Текст книги "Церемония жизни"

Автор книги: Саяка Мурата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Да я бы с радостью. Но если угощение с церемонии… даже не знаю… Дело в том, что я гей.

Я протянула ему рисовый колобок.

– И что? Я же не собираюсь вас соблазнять. А эти блюда из моего друга приготовлены по рецептам, которые он же сам и рекомендовал!

Мужчина с любопытством взглянул на еду – и присел рядом.

– Как экзотично! До сих пор я пробовал человечину только вареной в супе мисо…

– Обычно ее так и готовят. Но тушенная с кешью куда вкуснее!

– Ну что ж, попробуем. Итадакимас!

Вглядываясь в ночное море, мы принялись за еду.

– Здорово… На самом деле я еще не ужинал. И жутко проголодался.

– Вот и славно. Угощайтесь сколько душа пожелает!

Частички Ямамото разносились по белу свету – и, оседая в чужих желудках, превращались в энергию чьих-то жизней. Сама мысль об этом приводила меня в восторг.

– Но все-таки. Угощение ваше я съем, а для осеменения не гожусь… А ведь, если бы не ночь, вы еще могли бы встретить какого-нибудь приятного мужчину!

Я усмехнулась.

– О, не волнуйтесь. Я не из тех, кто жаждет осемениться во что бы то ни стало… Если на то пошло, все мы – словно цветочная пыльца! Когда жизнь заканчивается, мы разлетаемся, оседаем на чьих-то пестиках – и зарождаем новую жизнь.

– Ну да. Так и есть! Сплошная мистика, если вдуматься…

– Хотя и странно. Если пестик – я сама, зачем мне куда-то летать?

– Ну… Отчего бы и пестику не полетать? – Расщепив одноразовые палочки, мужчина сунул в рот кусочек рагу и блаженно прищурился. – А он и правда вкусный, этот ваш Ямамото с кешью. Просто деликатес!

– Еще бы! Он вообще здорово сочетается с кешью. Хотя при его жизни я этого не замечала…

Вслушиваясь в шелест волн, я внезапно спросила:

– А скажите…

– Что?

– Вы хорошо помните, как все было лет тридцать назад?

– В смысле?

Доедая свой рисовый колобок, я дрейфовала в звуках прибоя – и болтала что в голову придет. Похоже, выпитое вино до сих пор не отпускало меня.

– В те времена есть человечину было не принято, – ответила я. – Или для вас это слишком давно?

– Но… я тогда еще не родился на свет. Мне всего двадцать четыре. И в моем детстве, помню, это уже считалось нормальным.

– Вот как?

Мужчина озадаченно повертел головой. Будто хотел уточнить: «А что такого?»

– Ну, а если бы люди того времени увидели, как мы с вами едим Ямамото с кешью? Думаете, они приняли бы нас за сумасшедших?

На секунду задумавшись, он кивнул.

– Да… Наверное, приняли бы.

– Но разве это не странно? Мир меняется так стремительно, уже и не разберешь, что правильно, что нет. Вот и рагу из Ямамото мы едим только потому, что в нынешнем мире так принято. Вам это не кажется чем-то вроде безумия?

– Да нет, не кажется… Быть нормальным – тоже форма безумия, разве нет? Ту из форм безумия, которая на данный момент нам дозволена, мы и считаем нормой.

– Хм-м…

– Так что почему бы и нет? В нынешнем мире Ямамото с кешью – деликатес, а мы совершенно нормальны. Даже если нас и назовут сумасшедшими лет через сто…

Волны все шелестели. Те самые, о которых так любил вспоминать Ямамото.

Дожевав онигири, мужчина поднялся на ноги.

– Ну что ж. А теперь мне, наверно, пора. Спасибо за угощение!

– Да не за что…

– И вас не нужно провожать до станции?

– О, нет! Я еще прогуляюсь, а потом найду где заночевать.

– Ну смотрите…

Мы распрощались, и я побрела по песку. На глаза вдруг попалась парочка, осеменявшаяся неподалеку в прибое. Интересно, как же этот процесс воспринимался во времена, когда его называли сексом? Теперь его величают осеменением и почитают как священнодействие, но тогда? Считали чем-то грязным и постыдным? Если им старались заниматься подальше от чужих глаз – наверное, так и было…

Рассеянно думая обо всем этом, я брела по песку, когда кто-то сзади вдруг хлопнул меня по плечу.

Удивившись, я обернулась. Все тот же незнакомец.

– Простите, если напугал, но… если что… В общем, это вам!

– Что?

Он протянул мне крошечный прозрачный флакончик.

– Я поместил его сюда. Если вдруг захотите…

Я пригляделась. Во флакончике белела какая-то мутная жидкость.

– Набрал в туалете, – продолжал он. – Я слышал, при контакте с воздухом оно умирает. Так что даже не знаю, имеет ли смысл… Просто захотелось как-то вам… помочь?

– Большое спасибо!

Я бережно взяла из его пальцев еще теплую бутылочку.

– Вот здорово! Уверена, оно еще живое… А мне говорили, что сперматозоиды на воздухе не умирают, пока их защищает жидкий слой. А в благоприятных условиях могут жить до трех дней… Какой бесценный дар! Я постараюсь сберечь его!

Процесс извергания, видимо, дался ему непросто. Легкая испарина поблескивала на его лбу при свете луны.

– Буду рад, если пригожусь… Ямамото-сан просто таял на языке! Сам-то я на церемонии редко хожу. Но как только вы меня угостили, сразу захотел хоть как-нибудь поучаствовать.

– Это прекрасно… Ямамото тоже очень обрадуется!

Я вгляделась в бутылочку у себя на ладони.

– Изначально это был флакончик со звездной пылью, – пояснил он. – Сувенир такой. Ничего более подходящего у меня в рюкзаке не нашлось.

– Да что вы? Просто не верится… Как красиво! – пробормотала я. Белая жидкость мерцала в лунном сиянии, словно перерождение звездной пыли.

– Ого… – вдруг воскликнул он удивленно. – Как круто!

– Вы о чем?

– С ума сойти… Это вы их с собой привели?

Я обернулась и вздрогнула. Откуда ни возьмись, по всему пляжу вдруг замаячили силуэты людей. Приглядевшись, я поняла, что все они осеменялись.

– Вообще-то местные выходят сюда осеменяться после каждой церемонии жизни. Целыми толпами. Но сегодня вроде ничего подобного не планировалось! – Смущенно покрутив головой, он добавил: – Значит, мой звездный флакончик вам не пригодится?

– Нет-нет, что вы! Даже не сомневайтесь. Я обязательно им воспользуюсь!

Он робко улыбнулся.

– Ну, тогда я пойду…

Оставшись одна, я закатала джинсы до колен – и, сжимая в пальцах флакончик, ступила в море.

Полоса прибоя буквально кишела осеменяющимися. Их белесые тела, неустанно сплетаясь конечностями, извивались на темном песке. Никогда прежде я не видела ничего подобного. То была сцена из начала времен, когда наши древние предки еще только выбрались из моря на сушу. Она словно будила во мне щемящие, хотя и чужие воспоминания о том, чего я сама еще не испытывала. Я смотрела, не мигая, на эти белые силуэты в черном прибое, слушала, как голос Ямамото, волна за волной, повторяет мне: «Море – наша величайшая ностальгия…» – и впервые ощущала всем телом, чтó он имеет в виду.

Лавируя меж осеменяющихся парочек, я заходила в море все дальше, и волны окатывали мои ноги все выше. При свете луны бледные силуэты людей напоминали деревья, что вырастают из морского дна, и я забредала все глубже в их заповедную чащу.

Когда волны достигли моих колен, я спустила джинсы. И, плеснув из флакончика белой жидкости на ладонь, медленно втерла ее в себя.

Капли семени стекали с кончиков пальцев. Жизнь Ямамото, вырвавшись из горячей кастрюли в его тесной квартире, растекалась по морю и всему белу свету.

Кто знает – возможно, случится чудо, и я забеременею. Но даже если не повезет – стоит признать: мир, в котором доступна и такая форма осеменения, однозначно прекрасен.

Я стояла по колено в шелестящих волнах. Капли мужского семени стекали по моему телу прямо в воду – и волны, щедро оплодотворенные столькими жизнями, ласкали мои бедра то снаружи, то изнутри.

Посреди бесконечно долгой жизни планеты Земля – сейчас, в этот самый миг, мое тело вбирало в себя чье-то семя.

Впервые в жизни я так радостно растворялась в нормальности того, что со мной происходит. Мир вокруг переливался всеми оттенками, и я растворялась в нем, становясь его частью.

Ночь сгущалась, небо и море погружались во мглу. Моя плоть жадно впитывала жизнь Ямамото. Мы сливались с ним воедино. Я закрыла глаза. Древнее море обнимало меня за бедра, и ностальгический шепот волн ласкал барабанные перепонки всех, кто предавался осеменению вместе со мной.

2013

Идеальный материал

В самый разгар выходного дня я болтала с двумя подружками студенческих лет за чашкой чая в зале большого отеля. Небесную синеву за окном подпирали серые офисные небоскребы. Заказать столик в таком отеле непросто; все места вокруг были заняты посетительницами вроде нас, и воздух трепетал от дамского щебетания. Элегантно окрашенная блондинка, поводя плечами под сиреневым боа, томным жестом подносила к губам тарталетку. Компания девиц по соседству, мельтеша разноцветными ногтями, дружно фотографировала собственные пирожные. Одна из них капнула на свой белый кардиган абрикосовый джем – и тут же бросилась оттирать пятно платочком с розовыми кружевами.

Открыв меню, Ю́ми заказала себе еще чашку черного чая, а едва официант исчез, переключилась на мой свитер.

– Эй, Нáна! Это же человечьи волосы, верно?

– О! Ты разбираешься? – воскликнула я, просияв. – А как же! На сто процентов…

– Круто! Бешеные деньги, верно?

– Ох, не говори… Пришлось даже взять небольшой кредит. Но такая вещица прослужит мне до конца жизни! – ответила я, с гордостью поглаживая свой черный свитер. Искусно связанный тройным накидом, с мудреным узором на вороте и рукавах, он поблескивал в лучах солнца благородным оттенком воронова крыла. Мой собственный свитер завораживал меня так, что я могла любоваться им бесконечно.

Вот и А́я поглядывала на него с явной завистью.

– Да, стопроцентная человечья шерсть просто идеальна для зимы. И теплая, и прочная. И смотрится – высший класс. У меня кофточка смесовая, человеческая напополам с овечьей шерстью. Большего я позволить себе не могу… А с твоей так и вообще не сравнится!

– Спасибо! Обычно я берегу его для особых случаев. Но сегодня встреча в таком отеле, да и вас уже тыщу лет не видела… В общем, сама не заметила, как надела!

– Ты серьезно? – удивилась Юми. – Зачем же покупала? Раз уж купила, нужно надевать как можно чаще!

– И не говори! – тут же согласилась Ая. – Дорогие вещи должны красить не гардероб, а его хозяйку. Работать на нее, приносить ей пользу. Ты же у нас помолвлена, дорогая, не так ли? Для формальных встреч – с родителями жениха, например, – наряд из человечьих волос подходит просто идеально!

Я рассеянно повертела в пальцах опустевшую чашку.

– Да, но… Мой жених от такой одежды шарахается.

– Да ты что?! Но почему? Никакого же смысла…

– Вот и я не пойму, – через силу улыбнулась я. – Причем не только от волос. Его напрягают любые модные штучки из человеческого сырья: в интерьере, в аксессуарах…

– Серьезно?! – Не донеся свои макароны до рта, Юми вернула вилку в тарелку и в полном шоке уставилась на меня. – Что, даже перстни из костей? Или серьги из зубов?

– Терпеть не может, – кивнула я. – И даже обручальные кольца хочет только из платины!

Мои подруги переглянулись.

– Что-о? – протянула Ая. – Но ведь кольца из передних зубов – самый класс!

– Странно. Твой жених – банкир, человек обеспеченный… – задумчиво сказала Юми. – Или он что, занудный скряга?

– Да нет же! Просто…

Не зная, что сказать, я неуверенно улыбнулась. Заметив это, Ая тут же с победным видом кивнула:

– Ну да, бывают на свете и такие люди: вроде при деньгах, а в моде – ни бум-бум! Хотя, конечно, твой Наóки одевается стильно. Вот уж не ожидала от него… Но насчет колец – ты уж обсуди это с ним посерьезней. Все-таки вам с этими колечками молить небеса о вечной любви!

Она поднесла к губам чашку с чаем. На безымянном, «исцеляющем»[12]12
  Безымянный палец по-японски – кусу́ри-ю́би (薬指), т. е. «лекарственный» или «целительный», который традиционно считался основным рабочим пальцем врачевателей.


[Закрыть] пальце ее левой руки красовалось обручальное кольцо из человеческой кости. Белое колечко очень изящно смотрелось на тонкой фаланге. До сих пор не могу забыть своей зависти, когда Ая со счастливой улыбкой показала его мне в первый раз. И тогда же вздохнула – мол, все дешевле, чем из передних зубов…

Я скользнула взглядом по колечку на собственном пальце. Что скрывать, я и сама мечтала о кольце из зубов или хотя бы из обычной кости. О чем уже говорила Наоки не раз. И лучше всех на свете знала, что с ним это обсуждать бесполезно.

– А что, если вам заглянуть к ювелиру вдвоем? Когда Наоки увидит, как классно это смотрится на твоем пальчике, – может, и передумает?

– Хм-м… – протянула я и, чуть заметно кивнув, потянулась к тарелке с остывшими овсяными сконами.

Расставшись с подругами, я уже выходила на улицу, когда в моей сумочке звякнул мобильник. Сообщение от Наоки, который часто пропадал на работе даже по выходным.

«Сегодня вырвался пораньше. Заглянешь в гости?»

«Лечу!» – ответила я и помчалась к нему на метро.

Поселился Наоки очень удобно, недалеко от своей конторы – в районе, где многоквартирные дома громоздились вперемежку с офисными зданиями. После женитьбы мы планировали переехать в новый дом на краю города, чтобы растить будущих детей на природе. И хотя я с радостью думала о переезде, расставаться с улицами, где мы с Наоки встречались все эти пять лет, было все-таки нелегко.

Подойдя к подъезду, я нажала кнопку интерфона.

– Заходи давай! – послышался в динамике приветливый голос, и я отперла дверь своим ключом. Наоки, похоже, только что вернулся: все еще в галстуке и кашемировом кардигане, включал теплый пол для обогрева.

– Я купила ужин по дороге, – сказала я. – Сегодня холодно. Как насчет горячего нáбэ?[13]13
  Нáбэ (яп. 鍋, букв. «горшок») – общий термин для японских супов и тушеных блюд, которые подают в холода (чаще всего зимой). Набэ готовят прямо на столе с помощью портативной печи, и едоки сами выбирают степень готовности ингредиентов. Выражение «сидеть вокруг горшка» (яп. 鍋を囲む, нáбэ о какóму) означает особо теплые отношения, возникающие в процессе поедания набэ.


[Закрыть]

– Отличная идея, спасибо! А как подруги?

– У них все хорошо. Вот, поздравили нас с помолвкой…

Я протянула ему коробку с парой винных бокалов от Аи с Юми. Отложила в сторону сумочку и пакет из супермаркета, сняла пальто. Все это время Наоки смотрел на меня, и взгляд его становился мрачнее с каждой секундой.

Заметив, как исчезает его улыбка, я вдруг вспомнила, что на мне свитер из человечьих волос.

– Я же просил тебя не носить его, – произнес он глухо, уже без всякой приветливости. И, отвернувшись от меня так резко, что, наверное, чуть не сломал себе шею, плюхнулся на диван.

– Ну… Я же с ними так долго не виделась, – забормотала я растерянно. – Захотела их чем-нибудь впечатлить… А этот свитер не носила уже сто лет! Вот и подумала: надену разок, что плохого?

– Выкинь его к чертям, и как можно скорее. Ты же обещала никогда больше не надевать его! Или твои слова ничего не стоят?

– Но ведь… за него даже кредит еще не выплачен! К тому же я обещала не надевать его, когда мы вместе. А не вообще всю жизнь. Разве можно ругать меня за то, что я ношу вещи, которые купила сама, на свои же деньги?!

Мой голос дрожал от слез. Но он по-прежнему не смотрел на меня. Лишь пальцы его сползшей на пол руки нервно застучали по половице.

– Да, если меня от них выворачивает.

– От чьих-то волос?! Но эти волосы ничем не отличаются от моих или твоих! Для нас они натуральней, чем шерсть любого другого животного, от наших не отличаются, разве нет?

– Вот именно поэтому меня от них и трясет! – раздраженно, будто сплевывая, процедил он и взял с диванного столика сигареты и миниатюрную пепельницу.

Наоки почти никогда не курил – и за сигарету хватался лишь в минуты крайнего раздражения или стресса. Каждый раз, когда он закуривал, вымотавшись на работе, мне хотелось как-нибудь его успокоить. Но теперь, когда поводом для этого явился мой же несчастный свитер, я ощущала себя совсем бесполезной.

– Завтра ты, кажется, собиралась в магазин к Михó присмотреть новую мебель? – продолжал он, выпустив струйку дыма. – Я с тобой пойти не смогу, так что выбирай все сама. Но учти: если купишь хоть что-нибудь сделанное из человеческого сырья, я на тебе не женюсь. Ни зубов, ни костей, ни кожи, ничего подобного. Иначе наша помолвка будет расторгнута.

– Вот как? Ты один решил за двоих?.. Но что ужасного в том, чтобы использовать умерших людей как материал для чего-нибудь красивого и полезного? Почему вдруг тебе это кажется ненормальным?

– Да потому что это осквернение смерти! Поверить не могу, что это становится модой – выдергивать из чьих-то трупов ногти, зубы, волосы, чтобы мастерить из них одежду и мебель!

– Но чем же мы хуже всех остальных животных? Разве мы, люди, не высшая форма жизни на Земле? Проявление истинного уважения – не выкидывать наши трупы, как никчемный мусор, а перерабатывать их с пользой для тех, кто пока еще жив! Почему ты не видишь, как это прекрасно? Ведь у наших тел столько частей, которые могли бы нам еще пригодиться! Забывать об этом и есть настоящее осквернение смерти!

– Ничего подобного… Да что это с вами, люди? Это же безумие! Вот, полюбуйся! – Он сграбастал свой галстук, сорвал с него заколку и с отвращением швырнул ее на пол. – Это ногти, вырванные у мертвого человека. У трупа, алло! Это не просто безвкусица, это варварство! Просто волосы дыбом встают…

– Стой! – испугалась я. – Только не поломай! Если ты ее так ненавидишь, зачем нацепил?

– Потому что шеф подарил. Как раз к нашей помолвке. А мне даже трогать ее противно, сразу всего передергивает!

Еле сдерживая слезы, я завопила:

– Переработка человеческого сырья не варварство! А вот тупо сжигать такое сырье в крематориях – уж точно дичь несусветная!

– Ну хватит! – не вытерпел он. – Замолчи!

Каждый наш разговор об этом всегда заканчивался перебранкой. И всякий раз я не могла взять в толк, отчего же Наоки так ненавидит все, что связано с ношением на себе или другим бытовым использованием фрагментов умерших людей.

– Прости меня… – сказала я, помолчав. – Я выкину свитер.

Стянув с себя свитер из человечьих волос, я осталась в шелковой сорочке. Сглатывая горестные вздохи, я скатала свитер, отливающий бликами, точно вороново крыло, и затолкала его в мусорный бак на кухне. Какое-то время я стояла в одной сорочке, жалкая и никчемная, пока руки Наоки не обняли меня со спины.

– Это ты меня прости, – пробормотал он. – Знаю, я слишком эмоционально на все это реагирую. Вряд ли ты когда-нибудь поймешь меня, сколько бы я ни объяснял… Но все эти свитера из чьих-то волос, вся эта мебель и посуда из человечьих костей и правда пугают меня до дрожи. И с этим ничего уже не поделаешь…

Тонкие руки Наоки нежно поглаживали меня. Мягкий кашемир облегал эти руки до самых запястий. Похоже, мне и правда никогда не понять, почему шерсть из пуха тибетской козы – это хорошо, а человечья – плохо, подумала я. Но заметив, как эти руки дрожат, пробормотала:

– Это моя вина. Я же знала, что тебе неприятно!

– Перестань, – зашептал он, уткнувшись носом в мое плечо. – Это ведь я заставляю тебя терпеть мои странности… Но я и правда никак не пойму: почему столько людей вокруг спокойно относится к такому дикарству? Подумай только: ни собаки, ни кошки, ни кролики себе такого не позволяют! Никакие другие животные не вяжут из своих покойников свитера и не мастерят из их желудков светильники! Вот и я хочу оставаться таким же, как все нормальные животные, понимаешь?

Не представляя, что на это ответить, я дотронулась до его рук, облаченных в кашемир, у себя на плечах. Развернулась к нему лицом, обняла его. Немного расслабившись, Наоки вздохнул, его прохладные губы коснулись моего плеча. Так мы стояли с ним еще долго-долго, и мои пальцы все гладили его позвоночник.

Когда я сообщила Михо, что не собираюсь покупать у нее никакой мебели из человеческого сырья, глаза ее округлились.

– Что-о? Ты хочешь сказать, что несмотря на свой бюджет, тебя не интересуют ни столы из берцовых костей, ни стулья из ребер, ни циферблаты со стрелками из фаланг, ни торшеры из высушенных желудков?!

– Именно так.

– А туалетные полочки из передних зубов? А прикроватные коврики из человечьих волос?

– Нет-нет, ничего такого. Не хочу огорчать Наоки. Наше будущее гнездышко должно быть уютным для нас обоих!

Нахмурившись, Михо захлопнула разложенные передо мной каталоги. И сказала, испуганно понизив голос:

– Не хочу об этом спрашивать, но… твой Наоки точно ничем не болен? С чего бы взрослый мужик так напрягался из-за обычного человеческого сырья?

– Сама не пойму. Кажется, в детстве он сильно не ладил с отцом. Может быть, дело в этом?

– Ему нужна серьезная консультация. Слишком все это странно. Все мы после смерти превратимся в какие-нибудь свитера, часы или торшеры. Ведь помимо того, что мы люди, мы – просто расходный материал. И что? Разве это не прекрасно?

Зная, что Михо права, я все же покачала головой.

– Согласна с тобой, но… В любом случае я хотела бы обставить наше жилище так, чтобы мужа ничто не расстраивало!

Поняв, что переубедить меня не удастся, Михо обреченно вздохнула.

– Ладно, дело твое… Хотя с твоими возможностями отказываться от первоклассной мебели – все равно что выкидывать деньги на ветер… Что ж! Тогда могу предложить, например, вот такой комплект – обеденный стол и стулья без человеческой кости.

– Вполне!

– А для света в гостиной я рекомендовала бы светильники из высушенных желудков. Но ты, я вижу, готова обойтись и обычным стеклом?

– Да, если можно…

То и дело вздыхая, Михо стала покорно наклеивать стикер за стикером на все, что я выбирала в ее каталогах. Как вдруг я не выдержала и спросила:

– И все-таки почему остальные животные не утилизируют своих покойников как-нибудь рационально?

– Хороший вопрос, – кивнула Михо. – Но разве самки богомола не пожирают своих самцов? Куда уж рациональнее! По-моему, немало животных знает, как распоряжаться своими трупами, куда лучше нас.

– Да? Ну, может, и так.

– Ох, Нана! Твой Наоки точно ничего не подсыпает тебе в чай?

– Ох! Перестань, я тебя умоляю. Просто я никак не могу понять, что он имеет в виду, говоря слово «дикость». Для меня куда большей дикостью кажется наш обычай испепелять покойников в крематории. Выходит, мы сражаемся друг с другом против одного и того же врага? Надолго ли нас хватит – даже не знаю…

– Ну, я, конечно, не прорицательница. Но пока ты так упорно стремишься нащупать тайные струнки его души, думаю, вы будете вместе…

Эти слова она произнесла с такой теплотой, что я наконец-то перевела дух.

– В общем, – добавила она, – сейчас я подобью все заказы, составлю общую смету. Это займет несколько минут, а ты пока погуляй по магазину, согласна?

– Да, конечно. Спасибо тебе!

Собрав все помеченные каталоги, Михо удалилась к себе в подсобку, а я рассеянно огляделась вокруг.

Возможно, так казалось лишь в послеобеденные часы, но в магазине, где работала Михо, время текло особенно неторопливо. Молодые счастливые парочки и элегантно одетые старушки бродили по залам, придирчиво изучая последние достижения мебельного дизайна. Но если на первом этаже демонстрировались изделия попроще, из пластика и стекла, то на втором интерьер предлагался элитный, самой высокой пробы. Даже подлокотники кресла, в котором я сидела, общаясь с Михо, были инкрустированы белой человечьей костью.

Обеденные столы, выстроенные вдоль стены напротив, ломились от посудных сервизов из перевернутых черепов. Чешуйчатые люстры из ногтей, которые так нахваливала Михо, свисали с потолка, излучая уютное желтовато-розовое сияние. Какое, наверное, было бы счастье согреваться с Наоки горячим супом под такой же люстрой – и из таких же тарелок…

Сокрушенно вздохнув, я посмотрела на свои ногти. От тех, что на люстре, даже не отличить. Вот же здорово будет, если после моей смерти и они превратятся в какую-нибудь прекрасную люстру, чтобы каждый вечер радовать тех, кто еще живой! Сколько б я ни подстраивалась под Наоки в наших с ним отношениях, я все-таки никогда не перестану ухаживать за своим телом, надеясь, что однажды из такого первоклассного материала непременно создадут достойный ему артефакт. Ибо никогда не сумею выкинуть из головы мысль о том, как лучше выполнить ту благородную, прекрасную роль, что будет отведена мне уже после смерти.

Поднявшись с кресла, я подошла к ближайшей этажерке. Ее полочки, судя по ширине, были собраны из лопаток. Несколько реальных книг уже стояло на них – для пущей демонстрации того, как это будет выглядеть в чьем-нибудь доме. Читать Наоки любил, и я невольно представила, как идеально вписалась бы эта стильная этажерка в его кабинет…

На глаза вдруг попался «Словарь родной речи». Я сняла его с полки и раскрыла на слове «варварство», которое никак не выходило из головы.

«Жестокость, невежество, бескультурье…»

Как ни трактуй, – убедилась я, – это слово куда больше подходит к рассуждениям Наоки о том, что умерших лучше сжигать в крематории. Да, мне до сих пор не верилось, что такой мягкий человек, как Наоки, может быть настолько жесток, невежествен и бескультурен, чтобы выступать за тотальную кремацию покойников, когда вокруг столько способов употребить их на пользу тем, кто пока еще жив.

Но я все равно люблю его, решила я. И ради него готова к тому, что остаток жизни мне суждено провести, не надевая ничего человечьего. И не общаясь с теми, кто окружает себя теплотой других людей – ушедших, но остающихся среди нас в виде одежды, мебели и прочих аксессуаров, которые мы из них изготовили.

В следующее воскресенье мы с Наоки отправились навестить его семью в Иокогаме.

Все формальности по поводу нашей свадьбы были улажены, и теперь нам предстояло обсудить время будущей церемонии, список гостей и прочие важные детали. Мáми, сестра Наоки, должна была встречать гостей со стороны жениха, поэтому стоило бы заранее пообщаться и с ней.

Отец Наоки скончался пять лет назад. Но мать с сестрой встретили нас тепло и радушно.

– Очень вам рады! Как мило, что вы нашли время…

– Ну что вы. Простите за беспокойство!

Мами, аспирантка в вузе, была намного младше своего брата, но меня обожала с первых дней нашего с ним знакомства.

– Я так счастлива, что Нана-сан будет мне старшей сестрой! – радостно прощебетала она, подавая на стол шоколадный кекс, испеченный своими руками.

Под ее сладости и черный чай, который подливала нам мать, мы какое-то время беззаботно болтали.

– Наоки! – сказала вдруг Мами. – А почему бы тебе в самом начале не сыграть для всех на трубе? Отличный способ показать свою любовь к Нане!

– Ой, перестань! – смущенно хохотнул Наоки. – Хочешь, чтоб я помер со стыда? Последний раз я играл так давно, что об этом лучше не заикаться!

Его растерянная улыбка так подкупала, что я невольно рассмеялась вслед за ним. Таким расслабленным и довольным я не видела его уже очень давно.

Когда деловая часть беседы подходила к концу, мать Наоки поднялась из-за стола.

– Для вас двоих я приготовила кое-что очень важное, – сказала она и вышла в соседнюю комнату. Но тут же вернулась с длинной деревянной коробкой в руке. Положила ее на стол, сняла крышку. Гадая, что же это, я вытянула шею – и, заглянув в коробку, увидела там нечто вроде волокнистой бумаги вáси для каллиграфии[14]14
  Вáси (яп. 和紙) – японская бумага высшего качества. Производится из волокон коры гампи (викстремии) и некоторых других мальвид. Отличается повышенной прочностью (ее практически невозможно порвать руками), белизной и характерной неровной фактурой. В средние века японцы использовали ее для письма, оригами, оклеивания раздвижных дверей (седзи), а также делали из нее одежду и аксессуары для гейш. Сегодня используется в основном для каллиграфии и оформления художественных альбомов.


[Закрыть].

– Что это? – разом спросили мы оба, озадаченно глядя на мать.

– Вуаль из кожи твоего отца, – произнесла она тихо, не сводя глаз с коробки. А затем извлекла оттуда на свет странную материю. Тончайшую, полупрозрачную, вздымавшуюся даже от слабого ветерка. И при этом – изготовленную, несомненно, из человека. – Пять лет назад, умирая от рака, он пожелал, чтобы после смерти из его кожи сделали свадебную вуаль. К тому времени ты уже начал встречаться с Наной. А с тобой отец, что говорить, всегда был слишком суров… Неудивительно, что в итоге ты взбунтовался. После той вашей потасовки, когда он требовал от тебя поступать в медицинский, вы же так и не помирились, верно? До последнего дня он повторял: «Мой сын – отрезанный ломоть!» и даже слышать о тебе не желал. Но перед самой смертью сказал о тебе: «Дурак дураком, но в женщинах знает толк!» И попросил изготовить из его кожи вуаль для вашей свадебной церемонии.

– Ох… – еле выдавила я и покосилась на жениха. Наоки застыл, уставившись на вуаль, без единой эмоции на лице.

– На похороны ты не явился, знать о себе не давал. Никакого шанса рассказать тебе об этом у меня не было. Но я всегда верила, что этот день наступит. Прости своего отца, Наоки. И позволь Нане появиться в этой вуали на вашей свадьбе.

– Нана-сан, умоляю, примерьте ее! Хоть на секундочку! – запричитала Мами, хлопая покрасневшими от слез глазами. – Ну разве она не прекрасна?

Я протянула руку и коснулась вуали. Обычно человечья кожа считается слишком деликатной для изготовления одежды. Вот и эта вуаль, хотя внешне и напоминала бумагу васи, была потрясающе мягкой на ощупь.

– Нана, повернись-ка сюда…

Осторожно занеся вуаль надо мной, мать Наоки закрепила ее маленьким гребнем у меня в волосах – так, что белоснежная дымка окутала всю верхнюю половину тела. Мягчайшая кожа моего будущего, но уже покойного свекра обняла меня со спины до самой поясницы, закрыла мне уши, щеки и плечи. Фактура ее была очень простой, без какого-либо узора, но, приглядевшись, я различила в ней характерные кожные клетки, похожие на изысканные кружева. В каждой из клеток будто плескался отдельный солнечный лучик, и в этих бесчисленных лучиках я растворялась, точно в облаке золотистой пыльцы.

– Бесподобно… – выдохнула мать.

– Нана-сан! Просто супер, как это вам к лицу! – подхватила дочь.

В свою очередь, легкие пятнышки и микроскопические родинки на коже моего тестя будто складывались перед моими глазами в отдельный замысловатый узор, придавая рыжевато-белесому сиянию вуали легкий голубоватый оттенок – в очень естественном сочетании, какого человеку не создать никогда. Лучи солнца, падая из окна, сперва утопали в оттенках кожи моего тестя – и лишь затем касались меня самой. Переливаясь всеми тонами телесного спектра, сияние окутывало меня так бережно, будто я стояла у алтаря в самом священном храме Земли.

Через эту сияющую, божественную пелену я посмотрела на своего будущего мужа. Он же, словно избегая глядеть на меня, вдруг поднял руку – и медленно приподнял край вуали.

«Сейчас сорвет и бросит на пол!» – испугалась я. Но вместо этого Наоки тихонько пробормотал:

– Тот самый?.. С моего выпускного?

Я проследила за его взглядом – и на плечевом крыле вуали различила едва заметный шрам.

– Верно! – кивнула мать. – С того дня, когда вы поругались, и ты ударил его, а потом ушел из дома. Столько лет прошло, а этот шрам так на всю жизнь и остался. Ты, конечно, не знал, но… с тех пор, когда мы приезжали в онсэн[15]15
  Онсэ́н (яп. 温泉) – традиционный курорт на горячих источниках, одна из популярных форм японского семейного отдыха.


[Закрыть], он то и дело хвастал этим шрамом на публику. Все повторял: «Мой пацан умеет за себя постоять!»

Наоки все смотрел на вуаль – пристально, с абсолютно непредсказуемым выражением лица. Я следила за ним, затаив дыхание. А что, если он взорвется – как тогда, с заколкой для галстука? Но он просто смотрел на вуаль, не говоря ни слова.

Наконец он медленно приблизил ко мне лицо – такой бледный, словно решил погрузиться в эту вуаль с головой.

– Папа… – пробормотал он хрипло и уткнулся носом в кожу отца на моем плече.

– Наоки! – воскликнула Мами, глотая слезы.

– Ты простишь своего папу, сынок? – через силу спросила мать.

– Да, конечно… Ты ведь наденешь это на свадьбу, правда, Нана?

Не понимая, улыбаться мне или не стоит, я робко кивнула. Вуаль, всколыхнувшись, легонько защекотала мне скулы и шею. Блики солнца, проникая свозь кожу будущего тестя, задрожали и тут же успокоились у меня на лице.