Текст книги "Церемония жизни"

Автор книги: Саяка Мурата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Время большой звезды

Одна маленькая девочка вместе со своим папой переехала в маленький городишко, затерянный в глухой провинции очень далекой страны. Как объяснил ей папа, так нужно для его работы, поэтому теперь они будут жить в этом городе сами по себе.

– Эта страна не совсем обычная, – предупредил он дочь. – Люди здесь никогда не спят.

– Чем же они занимаются по ночам?

– Ночей здесь не наступает, хотя и делается темно. Поэтому ты можешь гулять по улицам в любое время суток.

Услышав это, девочка очень обрадовалась. Вот здорово! В обычной стране гулять, когда за окном темно, позволено только взрослым. Значит, она уже подросла?

– И у меня даже не будут слипаться глаза?

– Ветер с песчаных скал приносит волшебную пыль, благодаря которой спать больше нет никакой нужды…

Жизнь в этом городе и правда текла очень странно. С восходом солнца, едва небо окрашивалось голубым, все начинали хмуриться. «Большая Звезда пришла!» – вздыхали горожане и спешили укрыться в своих жилищах. А как только опять темнело – наступало Время Маленьких Звезд, и город вновь оживал. На взгляд его обитателей, Большая Звезда подбиралась к ним нестерпимо близко, палила слишком жарко и сияла чересчур ослепительно. А уж во время Маленьких Звезд по всему городу работали кондитерские лавки и магазины игрушек, в которых было вечно полно детей.

Как и говорил папа, спать здесь совсем не хотелось, сколько бы суток или месяцев ни прошло. И девочка стала чаще гулять во время Большой Звезды, когда народу на улицах было совсем чуть-чуть. Кондитерские с игрушечными до самого заката пустовали, но девочке больше нравилось, когда они залиты солнечными лучами.

В один из таких дней девочка встретила в парке мальчика. Он сидел на скамейке и читал книгу.

– Разве у тебя не болят глаза от Большой Звезды? – спросила она.

– Ни капельки! – ответил мальчик. – Лично мне это время нравится больше всего. Весь город белый, так и светится изнутри. Только взгляни!

Девочка оглянулась – и действительно увидела, что белое сияние Большой Звезды отражается от всего, что ни есть вокруг: от скамейки и детской горки, от дороги и домов…

– Вот и у меня не болят! – призналась девочка. – Там, откуда я приехала, все живут при таком ярком свете самой обычной жизнью.

– О! Так ты из другой страны? Круто! Значит, тебе там удавалось поспать?

– Ну еще бы!

– Вот это да… И каково это? На что похоже?

– Я тебя научу. Это просто! Закрой глаза, чуть-чуть подожди – и тогда все случится само. Ты сможешь увидеть самые разные сны!

Девочка с мальчиком сели на скамейке бок о бок и закрыли глаза. Но сколько ни ждали зажмурившись, никому из них так и не удалось провалиться в мир сновидений.

– Наверно, тебе нужно потренироваться, – сказала девочка. – Давай уедем из этого города куда-нибудь далеко. И тогда все получится!

Мальчик озадаченно сдвинул брови.

– Разве ты не знаешь? Кто однажды посетил этот город, не заснет больше нигде и никогда!

Девочка пришла в ужас.

– Если волшебная пыль коснулась тебя, от ее колдовства уже не избавишься, – продолжал он. – Взрослые говорят, что не спать – это очень удобно. Но меня всегда тянуло хотя бы разок испытать, что такое сон…

От этих слов девочка расплакалась. Мальчик не знал, как утешить ее, но она сказала:

– Когда мы вырастем, давай попробуем вместе потерять сознание.

– А это как?

– Это похоже на сон. Но нам придется очень сильно чему-нибудь удивиться. Чтобы мы оба отключились одновременно.

– Я понял, – кивнул мальчик. – Попробуем как-нибудь.

И подарил ей один из белых цветов, что росли в том парке.

Вот было бы здорово потерять сознание вместе с ним, думала девочка, но все равно продолжала плакать. А Большая Звезда все сияла белыми лучами, будто подсвечивая их изнутри.

2016

Паппи

– Сегодня моя очередь, но… покормишь его за меня? – шепнула мне Юки.

Наша классная навесила на нее дежурство после уроков.

– Не вопрос! – сразу же согласилась я.

– Вот спасибо! – Юки облегченно вздохнула. – А я прибегу, как только освобожусь…

Юки очень ответственная. И своей очереди c кормежкой не пропускала еще никогда. Это я постоянно прошу меня подменить – то у меня урок по фортепьяно, то мама просит помочь, то еще что-нибудь. Так что я была очень рада отблагодарить ее хоть разок. И сразу после уроков полезла на гору, что вздымалась сразу за нашей школой.

Там, на заднем склоне горы, притулилась старая хижина, где и обитал наш с Юки питомец. Для которого я припасла в портфеле аж три сэндвича от школьного ланча.

Паппи ждал угощения доверчиво и терпеливо.

– Прости меня, Паппи! Проголодался?

Он медленно повернулся ко мне – и сквозь треснувшие очки уставился на сэндвичи в моих руках.

Откуда появился Паппи, я не знаю. Но однажды Юки сказала мне:

– Знаешь, Мидзухó… У меня есть секретный питомец. Я поселила его на Лысой горе и потихоньку подкармливаю. Хочешь, покажу?

Мое сердце затрепетало. Юки по жизни молчунья, почти никогда не рассказывает о себе. От всех прочих моих одноклассниц отличается тем, что живет в каком-то своем, особенном мире и на все происходящее в школе смотрит как будто со стороны. Но лично мне – хотя об этом никто не знает! – она понравилась с первой же нашей встречи.

Значит, самая крутая девчонка в классе доверяет мне свою тайну? Услышав это, я чуть не подскочила от радости.

Но когда она вывела ко мне из хижины мужчину примерно одного возраста с моим папой, я долго не могла прийти в себя.

– Его зовут Паппи! – объявила Юки.

– То есть… это и есть… твой питомец?

– Ну да. Хорошенький, правда? – улыбнулась она и погладила мужчину по голове. Тот покорно застыл, уткнувшись взглядом в землю. Глядя на них, я содрогнулась от ужаса.

– Может, лучше надеть на него ошейник? – вырвалось у меня. Просто от страха. Я подумала, что с виду этот «питомец» вовсе не кажется безобидным. И если он на нас набросится, как мы будем его усмирять?

– А ведь ты права! – тут же согласилась Юки. – Раз он чей-то питомец, без ошейника нельзя… Отличная мысль, Мидзухо! Мне это даже в голову не пришло!

В следующий раз, когда я пришла повидаться с Паппи, тот вышел ко мне уже в красном ошейнике. И хотя, на мой взгляд, без цепи в том ошейнике не было смысла, Юки выглядела такой счастливой, что я не стала ничего говорить.

– Я решила, пускай будет красным, – добавила она. – В честь твоего любимого платья!

– Моего платья?

– Ну да. Теперь это наш общий питомец – и твой, и мой! – радостно улыбнулась она.

А уж улыбалась Юки так редко, что всякие предупреждения об опасности тут же повылетали у меня из головы. Юки одела своего питомца в мой любимый цвет! Я чувствовала, что краснею от удовольствия.

– Ну спасибо… Ошейник просто супер. И очень ему к лицу!

Осторожно приблизившись, я погладила Паппи по голове. От нашего общего питомца несло диким животным, а бледная кожа на его лысине была липкой от пота.

Паппи заглатывал последний из моих сэндвичей, когда в дверь хижины постучали.

– Мидзу-тян! Ты здесь?

В дверном проеме возникла Юки с рюкзаком за плечами. Примчалась, как обещала, сразу после дежурства.

– Паппи, ко мне! Я принесла тебе молочка… – позвала она, доставая из сумки бутылку с молоком.

При виде бутылки Паппи пришел в восторг, но тут же застыл в нерешительности.

– Ты чего, Паппи? Это тебе, можешь пить…

Юки налила ему в миску молока, и он с радостью принялся лакать.

– Никак не налопаешься, Паппи? – улыбнулась она и потрепала питомца по загривку.

– Только что сожрал аж три здоровых сэндвича, – отчиталась я.

– Ого! Здорово же ты, братец, изголодался!

Гладить Паппи по голове я все-таки не решалась. Да, он оставался по-своему мил, но прикасаться к нему у меня желания не возникало. Зато Юки без тени брезгливости то трепала его за холку, то чесала под щетинистой бородой.

Каждое утро мы с Юки встречаемся за час до начала уроков, чтобы слазить на гору и успеть вернуться назад.

Мы не запираем нашего питомца и не сажаем на цепь, но Паппи никуда не убегает. Каждое утро он ждет нас, покорно и терпеливо, сидя посреди хижины на четвереньках. Передние конечности он использует только для приема пищи. Чем здорово меня успокаивает.

В дверь хижины мы заходим вдвоем, взявшись за руки. И нас неизменно встречают его слезящиеся глаза.

Он не издает почти никаких звуков. Лишь изредка выкрикивает нечто вроде приказа:

– Закончи это к двум!

Видимо, до того как стать нашим питомцем, он повторял это кому-то изо дня в день.

Однажды я спросила Юки, где она его нашла.

– На станции Отэмáти[21]21
  Отэмáти (яп. 大手町, букв. «кварталы воротил») – крупнейшая станция токийского метро, расположенная в престижном деловом районе Тиеда. Пересечение всех основных радиальных линий столичной подземки.


[Закрыть], – ответила Юки. – Я там сдавала контрольную в дзю́ку[22]22
  Дзю́ку (яп. 塾, «зрелость») – лицензированная система частного репетиторства для подготовки учащихся к экзаменам в государственных школах Японии.


[Закрыть], возвращалась одна. Смотрю – потерялся кто-то. Голодный, без денег, и объяснить ничего не может. Привезла его домой, накормила, он и привязался ко мне. А потом вспомнила про тебя – и подумала: вот было бы здорово присматривать за ним вдвоем…

Возможно, где-то на Отэмати кто-нибудь до сих пор разыскивает нашего Паппи, думала я иногда. Но мы с Юки твердо решили: какой бы другой кормилец ни пришел за ним, тайну о том, где скрывается Паппи, мы не выдадим никому. Раз уж Паппи даже не собирается от нас убегать, в этой хижине на Лысой горе ему явно спокойнее, чем на станции Отэмати.

Однажды утром, придя кормить Паппи, мы увидели дверь нараспашку.

– Паппи? – крикнула Юки с тревогой и забежала в хижину.

Вся земля на полу хижины оказалась в следах от чьих-то огромных ботинок. Но самого Паппи нигде не было.

– Паппи! Где ты? – закричала Юки. – Паппи, это мы!

– Эти ботинки, наверно, из Отэмати? – предположила я, разглядывая следы.

– О нет! – вскрикнула Юки и побледнела. – Неужели его забрали обратно туда?!

Она пришла в отчаяние. Я попыталась обнять ее, чтобы хоть как-то утешить. Но тут снаружи послышался шорох.

– Паппи?! – закричала она, увернулась от моих рук и выбежала наружу.

Паппи обнаружился за ближайшим кустом. Его голова и костюм были густо облеплены зелеными листьями. Похоже, ему все-таки удалось улизнуть от кормильца со станции Отэмати.

– Ты вернулся, Паппи?! Вот здорово!

Стиснув Паппи в объятьях, Юки стала гладить его по лысине, шее, спине.

– Закончи это к двум… – пробубнил он тихонько в ее руках, закрывая глаза.

2018

Магия тела

– Так странно, Ру́ри, что ты дружишь с этой Такахаси! – повторяют мне наперебой мои одноклассницы А́ки и Михó. – Да, кружок по интересам у вас один. Но по натуре вы полные противоположности, разве нет?

Глядя на девчонок нашего класса, невозможно поверить, что им всем – по тринадцать-четырнадцать. Одни уже обрели томные женские округлости, другие же совсем не изменились за последние пару лет – и еще не утратили угловатых очертаний.

Меня саму частенько принимают за старшеклассницу, а то и за студентку вуза. Возможно, благодаря черной, до пояса, копне волос, а может, из-за высокого роста или, как поговаривают, большой груди. Да и держусь я, как отмечают друзья, «уже совсем по-взрослому». И когда я захожу в класс с «малявкой» Сихó Такахáси, которой для полной мультяшности не хватает только ранца первоклашки, – это, конечно, бросается всем в глаза.

С младших классов Сихо не выросла ни на сантиметр. Школьная форма болтается на ней, как на вешалке, и, когда она поднимает руки, из-под коротеньких рукавов выглядывают, белея молочной кожей, младенческие подмышки. На уроках сидит вечно где-нибудь в углу, шушукается только с Сасáки да Игарáси – такими же прилежными овечками, как она сама, – или замирает, как статуя, погрузившись в учебник.

Я в нашем классе считаюсь такой же «продвинутой», как Аки и Михо. И уж эти двое абсолютно уверены в том, что Сихо мне не пара. А «продвинутой» меня называют все подряд, хотя я никак не могу понять, что именно это значит. Если ты «продвинутая», то в чем? В том, что выглядишь взрослее других? Или разбираешься в модной косметике? Бегаешь на свидания со старшеклассниками, как Аки? Или, как Михо, рассекаешь по ночам на крутой тачке со своим репетитором – студентом вуза? Очень детское словечко, если задуматься.

Если же применять такие дурацкие стандарты ко всем вокруг – пожалуй, самой «продвинутой» в нашем классе как раз и окажется малышка Сихо. Хотя это известно лишь мне одной, Сихо завела себе парня еще в первом классе, целовалась с ним уже в четвертом, а в шестом сама же склонила его к первому сексу на летних каникулах.

Но взрослой я считаю Сихо совсем не поэтому. Я уверена: даже не будь у нее столько опыта, она все равно оставалась бы взрослее всех в нашем классе – хотя бы уже потому, что на все эти наши «продвинутости» ей глубоко плевать. А для описания своего тела, как и своих желаний, она не пользуется чужими словами или оценками. И уж за телом своим ухаживает с поразительной тщательностью. Пожалуй, это мне нравится в ней больше всего.

Рассказы Сихо о сексе я впервые услышала в начале восьмого класса, зимой.

После уроков мы с ней часто оказывались вдвоем в студии для рисования. Наш внеклассный кружок разделялся на две секции – масляной живописи и акварели, но маслом писали только мы двое. Остальные желающие порисовать обычно решали, что масляные краски дорого стоят, а возни с ними куда больше, – и выбирали акварель, которой занимались в студии № 2. Мы же с Сихо возились с маслом в студии № 1 – где, кроме нас, не было ни души. Чтобы чем-то заполнить неловкое молчание, я заговорила с ней разок, потом другой – да так мы постепенно и подружились.

Сихо всегда оставалась такой же воспитанной и серьезной, как на уроках в классе. О чем бы ни зашел разговор, она никогда меня не подначивала, на все вопросы отвечала вдумчиво и четко – так, что общаться с ней было по-настоящему интересно. Оттого ли, что недавно закончились зимние каникулы, нас частенько тянуло поболтать о любви, и однажды Сихо ошарашила меня признанием в том, что секс с парнем у нее уже был. Подобным опытом не могли бы похвастать даже те из наших ровесниц, кто сегодня флиртует с парнями вовсю, и в то, что на такое способна благовоспитанная шестиклашка, верилось с большим трудом. Поначалу я даже забеспокоилась: уж не страдает ли она комплексом Лолиты?

– Да нет, ничего подобного! Это чисто моя инициатива, все в порядке.

– Как? Но… сколько лет твоему парню? Разве не он тебя соблазнил?

– Мы с ним ровесники. Это мой кузен, его зовут Ета…[23]23
  Ета (яп. 陽太) – иероглифический перевертыш от слова «солнце» (太陽, «тайе»).


[Закрыть] Наш первый поцелуй, а потом и секс случились по моей воле. И, уж конечно, я очень старалась ничем его не напугать!

– Что? Ты затеяла это сама? Но зачем?!

– Сложно объяснить. Я ведь даже не думала, что это называется сексом. Просто… чем больше мы обнимались, тем нестерпимей мне хотелось забраться ему под кожу. Вот и все!

Я смотрела на эту малышку, по которой даже не скажешь, что у нее уже случились первые месячные, и не могла поверить своим ушам. Но чем дольше слушала, тем ясней понимала: она сделала это не из желания познакомиться с сексуальностью своего парня, не из детского любопытства и даже не из стремленья скорей стать взрослее тех, кто ее окружает. Скорее всего, это произошло у них самым естественным образом – просто потому, что не могло не произойти.

Сихо с ее парнем, Етой, могли встречаться лишь одну неделю в году – на летнем фестивале Обóн. Каждый год вся их бесчисленная родня съезжалась в семейное гнездо – старый бабушкин дом в горах, и тогда целая дюжина двоюродных братьев и сестер всю неделю пускала вместе фейерверки, лакомилась арбузами и веселилась. Вот там-то еще в шесть лет Ета с Сихо и поклялись друг другу, что обязательно поженятся, когда вырастут. Однажды ночью они убежали вдвоем из дома, долго блуждали, взявшись за руки, по бабушкиным рисовым полям – а потом, укрывшись в старинном амбаре, решили изучить на практике, как устроены их тела.

Сихо жила в Токио, а Ета – в той далекой деревне, с бабушкой по соседству. Большую часть года ни видеться, ни тем более оставаться вдвоем они не могли – и старались использовать бесценное время вдвоем, которое дарил им Обон, на всю катушку. Три года назад они впервые поцеловались на чердаке, а в прошлом году занялись первым сексом в амбаре…

Слушая Сихо, я не уставала поражаться тому, каким бесстрастным и будничным тоном она все это описывала. Признаюсь, до того разговора даже поцелуи, не говоря уж о сексе вообще, казались мне чем-то совершенно непристойным. Но в ее рассказе это выглядело таким чистым и невинным.

Сразу после зимних каникул Аки с еще одной девчонкой из нашей группы взяли моду подробно рассказывать на переменках, как их целовали старшеклассники. Но пережитые ими поцелуйчики, по-моему, не имели ничего общего с тем, что описывала Сихо… Желание забраться кому-то под кожу? Лично со мной такого еще не случалось.

Те две болтушки, похоже, и целовались-то не от большого желания. Все, чего им хотелось, – это доказать всему миру: раз их целуют – значит, они уже взрослые и «продвинутые». Но Сихо за весь свой рассказ ни разу не сказала «он поцеловал». В ее понимании, настоящие поцелуи случаются лишь по собственному желанию, как следствие некого внутреннего импульса…

Услышь ее кто-нибудь из взрослых – наверняка разразился бы жуткий скандал. Но, по-моему, она просто оставалась честной с собственным телом. Пыталась понять, чего оно действительно хочет, и выполняла это – с огромной бережностью к партнеру. Вот почему ее поцелуи – не навязанные кем-то «непристойности», а лишь то, что исходит из нее самой.

Конечно, я не из тех дурочек, которые верят, что такой опыт делает нас взрослее. Я просто хотела бы оставаться верна своей сексуальности, как это получалось у Сихо.

Небо к полудню выдалось солнечным, без единого облачка. Любители акварели отправились с учителем в парк на пленэр, соседняя аудитория опустела – и тишина в нашей студии № 2 стала еще глубже обычного.

– А что, Сихо… Ты, когда целуешься, тоже пользуешься языком? – спросила вдруг я, смешивая на палитре оттенки красного цвета.

Кисточка в ее пальцах застыла, и она от души рассмеялась.

– От кого ты это услышала, Рури?!

– От Ами с Михо… вчера, – выдавила я, чувствуя себя наивной первоклашкой.

О сексе и поцелуях я знаю пока лишь то, что нам рассказывают на уроках полового воспитания. А Сихо, похоже, уже вовсю читает какие-то книжки или комиксы, в которых любовью занимаются только с теми, кого любят, как самих себя. Но взять у нее что-нибудь почитать я просто боялась.

Возможно, под влиянием Сихо я и не любила, когда в таких разговорах используют похабные словечки. Как только их слышу, сразу стараюсь исчезнуть из компании.

– Грязные разговорчики нашей Рури не по нутру! – смеялись Аки с Михо.

«Эй, Рури! А ты не знала?..» – окликнули меня одноклассницы, пытаясь затянуть в очередную словесную помойку, но обычно я их игнорирую. Видно, еще и поэтому до вчерашнего утра мне даже в голову не приходило, что при поцелуе можно пользоваться языком.

– Как? Ты и об этом не слышала?! – дружно расхохотались они.

– О-о, для языка разработано столько особых приемчиков! – подмигнула Аки.

– Не то слово! – подхватила Михо. – Один бугай из десятого уже устроил мне такой экстрим, что я испугалась и убежала… Сам-то он, конечно, красавчик. Но иногда ведет себя как маньяк!

– Как в той порнушке, что мы у тебя в интернете смотрели, да? Такой эротичный…

Слушать болтовню этой парочки опасно для психики. Хотя, конечно, в экстриме они разбираются куда лучше, чем начитанная Сихо.

Конечно, я чувствую: Аки с Михо всего лишь повторяют бесстыжие словечки, которые за них придумали другие. А своего, персонального бесстыдства внутри себя пока еще толком не вырастили, поэтому их так легко затягивает в бесстыдство чужое. Но, с другой стороны, если я в свои годы не знаю таких деталей, может, я какая-то недоразвитая?

«Половое воспитание – очень важный предмет! – говорит моя мама. – Ведь когда нет знаний, нечем защищаться!» Так что на уроки-то я, конечно, ходила, но за стенами класса оставалась целая куча «эротических» знаний, получать которые мне было просто неоткуда.

– Разве не странно всего этого не знать? – спросила я.

– Да нет, не странно… – пожала плечами Сихо. – Никто не знает, как лучше целоваться, пока не наступит момент поцелуя. Нам с Етой в тот раз даже в голову не пришло, что вообще-то этим занимаются взрослые. Мне просто захотелось попробовать что-то самой… И желание это становилось все сильней и сильней, пока мы не поддались ему.

– То есть… когда ты его целовала, ты даже не понимала, что делаешь?

Сихо рассмеялась и покачала головой.

– Нет, конечно! Мы же сочиняли свой, неповторимый поцелуй, только для нас двоих… Позже, когда я прочитала в книжке, как это делают взрослые, у меня просто камень с души свалился. Хотя и было немного обидно. Я-то была уверена, что это наше с Етой изобретение!

– Но почему тебе этого захотелось, ты даже не знаешь?

– Понятия не имею. Сначала мы облизывали друг другу щеки. Потому что они выглядели мягкими и сочными. И я стала придумывать, как оказаться у Еты внутри. Для начала, чтобы забраться к нему под кожу, лизнула его веки. А у него от удивления рот распахнулся. Ну, я забралась еще и туда… Бедный Ета пришел в такой шок! Но как только я объяснила, он все понял. И больше не возражал… Кожа у него была загорелая. И гораздо толще моей. Мне и раньше нравилось ее лизать, но во рту Ета ощущался совсем по-другому. Сперва я лизнула его нижнюю губу. Мягкую, нежную, как новорожденное дитя… Еще удивилась, помню: так вот какие мы, люди, на вкус изнутри? Я захотела попробовать еще глубже. Но как только поднырнула под его зубы, почуяла на языке слабый привкус крови. У Еты был герпес, какая-то микроскопическая ранка на губе, и я очень старалась не причинить ему боль. Но внутри у него все было так замысловато – сколько ни вылизывай, все мало… В глубине Еты кипели бурные воды, отчего рот у него был все время полным влаги. А по упругим деснам разбегались кругами каналы вен. От одной мысли, что я у Еты внутри, сердце улетало в небеса. Я все лизала, поражаясь тому, что эта кожа, такая крепкая снаружи, может быть настолько мягкой изнутри. А он все смеялся и повторял, что ему щекотно…

Похоже, опыт Сихо здорово отличался от «особых приемчиков», которыми восторгались мои «продвинутые» одноклассницы.

– Интересно… случится ли такое же с кем-то и у меня?

– Ну конечно случится! – улыбнулась она. – Ты ведь такая взрослая, Рури.

У меня просто челюсть отвисла.

– Ты серьезно? Но Аки со всей компанией только и повторяют, что я никак не повзрослею. И что я ничего не знаю о жизни.

– Меньше чужого знаешь – больше себя сбережешь! Я считаю, обсуждать непристойности тоже важно. Но только с теми, кто тебе действительно дорог. Мне, например, для таких разговоров вполне достаточно Еты или тебя. А если обсуждать это слишком часто и с кем попало, постепенно начнешь целоваться уже не своим поцелуем… Дело же не в том, что ты не хочешь чего-то знать, правда, Рури? А в том, что ты хочешь оставаться свободной!

От этих слов мне стало чуть легче. Но напряжение оставалось. И я, судорожно сглотнув, тихонько спросила:

– Я тебе еще не рассказывала, но… однажды, очень давно, я видела сон.

– Сон?

– Да, очень странный. Я тогда заканчивала пятый класс, и у меня начались первые месячные. Лежала в постели и вдыхала запах солнышка от одеяла, которое мама только что проветрила во дворе. А потом приснилось, будто я дрейфую, покачиваясь, в мыльных пузырях.

Сихо глядела на меня в упор. Обычно, болтая со мной, она рисовать не переставала, но сегодня даже отложила кисть на палитру.

– Меня всю щекотало, все сильней и сильней. А потом эти мыльные пузыри разом лопнули. Бабах! И вены по всему телу сжались – так, будто на самом деле у меня внутри что-то взорвалось. От испуга я проснулась, открыла глаза. И хотя это был сон, по всему телу еще долго разбегались волны блаженства. Но голова оставалась ясной. Что это было – до сих пор не пойму. В библиотеку сходила, но в книжках про такое, похоже, не пишут.

– Кажется, у парней это называется «мокрый сон».

– Мокрый сон? А у девчонок он тоже бывает?

– Я слышала, что да. Или где-то читала? О том, что это очень крутое приключение.

– То есть… с тобой такого не случалось?

Сихо покачала головой.

– Сама себя доводила, бывало. Ну, чтобы лопнуло все внутри. Но как у тебя, во сне, – пока еще ни разу.

– Хм-м, – протянула я. И продолжила смешивать на палитре красную краску. – А на что это похоже, когда сама? Если, конечно, можно такое спрашивать…

– Тебе можно, Рури. Ну, в общем, это… как будто делаешь что-то очень невинное.

– Невинное?

– Не знаю, как объяснить, но ты… твое тело становится очень чистым, как у младенца, и ему вдруг делается так хорошо, что в итоге ты просто взрываешься изнутри. А потом успокаиваешься, покачиваешься, как на волнах, в приятной усталости, и уплываешь в сон…

Описание Сихо местами напоминало то, что испытала я, но звучало как чудесная сказка.

Тут послышались шаги учителя – и мы, спохватившись, вновь взялись за кисти. Сихо продолжала срисовывать деревенский пейзаж с фотографии, которую сама же сделала еще летом. А я все терзала свой натюрморт из пластмассовых яблок на деревянном столе, для чего мне постоянно требовалось много оттенков красного.

После урока плавания аудитория, как всегда, заполнилась влагой, и мне еще долго чудилось, будто я продолжаю куда-то плыть. Волосы я распустила, чтобы скорее просохли, и копна моя ниспадала до пояса черным каскадом с легким запахом хлорки из школьного бассейна.

Шел четвертый урок – самоподготовка по английскому. Я дрейфовала в ленивой полудреме, рассеянно слушая, как Аки с Михо, заполняя тестовые задания, треплются о парнях.

И вдруг один из наших главных разгильдяев, Окадзаки, громко и отчетливо ляпнул на весь класс:

– А что, все девки играют соло, правда же?

– «Играют соло»?! Ха-ха-ха! – взревела кучка парней из того же угла. – Ну, Окадзаки… Теперь держись!

– Не, ну а чо! – ухмыльнулся Окадзаки. И под хохот приятелей стал изображать свободной рукой, как мастурбируют женщины. – Кажется, в интернет-порнушках они делают это вот так?.. Или так?

– Ну и скотина же ты, Окадзаки! Вовсе мы так не делаем! – крикнула Аки, заливаясь краской, и треснула придурка по спине свернутым в трубочку заданием.

– Вы-то, может, и нет! – не унимался Окадзаки. – А вот Сэтó делает, спорим? Она же у нас продвинутая! Небось, нахваталась от своего жеребца такого, что вам и не снилось!

– О да… Сэто у нас кобылка заводная! – заржали его дружки.

Едва я услышала, как мою фамилию склоняют на все лады, у меня запылали уши. Обычно я что-нибудь орала этим придуркам в ответ. Но теперь неожиданно вспомнила наш вчерашний разговор с Сихо – и застыла как каменная.

Может, парни каким-то образом узнали о том разговоре? И теперь выставляют меня извращенкой, чтобы посмотреть на мою реакцию? При одной лишь мысли об этом захотелось бежать на край света.

Слова застревали в горле, и я лишь робко надеялась, что от меня как-нибудь отстанут, как вдруг во всеобщем гвалте различила тихий, но отчетливый голосок:

– Окадзаки-кун?

Окадзаки сидел на парте с ногами, задрав колени к потолку, и чтобы узреть миниатюрную фигурку Сихо, ему пришлось развернуться на сто восемьдесят.

– Окадзаки-кун! Вот это – классный журнал. Сегодня учитель поручил вести его мне. Вчера ты был на дежурстве, так? Может, поэтому не знаешь. Но вообще-то здесь написано, что последнюю работу ты должен переписать с нуля!

– Ч-че?! Э-э…

При виде малютки Сихо, возникшей из ниоткуда, любители грязных разговорчиков оторопели. Она же, глубоко вздохнув, выставила классный журнал перед собой – и залепетала:

– Наши радости принадлежат нам, а ваши радости принадлежат вам, мы открываем свои радости для себя, но мы не предаем наших радостей, ибо мы не изменяем своему телу…

Все это она протараторила так быстро, словно и не надеялась, что кто-то услышит ее, – отчего слова звучали как волшебное заклинание. А черный классный журнал в ее побелевших от смелости пальчиках казался Магической Книгой.

С парнями Сихо никогда не общалась, да и теперь говорила так тихо, что все они тут же сделали вид, будто ничего не расслышали.

– А?.. Что?.. Чего она там лопочет? – зашептали они, переглядываясь между собой. Хотя я почему-то различила каждое словечко, не напрягаясь.

Но повторять Сихо ничего не стала. Лишь улыбнулась, глядя в пол, вручила обалдевшему Окадзаки классный журнал. И, не поднимая головы, побрела обратно к своей парте.

– Эй… Что там она вякнула-то? Ты понял?

– Да я сам не разобрал! Что-то наше, что-то ваше… тело какое-то…

– Ну, наверное, что-нибудь типа «кончай свои грязные шуточки». Вот ты придурок, Окадзаки! Даже крошку Хасимото достать умудрился, кретин!

– Жеребцы в своем репертуаре! – подхватила Аки, задорно смеясь. – Пока всех девчонок не выбесят, не успокоятся… Вон, бедная Рури вся красная до сих пор!

От ее беззаботного смеха весь скандал тут же сошел на нет, и класс переключился в свой обычный режим грязных шуточек и подначек. Что парни, что девчонки старались ляпнуть что-нибудь особенно гадкое из своих познаний, а то и личного опыта. Периодически то Аки, то Михо игриво взвизгивали – «Ой, да паш-шел ты!» или «Грязное животное!», – вызывая очередные взрывы хохота. В целом же получалось, что каждый из этих людей издевается над собственным телом.

Каждый – кроме малышки Сихо.

Медленно приходя в себя, я все смотрела и смотрела, как упорно, не поднимая головы, она заполняет латинскими буквами тестовое задание.

А на большой перемене, когда все достали свои бэнто, я схватила ее за руку и вытащила на веранду.

– Что случилось, Рури? – удивилась она. – Мы же поесть не успеем!

Я прикрыла за нами дверь, чтобы нас никто не услышал. Сихо, похоже, встревожилась еще сильнее.

– Послушай, Сихо… – сказала я. – Сейчас мне было за саму себя очень стыдно. Так стыдно, что я вообще не знала, что делать. И была страшно рада, когда ты за меня вступилась!

Сихо с облегчением выдохнула. Лицо ее как будто смягчилось.

– Ну, если честно… Я и сама испугалась. Реально показалось, что дразнят меня саму. И что, если я сейчас не вмешаюсь, они растопчут все, что мне по-настоящему дорого. Вот и произнесла это заклятье… Я понимала, что голос у меня не очень уж громкий. И наверняка моих слов не услышат – ни Окадзаки, ни кто-либо другой. Но все равно очень хотела это сказать. Чтобы доказать себе же самой: я такая, какая есть, и за себя мне совершенно не стыдно! Не скажу этого сейчас – не видать мне покоя до конца жизни… Эти слова очень особенные для меня. Заклятье для защиты моего мира.

Она смущенно уставилась в пол. А потом добавила:

– Я поняла, что иначе они проглотят еще и меня… Вместе с тобой, Рури.

Школьная форма болталась на ней, как на вешалке, а лицо источало такое отчаяние, что я поразилась: какой же слабой и беззащитной может выглядеть та, кто всегда казалась мне взрослой и неуязвимой.