко обрезанного конского волоса.

Она подошла к плоским каменным перилам веранды, где выстроились оставшиеся баночки с краской, и открыла черную. Рейчису пришлось немного поерзать, чтобы не свалиться с плеча.

Обмакнув крошку-кисть в банку, Фериус повернулась к мольберту. Ее мазки были стремительными, краска поблескивала на нижнем крае карты, когда аргоси выводила слова, но я не мог четко из разглядеть.

– Зачем ты рисуешь новый дискорданс? – спросил я.

– Моя чуйка подсказывает, что маленькая металлическая птица – не самая главная опасность.

Она сделала шаг назад, рассматривая свою работу.

– Ну, так… Вчерне и на скорую руку, но мама всегда говорила, что тщеславие – это цепь, которая ограничивает правду иллюзией.

Я так и эдак повертел в голове эту мысль. Раньше я не задумывался, что и у Фериус есть мать.

– Покажи мне, – сказал я.

Она отодвинулась в сторону, демонстрируя карту, – и у меня перехватило дыхание. Линии были плавными, текучими, невероятно изящными. Нарисованная на карте фигура не казалась красивой, но техника исполнения неизменно притягивала внимание. Тонко выписанные инструменты, тени и полутени, небо на заднем плане, переливающееся оттенками золотого и розового… Даже одежда казалась настоящей. Текстура ткани была выписана с большим искусством. Все было четко видно до мельчайших деталей – до медных пуговиц и латунной пряжки на поясе.

Название карты гласило: «Творец».

– Ты думаешь, дискорданс – это сама Джануча?

Фериус кивнула, все еще придирчиво созерцая свою работу.

– И это ты называешь «вчерне и на скорою руку»?

– Что, так плохо? Я могла бы начать заново, но…

– Ты используешь слишком много синего цвета, если интересно мое мнение, – сказал Рейчис с видом эксперта.

– С ума сошла? – сказал я Фериус. – Это же произведение искусства! Никогда не видел такой красоты.

И тогда случилось нечто очень странное. Фериус Перфекс – странница-аргоси, картежница и хвастунья – покраснела.

– Да ничего особенного…

Прежде чем я смог прокомментировать это странное поведение, она взяла карту за края, подула на нее и протянула мне.

– И что с ней делать?

– Ступай к мосту Игральных Костей. В северной части есть заведение, открытое круглосуточно. Поиграй там, а когда заметишь аргоси – незаметно передай карту.

– И как я узнаю аргоси?

Фериус приподняла одну бровь.

– Ты столько времени болтался с мной и до сих пор не можешь опознать аргоси?

– Вообще-то, ты – единственная аргоси, с кем я знаком. Ну, кроме Рози, и у вас двоих нет ничего общего. И я ничего не знаю об этой парочке из трактира скитальцев. Но они действуют и ведут себя не так, как ты.

Это, казалось, рассердило ее.

– Тогда просто стой там, пока аргоси сам тебя не найдет.

– А что насчет Крессии? – требовательно спросил я. – Если она умрет…

– Если у аргоси есть информация о тех магах, он даст тебе карту взамен.

– А если нет?

– Тогда это место провалится в ад.

Она сунула карту мне в руку. Краски уже высохли, но казались теплыми на ощупь. Фериус выглядела усталой. Вымотанной. Я вдруг понял, что она еще отнюдь не оправилась от ран, полученных в пустыне.

– Малыш, здесь много всего такого, чего мы не понимаем. Я не могу и разбираться с этим, и одновременно искать того, кто разнесет по миру то, что мы узнали. Если дело кончится пшиком… Мм… Просто возьми карту, ладно?

На самом деле это был не приказ и не указание. Скорее уж… просьба. А я ни разу не видел, чтобы во время наших путешествий Фериус просила хоть что-нибудь хоть у кого-нибудь.

– Хорошо, – сказал я. Сунул карту в карман рубашки и надел шляпу. – Пошли, Рейчис. Поиграем в азартные игры.

Глава 29
МОСТ ИГРАЛЬНЫХ КОСТЕЙ

Мы пришли к мосту Игральных Костей ранним вечером. Тут и выяснилось, что азартные игры – далеко не единственное здешнее развлечение. Мы с Рейчисом проходили мимо музыкантов, мимо актеров, играющих непристойные пьесы. На некоторых было крайне мало одежды. В городе джен-теп за такое просто-напросто арестовали бы… Рейчис поглядел на все это и решил, что люди еще уродливее, когда они голые.

Все здесь было ярким и пестрым. Изящные фонари висели на столбах на всем протяжении моста, отражаясь от металлических дисков, вправленных в мост, – и казалось: ты идешь по звездам. Толпы гуляк шатались туда-сюда, танцевали, флиртовали и развлекались кто как умел. Порой прохожие кидали монетку-другую нищим или бродячим артистам. Те жонглировали, глотали огонь или тешили публику рискованными трюками с оружием.

Один старик жонглировал монетами. Он подбрасывал их в воздух одну за другой. Монеты вращались, их становилось все больше, и ни одна не упала. Перехватив мой взгляд, старик улыбнулся и прищурился. Он перестал жонглировать, и монеты упали ему на ладонь. Что-то в его взгляде тревожило меня.

– Хой, кастрадази! – окликнул он, когда мы с Рейчисом уже почти прошли мимо. Я оглянулся и увидел, что он смотрит нам вслед.

– Я не говорю на гитабрийском, – извинился я, прибавив шагу.

– Кастрадази! Хой кастрадази! – повторил он.

Я сделал еще несколько шагов и почувствовал, как его рука сжала мою. Я резко обернулся, смерив его угрожающим взглядом. Старика это не впечатлило.

– Смотри и учись, как надо! – Рейчис выпучил глаза и разинул пасть; с его клыков стекали капли слюны.

– Кастрадази, – снова повторил нищий. По-видимому, даже Рейчис не слишком-то его напугал.

– Я не говорю на вашем языке, – сказал я по-дароменски, – и не знаю, что это за слово…

Подождите-ка! А где я его слышал?

Да, точно: в тюрьме, когда Завера отобрала у меня монету. Тогда она и произнесла то слово…

– Кастрадази, – сказал я вслух.

– Зия, зия! Кастрадази, – закивал оборванец.

Он был худым, как палка, но его коричневые балахонистые одежды выглядели чистыми. И, похоже, он не страдал от всяких болезней, которые часто преследуют бездомных и нищих. Между тем он, кажется, очень хотел что-то от меня получить.

– Я не могу вам помочь, – сказал я, разводя руками и демонстрируя, что у меня нет желаемого. – Никаких кастрадази.

В ответ он сложил руки на груди и уставился на меня недоверчивым взглядом.

– Послушай, – сказал я, – у меня была кастрадази, но сейчас уже нет. Безумная девка из тайной полиции отобрала ее. Потом, правда, вернула, но ее тут же ухватила Джануча, и… И зачем я тебе все это объясняю по-дароменски, когда ясно, что ты не понимаешь?

Человек огляделся, словно желая увериться, что никто на нас не смотрит, а потом потеребил складки своего балахона. Он вытащил маленькую монету, серебристую с одной стороны и черную с другой, украшенную символами замка и ключа. Точно такую, какую отобрала у меня сперва Завера, а потом Джануча. Старик зажал ее между пальцами и продемонстрировал мне.

– Кастрадази.

Я начал злиться. Едва ли этот тип был аргоси, значит, он не мог помочь мне найти магов, мучающих Крессию.

– Послушайте, клянусь вам, у меня их нет…

Человек размахивал монетой у меня перед носом, выводя ею в воздухе что-то вроде восьмерок, и все время пытался перехватить мой взгляд. Внезапно он остановился и прижал монету к морде Рейчиса – к его левой щеке, если быть точным.

– Кастрадази, – сказал он уверенно.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, о чем он толкует. Порой я забываю, что белкокоты – неисправимые воры.

– Рейчис? – спокойно спросил я. – Может, ты только притворился, будто пытаешься выхватить у Джанучи механическую птицу? А на самом деле использовал отвлекающий маневр и запустил лапу ей в карман?

– Что? Конечно же нет. Ты меня знаешь, Келлен. Я очень честный. Просто до отвращения.

Я, не моргая, смотрел белкокоту в глаза. Почему-то от этого он всегда тушуется. Рейчис отнекивался еще секунды три, а потом захихикал.

– Ладно-ладно. – Он вынул из пасти маленькую черно-серебряную монету. – Я видел, как та двуногая с ней играется. А потом этот парень, Алтарист, спросил, откуда монета, и она сказала, что взяла ее у тебя. Я решил: будет справедливо, если я ее заберу.

– И когда же ты собирался мне ее вернуть, а?

Он отвернул морду.

– Вернешь? – Я снова уставился на Рейчиса и смотрел на него до тех пор, пока он не уронил монету в мою ладонь.

– Кастрадази, – с облегчением сказал человек в балахоне и положил руку мне на плечо.

– Ты хочешь мою монету?

– Мою монету, – вякнул Рейчис.

До сих пор эта вещица не принесла мне ничего, кроме неприятностей. Я уже собирался отдать ее, когда голос за спиной проговорил:

– Кастрадази – не то, что хочет этот болван. Он думает, что кастрадази – ты.

Даже человек в балахоне подпрыгнул.

– Аргоси, – пробормотал он. Его голос выдавал скорее раздражение, чем тревогу.

Я обернулся и оказался лицом к лицу со стариком, который был в приюте скитальцев и отдал Фериус карту с механической птицей. Теперь вместо грубой дорожной одежды он носил длинный парчовый плащ с синей отделкой и шелковую рубашку со сложной вышивкой, какие я видел на гитабрийских лордах, прогуливающихся по мосту.

– Это маскировка? – спросил я, озираясь.

– Почему? Ты меня не узнал?

– Узнал, но…

– Тогда, видимо, это не маскировка. Идьот.

Уже во второй раз старик меня так называл. Я был уверен, что он имел в виду: «идиот». Рейчис усмехнулся.

– Хех. Идьот. Мне это нравится. Идьот.

– Даррел, не дразни мальчика, – крикнул женский голос. На противоположной стороне моста стояла женщина, которую я тоже видел в трактире. Она облокотилась на перила, глядя в ущелье. На ней был длинный черный плащ, расшитый серебряными листьями, а под ним – зеленое платье с плиссированной юбкой. Элегантно уложенные волосы напоминали прически богатых гитабрийских дам.

Даррел, услышав ее упрек, поглядел на меня.

– Энна вечно жалеет маленьких бродяжек. Семейная черта. Я вижу, ты уже познакомился с Савиром.

Человек в балахоне покачал головой.

– Кастрадази Савиром.

– Да какая разница? – парировал старик. – Не возьму в толк, зачем гитабрийцы непременно вставляют название своей профессии перед именем.

– По крайней мере он не требует, чтобы его называли «идущим по пути Странствующего Чертополоха», – заметил я.

– Тут он тебя подловил, Даррел, – сказала женщина, по-прежнему глядя на ущелье.

– Слушай, просто следи, чтобы не появилась тайная полиция, и позволь мне заниматься своим делом, Энна. – Старик обернулся ко мне. – «Кастрадази» означает «танцующий с монетами», если до тебя еще не дошло.

– Даррел!

Он перевел взгляд на женщину у перил.

– Что, будем препираться всю ночь? Или ты все-таки приглядишь за тайной полицией? И на этот раз нас, может быть, не арестуют.

Человек в балахоне – Савир – посмотрел на меня.

– Аргоси, – сказал он.

– Аргоси, – ответил я.

Он засмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Если вы, двое комиков, закончили, – сказал Даррел, – надеюсь, мы с этим разберемся.

– Разберемся с чем? – спросил я. – И что значит «танцующий с монетами»?

Савир, который до сих пор терпеливо ждал своей очереди, решил, что настало время возобновить наш разговор, состоящий из одного слова.

– Кастрадази, – затянул он и снова подбросил монету в воздух. Монета вращалась в воздухе несколько секунд, прежде чем упасть обратно на ладонь.

– Его монета – это сотокастра, – объяснил Даррел. И постучал по моей руке. – Как и твоя.

– Ты дал мне ее возле трактира, – заметил я. – Зачем?

– Разумеется, затем, чтобы в конце концов ты оказался здесь.

– Здесь?

Он вздохнул.

– Пески и печаль, дайте мне силы. Здесь. На этом мосту. В этом городе. В эту ночь. – Он указал на Савира. – Встретился с ним.

– Я пришел сюда, потому что Фериус… Подожди! Там, в трактире, когда вы играли в карты, ты велел Фериус отправить меня сюда сегодня вечером?

Даррел одарил меня улыбкой. Такой, которую вы изображаете, когда нужно выразить некие чувства… ну, полностью противоположные тем, какие обычно сопровождаются улыбкой.

– Ты гений, парень. Теперь мы можем заняться делом?

– Хорошо. – Я потянулся к карману, за картой Фериус.

Даррел схватил меня за запястье и сильно сжал его.

– Не здесь, идьот. И не сейчас.

Я попытался выдернуть руку, но хватка у старика была железная. Рейчис рыкнул на него. Энна (видимо, это ее имя) подошла и положила ладонь на плечо Даррела.

– Не торопи бедного мальчика. Посмотри ему в глаза. Он несет на плечах все бремя мира.

Она осторожно выдернула мою руку из пальцев старика и посмотрела мне в глаза.

– Они пока что не станут убивать девушку, Келлен.

– Откуда ты знаешь?

– Пытки нужны не только для причинения боли. Это делают и затем, чтобы внушить страх. Они пытаются напугать мать девочки и заставить ее отдать то, что им нужно.

– Но тогда… Наверное, мы должны найти их первыми?

– Доверься нам, – сказала Энна, сжимая мою руку. – Ты здесь не просто так.

Даррел посмотрел на человека в балахоне, который внимательно наблюдал за нами.

– Савир хочет увидеть, как ты управляешься с монетой. Заставь ее танцевать.

Я понятия не имел, что это значит, но повиновался. Монета взлетела в воздух, но не задержалась там так же долго, как у Савира. Танцующий-с-монетами покачал головой.

– Дази, – сказал он.

По-видимому, теперь наш разговор сократился до половины слова.

Он зажал монету в пальцах и постучал ею по лбу, потом по груди и, наконец, по моей руке.

– Кастра дази.

– Он говорит: чтобы танцевать, ты должен использовать свой ум, свое сердце и свои руки.

– Как?

– Откуда мне знать? Я аргоси, а не какой-то старый нищий, который бродит повсюду, изрекая непонятные философские сентенции и называя монеты священными артефактами.

Если принять во внимание то, что я знал об аргоси, его заявление выглядело очень забавно. Даже Рейчис ухмыльнулся.

– Хех. Глупый аргоси.

Даррел взял у меня монету. Я думал: он покажет, как заставить ее летать. Но, взмыв в воздух, монета просто упала – так же как и у Заверы.

– У меня нет этих навыков. Не знаю точно, как оно работает, но, похоже, некоторые люди обладают особым прикосновением. Они могут разбудить дух, который живет внутри металла.

Он вернул монету мне.

– Ты заставляешь ее танцевать и, когда это происходит, можешь использовать ее свойства.

– Какие свойства?

– Зависит от монеты. Есть куча разных. Сотокастра – вот, как эта, – открывает замки. Орокастра помогает найти воду или золото.

Он кивнул человеку в балахоне.

– Савир – кастрадази. Прежде кастрадази были народными героями. Но несколько лет назад лорды-торговцы решили, что они всего лишь обманщики и воры. И натравили на них тайную полицию. Теперь их осталось немного. А монет – и того меньше.

Алтарист что-то говорил о металлах, необходимых для создания птицы. И о том, что лишь изобретатели имеют право ими владеть…

Я помахал монетой.

– Это оно. То, что Джануча использовала для своих экспериментов.

– Не исключено, – сказал Даррел. – Но если ты хочешь узнать наверняка, то лучше докажи Савиру, что умеешь обращаться с этой чертовой штуковиной.

Старик в балахоне, казалось, понимал больше, чем хотел показать. Он жестом велел мне наблюдать, а потом принялся снова и снова подкидывать монету. Сперва я пялился на ее кульбиты в воздухе. Наблюдал, как она зависает на секунду, на две, на три… А потом я понял, что смотрю не туда. Нужно было обратить внимание на то, каким образом старик ее подбрасывает. Савир положил монету на большой палец, слегка повернул все запястье, прежде чем отправить ее в полет, – скорее, по кривой, нежели прямо вверх. Он поймал монету и жестом предложил мне попробовать.

Что ж… Маг из меня так себе. Но зато я наловчился творить магические жесты. И дело не только в настойчивости и долгой практике; для меня это всегда было своего рода искусством. Мне нравился этот танец пальцев, рисующих в воздухе наисложнейшие узоры. Да, на самом деле – очень похоже на танцы.

Я не стал копировать движения Савира, а просто позволил рукам двигаться – чувствовать форму монеты, ее вес, ощущать, как она катится по моей ладони…

Отлично! Теперь мы как следует познакомились. Поглядим, сможем ли мы станцевать.

На этот раз, когда я подкинул монетку, она немного повисела в воздухе, покачиваясь, и лишь потом медленно полетела вниз. Савир схватил меня за запястье и подставил мою ладонь под монету. И падение прекратилось: монета зависла над ладонью, поворачиваясь вокруг своей оси, точно подвешенная на веревочке.

– Кастрадази… – сказал Савир негромко и восхищенно.

В тот день, когда родители погасили мои татуировки, я потерял всякую надежду стать магом. Я полагал, что навык творить магические жесты – единственное, в чем я действительно был хорош, – пропадет впустую. Теперь же, хотя тут была всего лишь монетка, плавающая в паре сантиметров над моей ладонью, я почувствовал себя на удивление хорошо. Так, как не чувствовал уже очень, очень долгое время.

– Хорошо, – сказал Рейчис, склонив голову набок и наблюдая за мной. – Я хочу получить свою монету назад.

Человек в балахоне накрыл мою ладонь своей, обхватив пальцами мою кисть и изобразив нечто вроде рукопожатия. А потом заговорил с Даррелом на гитабрийском.

– Он хочет, чтобы ты солгал ему, – перевел аргоси.

– Как?

– Как угодно. Тебя не учили врать, парень?

Ну, на самом деле я довольно много узнал об этом от людей из моего клана.

– Джен-теп привезли семь форм магии на этот континент, – изрек я с уверенным видом.

Даррел ухмыльнулся. Савир просто смотрел на меня. Моя рука – в том месте, где между нашими ладонями была зажата монета, – вдруг начала зудеть. Ощущение становилась все сильнее и сильнее, пока не сделалось почти невыносимым. Я попытался убрать руку, но старик не позволил мне. Вместо этого он что-то проговорил, обращаясь к Даррелу.

– Теперь скажи правду.

– Что? Почему бы…

Я не мог больше терпеть боль.

– Мы украли Оазисы у медеков. Мы отняли у них магию и притворились, будто она наша.

Боль исчезла мгновенно, словно ее никогда и не было.

– Сотокастра, – сказал Савир.

– Сото означает «открывать» и «говорить правду», – объяснил Даррел. – В руках обычного человека эта монета – просто мертвый кусочек металла. Но кастрадази может использовать ее, чтобы вскрыть замок или понять, лжет ли его собеседник.

Он фыркнул – словно бы немного снисходительно.

– Конечно, аргоси может это проделать и без всякой монеты.

– И сколько таких еще существует? – спросил я.

– Если верить старым историям кастрадази, прежде была двадцать одна священная монета. Но уже много лет кастрадзи – вне закона, и тебе повезет, если найдешь танцующего с монетами, владеющего более чем одной-двумя.

Человек в балахоне снова заговорил, и Даррел нахмурился.

– Что он сказал? – спросил я.

– Что искусство скоро исчезнет. Говорит: он стар и ненадолго задержится в этом мире.

– Не может ли он кого-нибудь научить?

– Дазигензия, – сказал старик, еще сильнее сжав мою руку.

– Танцу не учат, – перевел Даррел. – Его надо раскрыть в себе.

Покосившись на Савира, он добавил:

– Это, кстати, чепуха.