Текст книги "Непобежденный"
Автор книги: Саймон Скэрроу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 13
Катон почувствовал, как ему сдавило грудь, будто его ребра обвило железной полосой. Он с безразличным выражением лица смотрел на человека, который был любовником его жены. На мгновение он позволил себе усомниться. Может же быть, что есть два человека с совершенно одинаковым именем. Но беспокойное поведение пришедшего выдавало его. Он лишь мгновение смог смотреть в глаза Катону и тут же отвел взгляд, его пальцы нервно дергались, и он убрал руки за спину, стараясь стоять прямо, с развернутыми плечами.
Макрона удивила такая реакция пришедшего, и он попытался поглядеть в глаза Катону. Но тот смотрел на трибуна неотрывно.
– Трибун Крист… – начал Катон настолько спокойно, насколько мог. Его сердце колотилось, ярость, которая накатывала на него волнами с тех пор, как он узнал об измене Юлии, захлестнула его будто шторм. Его одолевало мучительное желание выхватить меч и порубить трибуна на куски. Но долгие годы службы приучили его хранить внешнее спокойствие и справляться с эмоциями, бушующими внутри. Прокашлявшись, чтобы собраться с силами, он заговорил снова:
– Трибун Крист, ты выглядишь обеспокоенным. Что с тобой?
Крист прикусил нижнюю губу, пытаясь справиться с шоком и страхом.
– Я, это, командир, я не ожидал, что когорте назначат нового командира, да, командир. Вот и все.
– Не совсем, – сказал Катон, медленно подходя к трибуну и останавливаясь на расстоянии в длину меча от него. Снова оглядел трибуна. Тот забеспокоился еще сильнее. Насладившись его мучениями, Катон снова заговорил: – Мне доложили, что тебя не было в лагере, когда я прибыл, чтобы принять командование. Почему так случилось?
– Я был в Тарраконе, командир.
– По какому именно делу?
– Покупал художественные принадлежности, командир. На форуме.
– Художественные принадлежности? – переспросил Макрон, наклоняясь вперед и опираясь на стол волосатыми руками. – На кой черт, можно спросить?
Крист поглядел на центуриона, но ничего не сказал по поводу того, что его допрашивает младший по званию.
– До того как стать трибуном, я занимался искусствами. У меня всегда была привязанность к такого рода делам, но я не мог выручить за это достаточно денег, чтобы прожить прилично. Мой отец дружил с другом одного из советников императора, и тот слегка дернул за ниточки, чтобы мне дали место трибуна при штабе. Это дало мне возможность жить самостоятельно. Но я не бросил свои занятия. До тех пор пока когорту не отправили в Тарракон.
Макрон изумленно поглядел на него и медленно покачал головой.
– Вот только этого нам не хватало, отправляясь в бой…
Крист снова выпрямился.
– Я тренировался вместе с когортой.
– Возможно, но когда мы отправляемся на бой с Искербелом и его бунтовщиками, мне было бы спокойнее знать, что сражающийся рядом со мной думает не о том, как написать портрет врага, а о том, как ему меч в брюхо воткнуть.
– Я не художник. Я же сказал, я предметы изготавливаю.
– Предметы?
Крист слегка дернулся.
– Экипажи на самом деле. Это моя страсть. Я составляю схемы и изобретаю новые.
– Экипажи… держите меня.
Макрон раздраженно фыркнул.
– Командир, думаю, нам лучше оставить его в Тарраконе, когда мы выступим. Нам от него ни черта толка не будет.
Столь вежливое предложение наконец заставило трибуна среагировать.
– Секундочку, центурион. Я трибун, и ты будешь обращаться ко мне с уважением, подобающим в разговоре со старшим по званию.
– Я буду уважать тех старших по званию, командир, которые заслужат мое уважение. Остальным я буду лишь подчиняться.
Макрон снова повернулся к Катону.
– Командир, так что ты с ним намереваешься делать?
Катон едва слушал этот обмен любезностями. Сейчас он пытался понять, как же Юлия смогла воспылать чувствами к столь посредственному человеку, который ныне стоял перед ним. Потом он заметил, что трибун стоит с приоткрытым ртом, когда не разговаривает, будто немного слабоумный. Как же Юлия могла полюбить этого мужчину? Как она оказалась готова променять Катона на этого дурачка? Иногда она говорила, что она не ровня Катону в плане интеллекта и что она ему не нужна. Катон всегда возражал, говоря, что это неправда, хотя иногда и сам так думал. Возможно, Юлия со временем решила, что ей нужен мужчина, который больше будет в ней нуждаться, чем она в нем…
Осознав смысл сказанного Макроном, Катон покачал головой.
– Он отправляется с нами. Нам нужен каждый, кто умеет держать в руках оружие. Даже творческие личности. Раз ты у нас адепт стилоса и таблички, трибун Крист, то возглавишь штаб. Все будут докладывать тебе, а ты будешь докладывать мне. Запасы провизии, потери личного состава, все, что в это входит. Это понятно?
Крист поглядел на Катона, расчетливо, будто пытаясь понять, знает ли его новый командир о его интрижке с его женой. Катон встретил этот взгляд с равнодушным выражением лица, и трибун первым отвел глаза.
– Да, командир. Так точно.
– Хорошо.
Катон указал на вход в палатку.
– Можешь подождать снаружи, пока опцион Метелл вернется из Тарракона. Я послал его реквизировать повозки и припасы. Когда он вернется, проведешь инвентаризацию. На марше твоей обязанностью будет пополнять припасы при каждой возможности. Не хочу, чтобы припасы закончились, когда мы окажемся на территории, контролируемой врагом, и их пополнение будет затруднено. Делай свою работу, и я изо всех сил постараюсь забыть тот факт, что из тебя воин не лучше, чем из моей покойной жены.
Глаза Криста слегка расширились при упоминании о Юлии, но он отдал честь и вышел из палатки. Катон глядел на колышущийся клапан, пока тот не замер. Сделал глубокий вдох и медленно устало выдохнул, успокаивая себя.
– Он тебе совсем не понравился, – заметил Макрон. – И не только потому, что он нам обуза. Какова же причина?
Катон холодно поглядел на Макрона.
– Он хлыщ. Ему делать нечего в армии. Но я дам ему шанс доказать свое мужество. Если ему суждено умереть, то пусть хоть это сделает как мужчина.
Он сказал это несколько резче, чем собирался, в его словах были вся та боль и ненависть, которые ощущал Катон по отношению к Кристу и своей неверной жене. Макрон слегка приподнял брови, удивленно.
– Пойдет. Каковы бы ни были причины, по которым ты решил его взять, решать тебе. Спорить не стану.
– Будь добр.
Катон зевнул и потянулся, разводя руки в стороны и сжимая кулаки, чтобы снять напряжение. Придя в норму, он заговорил снова:
– Если не считать трибуна, что думаешь по поводу остальных командиров?
Макрон ненадолго задумался.
– По-разному. Секунд, Плацин и Муса выглядят надежными. У Порцина есть желание, но ужасно не хватает опыта и уверенности. За ним надо будет приглядывать. Что же до Петиллия… он явно влюблен в себя. И дает волю этой любви, когда рядом нет женщины, чтобы любить его. Я таких уже встречал.
Макрон снова задумался.
– Я могу и ошибаться. Очень скоро мы все узнаем. А еще остается это дерьмо, Пульхр. Честно говоря, я бы с ним куда-нибудь прогулялся, так, чтобы он с той прогулки не вернулся. Но теперь получилось так, что остальные знают о том, что между нами есть прошлые дела, и не надо быть Сократом, чтобы понять, что за его исчезновением кроется нечто дурное. Я бы назвал это правосудием, но у Вителлия наверняка будет иное мнение. А если Вителлий все это затеял, чтобы так или иначе от нас избавиться, то не стоит самим давать ему повод.
Катон не удержался и грустно усмехнулся.
– Во имя богов, Макрон, ты все сразу сказал! Я бы и сам лучше не смог. Хотел бы я, чтобы у нас был выбор командиров получше, но у этих будет шанс доказать, что они достойны своего звания прежде, чем все это кончится. Или умереть, пытаясь сделать это.
Он снова сел.
– Я устал. Лучше всего нам немного отдохнуть, прежде чем мы отправимся. Скажи секретарям, чтобы принесли нам матрасы и одеяла. А еще еды и вина.
– Есть, командир, – ответил Макрон, подымаясь, и оставил Катона в палатке в одиночестве.
Катон сложил руки на столе и наклонился, положив на них голову. На мгновение закрыл глаза и тут же ощутил непреодолимое желание позволить себе погрузиться в глубокий сон. Но прежде, чем это случилось, в его сознание ворвался образ Криста, обнимающего Юлию. Почему она предала его? Почему выбрала Криста? Что Крист мог дать Юлии такое, чего не мог дать ей он сам? Он всегда желал лишь заботиться о ней, так, чтобы ей самой хотелось встретить с ним старость. И всегда был уверен, что Юлия чувствует то же самое. Его разрывало между любовью и ненавистью к ней, терзало горе от того, что она умерла.
К Кристу он испытывал лишь ненависть, острую, будто нож в животе. И сам не мог понять, почему он не согласился с предложением Макрона оставить Криста в городе. Этот человек бесполезен. Мягкотелый, дурацки выглядящий. Ему нет места в армии, отправляющейся на войну. Что ж, ему придется страдать вместе с Катоном и остальными, когда они двинутся по прокаленным солнцем равнинам провинции. А когда дело дойдет до боя, ему придется проливать кровь вместе с ними. Почему он должен жить, когда Катон, Макрон и остальные обречены умереть? Он больше других заслужил смерть за преступление, то, что любил Юлию и что она его любила. Вот где истина, понял Катон. Он решил оставить Криста при себе, чтобы наказать его.
Вот они, муки ревности, понял Катон. Зенон вряд ли испытал бы гордость за него. Похоже, он и не эпикуреец и не стоик, в конечном счете. Человек, как и все остальные, несмотря на всю свою учебу и заявления о приверженности философской традиции. Он оказался слаб и презирал себя за это.
Болела голова, и Катон снова закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. И мгновенно уснул. Когда Макрон вошел в палатку с матрасами и одеялами, он уже храпел. Остановившись рядом, Макрон тепло улыбнулся, а затем положил ношу на землю. Раскатав матрасы, он положил одно одеяло для себя, а затем аккуратно накрыл другим плечи Катона и легонько тронул друга за плечо.
– Спи, парень. Очень скоро тебе понадобятся все твои силы. А нам всем понадобится, чтобы ты был в наилучшей форме… так что спи.
«Опцион Метелл поработал отлично», – подумал Катон, проверяя обоз в тусклом предрассветном свете. Солнце еще не взошло над едва различимой линией горизонта, над морем, лишь тонкая розовая полоска отделяла темно-серое море от неба. Мулы, хорошо откормленные, крепкие на вид, телеги массивные, аккуратно загруженные большими амфорами, мешками с зерном и вялеными свиными окороками. «Достаточно, чтобы прокормить когорту в течение десяти дней», – прикинул Катон. Если они смогут пополнить запасы, то смогут и продержаться на руднике до прихода Вителлия с основной частью войска. «В предположении, что рудник можно оборонять», – мысленно сказал себе Катон. А это они узнают лишь тогда, когда достигнут Аргентия.
Удовлетворенно кивнув, он решительно пошел к голове обоза, где его ожидали Метелл и те, кого назначили погонщиками. Немного в стороне стояли центурион Пульхр и трибун Крист, опасливо поглядывая на него.
– Отлично, опцион. Уверен, тебе не пришлось слишком сильно шуметь, чтобы получить все это.
Метелл ухмыльнулся.
– О, командир, никаких проблем вовсе. После того как я пару человек лбами стукнул, чтобы остальных воодушевить. Они стали покорны, как ягнята, желая лишь исполнить свой патриотический долг, храни их боги.
– Ха! – воскликнул Катон, ухмыляясь в ответ, и его лицо тут же стало серьезным. – Центурион Пульхр будет командовать обозом, но если он сделает что-то, что заставит тебя и твоих людей жаловаться, доложишь мне или центуриону Макрону, – тихо сказал он. – Понял?
– Есть, командир. А, это, что насчет трибуна?
– Его? – переспросил Катон, с кислым видом поглядев на Криста. – Проследи, чтобы он не мешался и правильно вел свои записи.
– Есть, командир.
Метелл и Катон отдали друг другу честь, и Катон пошел вдоль колонны гвардейцев, выстроившихся вдоль главного прохода лагеря. Помимо овальных щитов и копий у них были лишь плащи в скатках да фляги на ремнях через плечо. По обе стороны от прохода стояли пустые палатки, перед которыми небольшими кучками лежали личные вещи и запасная одежда. Все это должны были собрать и отвезти в гарнизонный склад Тарракона. Как доложил Макрон, по этому поводу немало ворчали. Гвардейцы не особо верили в честность ауксилариев, составляющих гарнизон. «И, вероятно, не без оснований», – подумал Катон. Часть имущества наверняка «потеряют» по дороге из лагеря в город.
Палатки, как и сам лагерь, оставались на месте, их займет одна из когорт, которые еще в пути. Обычно палатки сворачивали и складывали на телеги, а лагерь сносили, перед тем как отряд отправлялся в путь. Но на это не было времени. Да и смысла не было, учитывая, что это избавит следующую когорту от нескольких часов тяжелой работы. «По этому поводу тоже ворчали», – с улыбкой подумал Катон. Какому воину понравится потеть, зная, что другой воспользуется плодами его труда.
В голове когорты возвышались шесть штандартов центурий. На них был лишь один знак отличия – за победу, которую гвардейцы одержали в Британии вместе с легионерами. «Интересно, – подумал Катон, – доживут ли они до того момента, когда увидят еще одну награду, за участие в разгроме бунтовщиков в окрестностях Астурики». Сбоку от колонны расположился небольшой конный отряд под командованием опциона Метелла. Гвардецы держали лошадей под уздцы, и скакуны приподняли мягкие носы, нетерпеливо подергивая ушами. Один из конных держал в поводу запасную лошадь, для префекта. Макрон и остальные пять центурионов тихо разговаривали, стоя между штандартами и открытыми воротами лагеря. Немного в стороне от них стоял Цимбер. У него был совершенно несчастный вид. Увидев префекта, центурионы стали по стойке «смирно» и отдали честь.
– Все готово, командир? – спросил Макрон.
– Да. Можете присоединиться к вашим отрядам.
Пятеро центурионов быстро пошли вдоль колонны с жезлами из лозы в руках, а Катон сел в седло. Макрон кивнул опциону, командующему отрядом, в который отобрали лучших наездников.
– Разведотряд! – рявкнул Метелл. – По коням!
Под аккомпанемент конского ржания гвардейцы устроились в седлах и взяли поводья. Потом все стихло, и Катон оглядел колонну от начала и до конца. Пять сотен воинов. Все, что смогли выделить, чтобы защитить рудник в Аргентии, спасти обоз со слитками и не дать бунту перерасти в полноценное восстание. За лагерным валом, над морем, запылало восходящее солнце, будто огромный пожар вдали. Катон поднял руку.
– Вторая когорта преторианской гвардии… вперед!
Он опустил руку, в сторону ворот, и тронул пятками бока коня. Лошадь пошла шагом, следом за ней двинулся Макрон, и гвардейцы затопали ногами, выходя из лагеря на дорогу, петлявшую меж холмов, верхушки которых восходящее солнце окрасило в розовый цвет. Дорогу, ведущую в глубь провинции.
Глава 14
Небольшая колонна гвардейцев уверенно шагала по дороге, минуя холмы и подымаясь на плато, в четырех дневных переходах от Тарракона. Они шли мимо роскошных ферм, оливковых рощ, полей пшеницы и виноградников. Шли через леса, где росли дубы и сосны, с вожделением поглядывая на мелькающих тут и там кабанов и оленей. Но времени остановиться и поохотиться не было. Центурионы и опционы подгоняли гвардейцев, воздух наполнял топот ног и грохот колес. Поднималась пыль, длинным шлейфом развеваясь позади колонны, там, где ехали телеги обоза. Поначалу все шли в хорошем настроении, все болтали и шутили, а иногда и запевали песню, которую с удовольствием подхватывали, если ее слова были достаточно непристойны. Макрон постоянно старался поддержать в людях бодрость, шагая во главе первой центурии. Как старший центурион когорты он должен был являть собой пример для всех остальных, посему он часто пел, от души, хоть и не всегда в тон.
Немного впереди пеших двигался конный отряд, во главе которого ехал Катон. Небрежно покачиваясь в седле, он глядел по сторонам, иногда позволяя своим мыслям унестись вдаль. Но в первую очередь он раздумывал о том, что ожидает их в горных районах вокруг Астурики, там, где располагаются рудники. Главной целью было достичь рудника как можно быстрее, но в результате им придется дольше удерживать его до прибытия Вителлия с основными силами. Катон мысленно поставил себя на место Искербела. Как только враг узнает о колонне гвардейцев, бунтовщики наверняка постараются напасть на римлян и уничтожить их. Слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать. Уничтожение элитного отряда римской армии принесет Искербелу немалую славу. Люди с большей охотой встанут под его знамена, чтобы воевать с империей, чье правление многие местные считают жестким и безжалостным.
Катон не считал себя вправе осуждать их за это. Рим взваливал все новые тяготы на плечи тех, кого завоевал. Даже если им удавалось избежать реквизиции земель, присоединяемых к немалому имперскому имуществу, вполне могло случиться, что поблизости устроят поселение для ветеранов. Отставные легионеры обычно не питали особого уважения к земле, собственности и женщинам своих соседей, коренных жителей. Что хуже – они прекрасно знали, что император простит им любые проступки, кроме самых тяжких. Так что у них имелась возможность безнаказанно притеснять местных жителей. И это не было единственной проблемой жизни под ярмом Рима. Приходилось иметь дело с алчными сборщиками налогов и заимодавцами, которые часто шли следом, готовые одолжить золота и серебра на уплату налогов, но под грабительскую лихву. Те, кто не мог расплатиться с долгами, обрекали себя на еще худшую нищету, крах и рабство. Именно такую цену часто платили те, кто жил за пределами процветающих городов и селений империи.
«От римского правления многие приобретают, но еще большее количество людей теряет», – подумал Катон. Временами он даже задумывался о том, насколько морально служить в армии, чьей основной задачей была защита такой империи. Но взамен Рим предоставлял порядок, процветание и мир. Катон своими глазами видел альтернативу этому порядку. Он вспомнил дикарские обычаи друидов и их фанатичных последователей, бесконечные войны племен и родовую месть среди кельтов, населяющих Британию. Так жить нельзя. В таких условиях не зародятся философия, литература, скульптура и изящные искусства, а все это было важно, хотя бы для Катона, если не для основной массы воинов, вместе с которыми он служил. Для них ремесло воина было самоцелью. Стилем жизни, который они не подвергали сомнению и за пределами которого они ничего не видели.
Время от времени его мысли обращались к Юлии и Кристу. Он все еще тосковал по ней, но это чувство было окрашено болью от ее измены. Болью, которая каждый раз вспыхивала с новой силой, когда он видел трибуна Криста или хотя бы вспоминал о нем. Так зачем же он взял его с собой? В надежде, что враги его убьют, избавив Катона от необходимости самому исполнить отмщение? Может, это гордыня. Может, он хотел убедить себя в том, что он лучше, чем этот человек, и что Юлия ошиблась. Но она уже никогда не сможет признаться ему в этом.
– Гордость… – пробормотал Катон, с горечью качая головой. – Долбаная гордость.
Каждый день колонна проходила по двадцать пять миль, и лишь затем Катон позволял гвардейцам остановиться на ночлег. Летнее солнце нещадно жгло их, они шли, щурясь от яркого света, и потели так, что струйки пота текли по их лицам, будто ручьи, прокладывая путь по слою пыли, оседающему на коже. Командиры установили режим строгой экономии воды, гвардейцам дозволялось пить не больше глотка за каждую милю пути. При каждой возможности Катон старался устроить стоянку поблизости от города или селения, где можно было запастись едой и водой. Центурии расходились по обе стороны от дороги, и гвардейцы, положив оружие, плюхались на реденькую траву. Телеги загоняли в середину стоянки, где погонщики останавливали мулов, а затем изнуренным гвардейцам выдавали вечерний паек. Затем Крист во главе конного отряда отправлялся к ближайшему селению, чтобы купить припасы и оставить их у дороги, так, чтобы на следующее утро их погрузили на телеги, когда колонна до них доберется. Если селение было достаточно близко, он отправлялся туда вместе с обозом. До мест, охваченных восстанием, было еще достаточно далеко, поэтому Катон решил, что не обязательно каждый раз разбивать походный лагерь, хватит и часовых. Когда на холмы опускалась ночь, все вокруг оглашалось пронзительным треском цикад, который становился все более громким, вдруг обрываясь лишь для того, чтобы начаться снова.
Катону и Макрону, привыкшим за время службы в Британии к более прохладному и влажному климату, поначалу было очень тяжело переносить жару, однако вечера здесь радовали приятной прохладой, а разводить костры не было нужды.
На пятую ночь, когда Катон сел, скрестив ноги и привалившись спиной к камню и глядя на угольки небольшого костра, к нему подошел Макрон. Положив жезл из лозы, центурион развязал ремешок под подбородком, а затем снял шлем и подшлемник.
– Вот так-то лучше! – сказал он, повертев головой и усаживаясь напротив Катона. – Первая стража стоит, остальные ребята устраиваются спать.
Катон кивнул, глянув на темные силуэты меж деревьев по обе стороны от дороги. Некоторые еще сидели и разговаривали, но обычного для походного лагеря шума не было. Виной тому высокий темп марша.
– Сколько сегодня выбившихся из строя?
Макрон достал из сумки на боку восковую табличку и наклонился к углям, чтобы прочитать написанное. Принялся шевелить губами, складывая числа.
– Восемь павших. Буквально. От жары. Пришлось погрузить их на телеги. Вчера было двенадцать, позавчера – всего пятеро. Учитывая, что мы ускорили темп, не слишком плохо. Но потом все втянутся, и их снова станет меньше.
«Совершенно верно, – подумал Катон. – Непривычные к длительным маршам хуже всего чувствуют себя в начале, но потом привыкают».
– Похоже, нашим друзьям-гвардейцам не хватает хорошей тренировки.
– Тогда они попали в нужное место и к нужным людям, – ответил Макрон, закрывая таблички и убирая в сумку. Достал кусок вяленого мяса, оторвал зубами небольшую полоску и принялся жевать. Катон дождался, пока он проглотит, и заговорил снова:
– Что о них скажешь?
Макрон почесал засаленные волосы, раздумывая.
– Тренировка и дисциплина хорошие. Как и боевой дух. Они твердо верят в то, что они лучшие воины во всей армии. Конечно, имеют на это право, учитывая, что их отбирали из легионов в награду за отвагу в бою и хорошую службу. Даже те, кого сразу назначили в гвардию, отбирались за рост и силу. Так что им следует быть хорошими воинами.
– Но…
Макрон улыбнулся.
– Но я все равно предпочел бы ребят из Второго легиона Августа, по-любому. Без постоянного участия в боях, в сложных условиях, так, как мы воевали на границе, даже лучшие со временем теряют кондиции.
– Точно.
– В любом случае, у всех их будет шанс доказать, чего они стоят, и очень скоро.
Макрон оторвал еще одну полоску соленой говядины и яростно задвигал челюстями, чтобы размягчить мясо, высушенное до состояния кожаного ремня.
– Похоже, наш друг Цимбер не очень-то рвется увидеться с бунтовщиками. Всякий раз, как на него ни посмотрю, у него такой вид, будто он только что лизнул ссанины с крапивки.
– Стоит ли винить его за это? Его родной город разграбили бунтовщики, а потом, когда он уже думал, что он в безопасности, его заставили идти в бой.
– Будь я на его месте, я бы вернулся домой и хорошенько накостылял бунтовщикам.
– Да уж, точно, – с улыбкой сказал Катон. – А что насчет командиров? Я тоже на них поглядываю, но ты что скажешь?
– Ветераны хороши, сам знаешь. Особенно Секунд. Бывалый парень, сразу видно. Остальные тоже знают свое дело и умеют добиваться того же от своих подчиненных. В их центуриях редко бывают отстающие. По большей части они из центурии Порцина.
Макрон прищелкнул языком.
– Вот у него тяжелое дело. Тренировки не хватает, едва держит темп наравне со своими. Не удивлюсь, если завтра увижу его на телеге вместе с другими отставшими.
– Я тоже, – ответил Катон, задумываясь. – Если он не придет в норму, и поскорее, придется назначить его командиром обоза, а Пульхра поставить во главе пятой центурии.
Макрон надул щеки.
– Думаешь, стоит? Командуя обозом, он нам ничего плохого просто не сможет сделать, но если у него на уме что-то скверное, он это с легкостью сделает, имея под командой восемьдесят гвардейцев.
– Он с нами в одной лодке. Если будем держаться друг за друга, может, и выберемся живыми из этого дела. Даже Пульхр должен это понимать. Но пока что он останется там, где и был. А мы приглядим за Порцином. Если он не начнет справляться, придется разжаловать его в обоз.
– Пойдет.
Катон протянул руку за флягой и сделал изрядный глоток. Вода была теплой и не слишком-то освежала. Он закрыл флягу затычкой.
– А что насчет Петиллия?
– О, вот это настоящая загадка. Расхаживает с таким видом, будто он лицедей из театра. Аккуратно стрижет бороду, укладывает волосы, и если бы я не смотрел на него все время, то решил бы, что он подводит глаза, чтобы они казались побольше.
– Правда? – ошеломленно спросил Катон. – Не может такого быть. Ни один нормальный воин не станет такого человека слушаться.
– Нормальный – возможно, насчет гвардейцев не скажу. В конце концов, они всякого дерьма насмотрелись, ошиваясь вокруг дворца императора, какого нормальный воин за всю свою жизнь не увидит. Думаю, они к такому привыкли. В любом случае, он популярен среди своих парней. Он им нравится.
– Юпитер создал центурионов не для того, Макрон, чтобы они нравились. Он создал их грубыми и агрессивными, готовыми ради дисциплины пустить в ход жезл при любом удобном случае. Их должны уважать, да. Но любить? Когда ситуация становится безнадежной, любовь может стать делом опасным.
Макрон сморщил лоб.
– Типа чего?
– Сам не знаю. Кто знает, какие игры замыслили боги, отправляя нас сюда? Я просто хочу сказать, что не слишком здорово, когда центурион нравится своим подчиненным.
Катон подобрал камешек и бросил его в середину костра. Угли взорвались крохотным облачком искр.
– В любом случае, Петиллий крут, как и его парни. Сам настоял, чтобы нести свое снаряжение, – продолжил Макрон. – Надеюсь, что, когда придет время, он покажет умение управляться с мечом, а не желание сохранить красивые черты лица. Никогда ведь не знаешь, как скажется ужасный шрам на лице на твоей популярности у знатных дам в Риме.
Он сказал это совершенно спокойно, безо всякого намерения оскорбить, понял Катон, но все равно непроизвольно поднял руку к лицу, касаясь протянувшегося через бровь и щеку шрама. Могло ли это отвратить от него Юлию? До сих пор он не думал о шраме как об уродстве. Возможно, так и есть. Возможно, Юлия предпочла неиспорченное лицо Криста. И Катон прокашлялся с тихим рычанием.
– А что насчет трибуна?
Макрон слизнул с зубов остатки мяса, собрал во рту слюны и сплюнул в сторону.
– Он не воин. И уж точно не командир. Слишком тихий. Пока что справляется с тем, чтобы закупать у местных припасы, но я не доверю ему командовать людьми в бою. Лучше бы он остался в Риме, рисовать картинки своих чудесных экипажей. Не понимаю, зачем вообще Вителлий потащил его в этот поход.
– Да, я тоже об этом думал.
Для Катона единственной разумной причиной присутствия Криста было то, что Вителлий знал о его связи с Юлией, решив таким способом его мучить. И он не простит этого легату. Подняв взгляд, он увидел, что Макрон с интересом смотрит на него.
– Что?
– Мне стоит что-то узнать насчет Криста?
– Что ты имеешь в виду?
– Есть ли какая-то причина тому, что он отправился с нами? В противном случае, я не вижу в этом никакого смысла, учитывая, что мы вполне могли оставить его в Тарраконе.
Катон помолчал.
– Крист прикомандирован к когорте. Я решил, что следует дать ему шанс пойти в бой вместе с остальными, – безразлично сказал он.
Макрон с сомнением поглядел на него.
– И ничего более?
– Да.
Центурион мгновение недоуменно глядел на него и пожал плечами.
– Как скажешь.
Повисла неловкая тишина, а затем Макрон заговорил снова:
– Ты в порядке, парень? Последние пару дней ты витал где-то совсем далеко. Потерялся внутри себя.
– Я в порядке. Благодарю тебя, центурион Макрон.
Протянув руки, Катон взял плащ и накрылся, ложась на землю.
– Теперь, если не возражаешь, я посплю. И тебе стоит поспать побольше, пока есть возможность. Доброй ночи.
Макрон удивленно поглядел на него, изумившись столь очевидному обману. Но он уже давно привык к перепадам настроения у Катона и знал, когда лучше оставить друга в покое.
– Пойдет. Доброй ночи, командир.
* * *
Когорта миновала военное поселение Цезаравгусту и холмы за ним, и теперь гвардейцы вышли на сухие равнины земель кельтиберских племен. Белые туники покрылись красноватой пылью, а кожа – грязью из смеси пыли и пота. Лишь остановившись у реки, они смогли привести в порядок себя и снаряжение, но к концу следующего дня все снова стало грязным. Как и предполагали Катон с Макроном, воины все больше привыкали к тяготам похода, и отстающих можно было пересчитать по пальцам. Немногие, постарше возрастом и недостаточно тренированые, которые уже не могли двигаться дальше, остались в военном поселении, чтобы дождаться основного отряда, возглавляемого Вителлием. Даже центурион Порцин остался в строю, упорно ведя вперед свою центурию, несмотря на пузыри на ногах, которые вскоре лопнули и превратились в кровавые мозоли.
Здесь жило куда меньше людей, лишь изредка на пути когорты встречались фермы, обитатели которых едва сводили концы с концами, в местности, где летом немилосердно жгло солнце, а зимой случались морозы. В тех поселениях, через которые проходили гвардейцы, большую часть дня царила тишина, их обитатели прятались от жары в тени и прохладе домов. Даже козы сбивались в кучу, укрываясь от солнца в тени деревьев, мулы же, привязанные к кольям, были вынуждены стоически терпеть жару и мух.
После полудня, в пятнадцатый день после их выхода из Тарракона, Катон, как обычно, ехал верхом немного впереди пешей колонны. В безоблачном небе сияло солнце, горизонт дрожал, будто небо и землю разделяла тонкая серебристая полоска воды. Гвардейцы топотали следом, грохоча подбитыми гвоздями подошвами калиг по твердой почве, гремели окованные железом колеса, поскрипывали тележные оси, по мере того как телеги перекатывались по неровной дороге. И тут Катон увидел впереди темное пятно, едва различимое в дымке. Прикрыв глаза рукой от солнца, он разглядел силуэты идущих людей, по обе стороны от которых ехало по нескольку всадников. Следом ехали четыре большие повозки. Катон с тревогой подумал, не сообщат ли им путешественники что-нибудь о бунтовщиках. До окрестностей Астурики, где располагались рудники, было еще больше ста миль, но вполне возможно, что восставшие совершают набеги на достаточное расстояние.
