Текст книги "Жена лекаря Сэйсю Ханаоки"

Автор книги: Савако Ариёси

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

8

Каэ забеременела два года спустя. Согласно хроникам, за те пять несчастливых лет, во время которых страну опустошали голод и болезни, число смертей превысило несколько сотен тысяч. В провинции Кии, где местная власть хорошо заботилась о народе и где почти не было обнищавших подданных, ситуация оставалась относительно спокойной, обошлось без крестьянских восстаний, захлестнувших другие земли. И все же Ханаока едва сводили концы с концами, поэтому Каэ, Окацу, Корику и даже младшим девочкам пришлось снова сесть за станки. Но обеднели они не в результате роста цен или нехватки пациентов. Напротив, не прошло и года после возвращения Умпэя, как страждущие потекли к нему нескончаемым потоком, и зачастую лекарь просиживал в смотровой с раннего утра до позднего вечера. В Натэ, как и в других уездах, непрекращающиеся дожди стали причиной всевозможных бед, в том числе и недугов, ужасная эпидемия опухоли костей – болезнь, которая еще недавно гуляла по Сакаи, – распространилась вверх по течению Кинокавы.

Однако, несмотря на невероятное количество пациентов, лишь немногие из них имели возможность заплатить за лечение. Кроме того, известный своей щедростью Умпэй никогда не скупился на снадобья, раздавая их нуждающимся, а также готовил разнообразные отвары и мази из редких лекарственных трав. Больные все прибывали и прибывали, приходили из-за реки и даже из провинции Ямато. Страдающие от постоянного недоедания люди были очень бедны. Но некоторые платили за лечение рисом, а другие, прослышав, что Умпэй любит кошек и собак, приносили к нему в дом этих животных. Подобное выражение благодарности никоим образом не способствовало процветанию семейства. И как бы усердно ни трудились женщины, их доход едва покрывал расходы на дорогостоящие лекарственные травы, не говоря уже о том, чтобы можно было прокормить на эти деньги всех домашних. Они конечно же понимали, что семья врачевателя должна жить скромно, так что никто и не думал жаловаться. И несмотря на питаемую к Оцуги ненависть, Каэ ни на минуту не забывала, с какой гордостью ее свекровь говорила о кодексе чести жены лекаря.

Они давно уже сидели на просяной каше, смешанной с мелко порезанной репой. Но, узнав о беременности Каэ, Оцуги стала готовить и давать своей невестке вдоволь риса, прибавляя к нему дополнительную порцию серебряного карпа и корюшки – продукты, которые очень дорого ценились в те голодные годы и которыми иногда расплачивались пациенты Умпэя. Как и большинству беременных женщин, Каэ все время хотелось есть. При этом ела она неохотно, поскольку быть обязанной Оцуги за особое отношение казалось ей не менее мучительным, чем постоянно испытывать голод. Ее метания не остались незамеченными, и в один прекрасный день Оцуги сочла нужным отчитать ее:

– Твое поведение – просто глупость. Я понимаю, что тебе, быть может, неудобно есть вволю, когда другие туго затягивают пояса, но ты прежде всего должна думать о том, кто собирается прийти в наш мир. Это будет ребенок Ханаока, который может стать нашим наследником. А следовательно, произвести на свет здорового младенца – твой долг. Считай, что ты кормишь дитя. Пожалуйста, не отказывайся от еды, мы все об этом просим.

Посторонний человек, услышав подобные речи, наверняка решил бы, что Оцуги желает помочь невестке преодолеть неловкость за обеденным столом. Даже у матери Каэ выступили на глазах слезы благодарности, когда она узнала, с какой добротой Оцуги относится к ее дочери. Но поскольку в этом выдающемся выступлении не прозвучало ни слова о самой Каэ, молодая женщина пришла к выводу, что под мнимой заботой свекрови скрывается холодный расчет. Кроме того, не останется ли она, Каэ, которая носит дитя Умпэя Ханаоки, навсегда человеком посторонним в этом доме после родов? Неужели ее зубы, язык и желудок – всего лишь пестик и ступка, инструмент, с помощью которого кормят наследника семьи? У бедняжки появилось физическое отвращение к пище. Во-первых, она чувствовала, что забота Оцуги лицемерна; во-вторых, ей представлялось, как Ханаока будут пичкать ее едой все девять месяцев, вплоть до рождения ребенка, а потом ей останется только умереть, именно этого они от нее и ждут; и еще она сравнивала себя с бесчисленными кошками и собаками, похороненными под хурмой.

И все же еда казалась настолько соблазнительной, что, несмотря на все бредовые фантазии и страстное желание противостоять соблазну, здоровые животные инстинкты в конце концов победили, и она начала есть. Оцуги давно взяла за правило ставить у ее станка корзинку с фруктами и орехами, словно не сомневалась в подобном исходе дела. И хотя Каэ с радостью бросила бы все это в лицо свекрови, голод мучил ее не переставая, и она поедала все, на что падал взгляд. После этого она чувствовала себя несчастной, точно переевшая белка, и злилась на Оцуги пуще прежнего.

На седьмом месяце беременности живот вырос настолько, что Каэ уже не могла склониться над ткацким станком, и ей пришлось оставить это занятие. Она либо сидела, либо стояла, привалившись к опорному столбу у себя в комнате, и мастерила из своей старой одежды пеленки и распашонки. Передвигалась она теперь очень медленно, но в общем-то и торопиться ей было совершенно некуда.

– Каэ! – Оцуги вошла в комнату и села, но не рядом с невесткой, а чуть позади нее.

Чтобы поглядеть на свекровь, Каэ понадобилось бы повернуться, но, догадавшись, что Оцуги тоже предпочитает не смотреть ей в лицо, она не отложила своего шитья и не двинулась с места.

– Да, матушка.

– Близится время родов, не так ли?

На самом деле впереди было еще два месяца. Но Каэ никак не могла сообразить, чего хочет Оцуги, слишком уж сладко та пела, а потому будущая мать дала утвердительный ответ.

– Мне бы хотелось обсудить это с тобой. Насколько я знаю, в Натэ имеется традиция давать жизнь первенцу в доме родителей матери, хотя точно об этом обычае я ничего не знаю, я ведь родом из-за реки.

Оцуги была права. Каэ припомнила, что перед рождением первого ребенка жена брата вернулась в свой отчий дом. Однако Каэ не спешила с ответом.

– Правда? – Скажи она, что тоже желает вернуться домой, ее свекровь тут же дала бы согласие, и наверняка еще добавила бы, что не желает задерживать ее. Но поскольку Каэ ответила не так, как ожидалось, Оцуги пришлось выкручиваться самой.

– Прошу тебя, подумай над этим. Умпэй-сан уже согласился с тем, что это хороший обычай.

Каэ прекрасно знала, что беременная женщина становится не в меру раздражительной и может взорваться ни с того ни с сего. И все же при этих словах свекрови она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и не сумела подавить приступ гнева. В провинции Кии добавлять к имени старшего сына почтительное «сан» не считалось чем-то странным и необычным, здесь к наследнику семейства относились с особым уважением, но поведение Оцуги в отношении Умпэя граничило с непристойностью, и Каэ всякий раз выходила из себя, стоило ей услышать этот суффикс почтительности. Ко всему прочему ее взбесило то, что Оцуги заручилась согласием Умпэя до того, как обсудила этот вопрос с ней. У нее появилось такое чувство, что ее гонят из дома… А как ловко Оцуги сослалась на местную традицию! Каэ нисколько не сомневалась, что подобный обычай существовал не только в Натэ, но и за рекой, в Тёномати, откуда родом Оцуги. И вообще, почему супружеская пара должна разлучаться? Разве муж Оцуги не принял Умпэя здесь, прямо в этом доме? Сколько раз Наомити рассказывал эту историю! Почему бы Ханаока не положить начало новой традиции, когда первого ребенка принимает муж? Ледяная доброжелательность Оцуги была отвратительна Каэ. Вернуться домой – последнее, что могло прийти ей в голову.

Имосэ, которые понятия не имели о том, что происходило в семье Ханаока, от души порадовались возвращению дочери.

– Я хотела послать тебе приличной еды, но боялась обидеть Ханаока. Как хорошо, что ты ни в чем не нуждалась, у меня просто камень с души упал, – заулыбалась мать.

– Приготовьте для Каэ что-нибудь вкусненькое. Выловите карпа из пруда. И про рисовые лепешки не забудьте. Пусть наестся от души! – засуетился вокруг дочери Садзихэй.

– Я хочу, чтобы ты кушала как можно больше, Каэ, ты должна родить здорового ребенка.

Садзихэй очень волновался за Ханаока, поскольку даже процветающей семье Имосэ пришлось несладко в годы лишений. Перестав собирать со своих арендаторов продукты (они расплачивались ими в качестве ренты), он фактически не имел возможности помочь селянам провизией. И поэтому, когда супруги Имосэ узнали о том, что Оцуги хорошо кормила Каэ, они не смогли скрыть своей признательности, а Садзихэй даже разразился хвалебной речью:

– Пословица утверждает: «Для невестки и второй сорт – роскошь». Часто слышишь, как мать измывается над женой своего сына. Но мы действительно должны быть благодарны госпоже Ханаоке. Ни одна свекровь в мире не относилась к невестке с такой добротой!

– Полностью с вами согласна, – поддержала его жена. – Репутация Оцуги подтвердилась. Каэ такая счастливая! Теперь я вижу, что мы выбрали для нее хорошую семью. – Довольная мать решила приписать заслуги себе. – А слава Умпэя, как и предсказывали, растет день ото дня.

Взбешенная подобными высказываниями родителей и не в силах сдержать свою злость, Каэ разразилась бурными рыданиями. Ее начало трясти. Госпожа Имосэ конечно же сильно удивилась, но обняла дочь и попыталась утешить ее, решив, что все дело в естественном при беременности переутомлении и тревогах, прорвавшихся наружу теперь, когда Каэ очутилась под теплым крылышком матери.

– Не надо так расстраиваться, дитя мое. Для печали нет причин. Ну, давай же, взбодрись! Все твои страхи уйдут, как только малыш появится на свет. Побольше отдыхай и не принимай все близко к сердцу. Смотри только на красивые вещи и думай о счастье, Каэ. Говорят, у страха глаза велики, родить ребенка куда легче, чем кажется. Не волнуйся по этому поводу. Прошу тебя, Каэ, ты должна заботиться о себе – и физически, и духовно. Успокойся же.

Духовно? Каэ больше не могла держать в себе то, что несколько лет камнем лежало на сердце, и выложила все матери. Начала она с отвратительных морщин Оцуги, которые та старательно скрывает, затем обвинила ее в отсутствии мудрости, в холодности и в том, что она совершенно не заботится о внешнем виде дочерей. Каэ была уверена, что свекровь делает это намеренно, хочет выглядеть еще привлекательнее на фоне плохо одетых невзрачных девушек. В доказательство она указала на то, что Оцуги постоянно бросает на нее осуждающие взгляды, стоит ей переодеться в нарядное кимоно. В итоге Каэ заявила: эта умная и расчетливая женщина захотела взять ее в дом в отсутствие Умпэя только с одной целью – чтобы усадить невестку за ткацкий станок и тем самым повысить доход семьи Ханаока, а как только она стала не в состоянии выполнять эту работу, ее вернули обратно к родителям.

Поначалу госпожа Имосэ поразилась той желчности, с которой дочь изливала свои обиды. Смущенная столь неожиданным поворотом событий, мать молча сидела и раздумывала над каждой жалобой. Обезображенное морщинами лицо Оцуги? Что за обвинение, в самом деле! В глазах окружающих Оцуги оставалась такой же прекрасной, как и раньше. А как относиться к заявлению, что она сознательно позволяет своей семье плохо одеваться, с тем чтобы подчеркнуть свою красоту? Госпожа Имосэ пришла к выводу, что люди посмеялись бы над этой возмутительной идеей. Что до подозрений Каэ насчет денег, которые она зарабатывала, войдя в их дом невестой, так это досужее обвинение и вовсе грешно на люди выносить. В итоге мать начала сомневаться в здравомыслии дочери. Она нахмурилась и принялась отчитывать Каэ, но постаралась сделать это как можно мягче:

– Если ты будешь продолжать в том же духе говорить о своей чудесной свекрови, как бы тебе не пришлось поплатиться за свою неблагодарность, дитя мое.

Из груди Каэ вырвался нечеловеческий вой. Она окончательно утратила над собой контроль от досады и возмущения.

– Да что с тобой такое? – перепугалась мать. – Что ты будешь делать, если твои истерики повредят ребенку? Каэ, прошу тебя, немедленно прекрати!

Припомнив собственную раздражительность во время беременностей, госпожа Имосэ постаралась проявить сострадание и успокоить дочь.

Каэ вдруг сообразила, что не поведала о других сторонах конфликта. К примеру, она не упомянула о том, что ревнует Умпэя к Оцуги, поскольку та родила его и разделила с ним тридцать лет его жизни. Объяснить, почему отношение Оцуги к сыну кажется ей скорее романтическим, нежели материнским, она тоже не могла. А первая ночь, когда Оцуги вынудила Умпэя лечь в одиночестве! Разве это не странно? Но так как Каэ не могла позволить себе подобные откровения, у матери сложилось превратное представление о положении дел в доме Ханаока. И конечно же Каэ прекрасно знала, что окончательно собьет мать с толку, если заявит, что Оцуги не пожелала, чтобы Умпэй сам принимал первенца.

– У меня тоже были столкновения со свекровью, – снова заговорила госпожа Имосэ после недолгого молчания – видимо, вспоминала свою молодость. – Однако поскольку она дала жизнь моему дорогому мужу и господину, я постоянно повторяла себе, что должна относиться к ней почтительно. Но поверь мне, Каэ, сравнивать мою свекровь и Оцуги грешно. Что бы я ни делала, все было не так. Я никак не могла взять в толк, за что она меня так ненавидит, право слово. Если я оставалась в постели из-за утренней тошноты, она упрекала меня в лености. Несколько раз в день мне приходилось по традиции чистить уборную, чтобы ребенок родился красивым. Через некоторое время мое кимоно пропиталось дурными запахами, и голова у меня весь день раскалывалась, потому что во время беременности обоняние сильно обострилось. Но я все равно должна была ползать вокруг отхожего места с тряпкой в руках!

Каэ немного успокоилась.

– Знаешь, детка, – немного смущенно продолжила мать, – когда моя невестка забеременела, я молила небо дать ей здорового ребенка. Всякий раз, когда я ходила в семейную божницу и зажигала свечу у алтаря Будды, я просила его даровать нам крепкого, умного внука. Но когда я узнала о твоей беременности, желания мои переменились. Я молилась о твоем здоровье, о легких родах и быстром восстановлении сил. Я молилась о тебе, а не о ребенке. Таковы были мои истинные чувства. И только сейчас, во время твоего рассказа, мне вдруг пришло в голову, что я, должно быть, причинила моей бедной юной невестке не меньше страданий, чем перенесла ты. Несознательно, конечно, но от этой мысли меня бросает в жар. Ты только посмотри на мои ладони – они совсем мокрые!

Эти часы, проведенные в обществе матери, стали самыми дорогими для Каэ. Перед родами она частенько перебирала в голове их беседы в надежде обрести внутреннее равновесие, столь необходимое для нее самой и малыша. Но как только Каэ вспоминала сцену в саду, в тот день, когда они с Оцуги собирали цветы дурмана и сказали друг другу, что им было предопределено стать матерью и дочерью, в душе у нее все переворачивалось и она не могла ни простить Оцуги, ни справиться со своими страхами.

– Кстати, – сказала госпожа Имосэ, пытаясь переключить внимание дочери на другую тему, – я слышала, что у Умпэя новый ученик.

– Это так. Он из Хасимото, что на горе Коя, некто по имени Сютэй Накагава. Я слышала, что он очень способный, хоть и молод. Он тоже несколько лет учился в Киото.

– А еще я слышала, что слава Умпэя растет день ото дня. Теперь он уважаемый человек.

– О да. Накагава и другие ученики называют его «достопочтенный доктор Сэйсю».

– Ну и ну! Надо же, достопочтенный доктор Сэйсю! Тогда ты должна быть «достопочтенной женой доктора Сэйсю».

– О нет. Мы не настолько известны. Кроме того, всем заправляет моя свекровь. Мне вообще никакой роли не досталось.

Все разговоры неизбежно возвращались к жалобам и разочарованиям Каэ. Однако мать – хозяйка самого влиятельного дома в Натэ – не могла проводить слишком много времени наедине с дочерью. До наступления тяжких лет голода и отчаяния жизнь госпожи Имосэ текла тихо и безмятежно. Но теперь она делила с мужем его обязанности, занималась проблемами деревни, изо всех сил стараясь облегчить существование женщин, в особенности беременных, заботилась о них, следила за тем, чтобы им хватало еды. Отчего-то она верила: жизнь ее дочери в опасности, пока каждая забеременевшая в этот год женщина не выносит и не родит дитя – только тогда и Каэ благополучно разрешится от бремени.

Вполне возможно, постоянные приступы неприязни к Оцуги объяснялись очень просто – Каэ бессознательно пыталась отвлечься от того, что действительно волновало ее и в чем она не могла признаться никому, даже родной матери, ибо у Ханаока имелся негласный принцип не выносить сор из дома. Так вот, за последние два года у них умерло несчетное количество кошек и собак, и с разгаром этих смертей совпал отъезд Рёана Симомуры, который решил начать самостоятельную медицинскую практику в храме Мёдзи за рекой. Этого вполне следовало ожидать после кончины Наомити, учителя Рёана, которому тот был безмерно предан. Но Каэ подозревала, что Рёан оставил их из-за странных опытов Умпэя, и, похоже, Ёнэдзиро придерживался того же мнения.

В покоях Умпэя, ныне доктора Сэй-сю, всегда спали несколько животных. Каждому из них давали по миске приготовленного на рыбном бульоне риса, смешанного с лекарственными снадобьями, которые доктор готовил самостоятельно. Какое-то время они вели себя весьма странно, издавали необычные звуки: одна собака стонала и ложилась на живот, другая неистово визжала и точно обезумевшая вращалась по кругу, кошки жалобно мяукали, выпуская и втягивая когти. Если вдруг какое-то животное выходило из комнаты, Ёнэдзиро должен был вернуть его обратно. Однако первая реакция быстро проходила, и все они засыпали.

Вначале дворняг и кошек с различными именами кормили Ёнэдзиро и Сютэй. Когда у двух помощников прибавилось работы, Каэ взяла эту задачу на себя. Согласно необъяснимым требованиям доктора Сэйсю, животные получали самую лучшую еду, тогда как члены семьи частенько ходили голодными. Только животные и беременная Каэ действительно хорошо питались, и от этого Каэ неизбежно начала приравнивать себя к жалким дворнягам.

Однажды она в очередной раз собралась покормить животных и стала невольным свидетелем следующего зрелища. У них был кот по имени Миру. Сэйсю держал его за шкирку и макал мордочкой в миску с рисовым вином до тех пор, пока животное окончательно не обезумело и чуть не задохнулось от крепкого горячительного напитка. Кот уже был пьян и дико мяукал, когда Сэйсю заметил жену, с ужасом взиравшую на эту картину.

– Это действие дурмана белого, – с улыбкой сказал он ей.

Каэ понятия не имела, о чем муж ведет речь, зато она смогла без труда различить запах сакэ, поскольку ее обоняние сильно обострилось в связи с беременностью.

– Помнишь цветы, которые мы собирали? Я смешал их сок с сакэ и дал коту. Приходи через полчасика, посмотришь, что получится.

– Хорошо.

Каэ поспешила выйти из комнаты. Но любопытство взяло верх над страхами, и в назначенное время она вернулась обратно. Она полагала, что, напившись сока «бешеного каштана», кот сойдет с ума. Более того, Каэ не представляла, чего добивается ее муж. Когда она робко заглянула в комнату, Сэйсю как раз заносил в свиток все подробности поставленного опыта. Заметив жену, лекарь оторвался от своего занятия.

– Уже пора, да? – Он присел рядом с котом, который спал в углу комнаты, и измерил его пульс.

Каэ наблюдала за тем, как он ввел в бок Миру толстую иглу, вызвав непроизвольные конвульсии, и вытащил ее, после чего кровь брызнула фонтаном. Сэйсю спокойно продолжил обследование, не замечая ничего вокруг, в том числе трясущуюся жену. Лицо его ничего не выражало. Тут Каэ пошатнулась – ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок, – и потихоньку вышла из комнаты. Миру уже никогда не поднялся из своего угла и через четыре дня был похоронен под хурмой.

Вместе с Миру в комнате лекаря находились пятнистая собака по кличке Кумомару и рыжая по кличке Удзуити. Обеих силой накормили едой с лекарствами, и они спали, неестественно вытянув лапы.

Может, Каэ стала не в меру впечатлительной из-за своего положения? Как знать. В любом случае ее начали преследовать кошмары. Сколько раз она просыпалась по ночам и находила рядом с собой Оцуги, которая пыталась успокоить ее: «Вот, Каэ, выпей. Ты снова кричала во сне». Но для Каэ это прекрасное лицо было всего-навсего продолжением страшных видений. Даже по возвращении в родительский дом тени животных не оставили ее в покое. Как же она скучала теперь по старой Тами, которая умела вселить в нее уверенность и рядом с которой она всегда чувствовала себя под защитой! Нянюшке она могла бы открыть свою тайну, поведать то, что даже матери рассказать не решалась. Тами выслушала бы все, не перебивая, и приняла бы ее точку зрения без всяких условий, не пытаясь разобраться, кто прав, а кто виноват. Ей сделалось бы гораздо легче, опиши она во всех подробностях смерть животных. Если принять все это во внимание, становится понятно, отчего Каэ так горевала по своей нянюшке, которая, в сущности, была для нее не только другом, но и приемной матерью.

Каэ ужасно боялась, что злые духи погибших кошек и собак могут навредить ее будущему ребенку и даже проклясть его, если она не облегчит душу, и вот, на последнем месяце беременности, молодая женщина решила посетить могилу Тами. Госпожа Имосэ согласилась отпустить дочь, приставив к ней престарелую служанку, и постоянно повторяла обеим, чтобы они были осторожны и ненароком не упали. Заботливая мать готова была пойти на все, лишь бы умерить душевные страдания дочери.

Тами покоилась на кладбище у подножия горы Кацураги. Минут через пятнадцать женщины оказались у небольшой могильной плиты, после чего Каэ велела своей провожатой отойти в сторонку. Потом она опустилась на колени и принялась молиться у старого надгробия, принадлежавшего семье крестьян, несколько поколений верой и правдой служивших Имосэ. Где-то на середине молитв Каэ вдруг ощутила: все, что она собиралась рассказать, уже дошло до ушей нянюшки. И, глядя на побитый непогодой камень со стершимися неразборчивыми надписями, Каэ впала в философское настроение и задалась вопросом: неужели это и есть конечная цель всего человечества?

Через некоторое время она поднялась, придерживая свой огромный живот. И хотя вслух ничего сказано не было, Тами, по всей видимости, удалось освободить страдалицу от мук, поскольку стоило им ступить на горную тропинку, как у Каэ начались схватки. Не раз рожавшая старушка служанка не растерялась. Как только боль немного стихала, она заставляла Каэ идти, а когда схватки возвращались, растирала ей поясницу и уверяла, что первые роды продлятся никак не меньше половины дня. Обратный путь занял в два раза больше времени.

Дома мать тут же велела служанкам вскипятить воду, а Каэ – вымыть голову и приготовиться к долгому пребыванию в постели. Временами боль становилась просто невыносимой, и Каэ удивлялась ее невиданной силе и тому, как она неожиданно накрывала ее с головой и не менее внезапно исчезала. Роженица не могла сдержать стонов и в агонии скребла ногтями татами. Вскоре у нее пошла кровь, рубашка и футон промокли. Каэ мысленно вернулась к псу по кличке Удзуити, припомнив, как тот стонал и блювал кровью, и к своему товарищу, веселому Кумомару, у которого внезапно свело лапы судорогой и он умер. От ужаса у Каэ выступила на лбу липкая испарина, и, погрузившись в пучины бездонного страха, она снова и снова звала Тами. На самом пике страданий, когда она представила себе, как ее таз раскалывается, а тело распадается на кусочки, женщина почувствовала, что по ее родовому каналу скользнуло что-то теплое. Боль отступила. Малыш выпрыгнул из нее, словно рыбка из воды, возвестив о своем прибытии пронзительным криком.

Каэ даже не подозревала о том, что человек способен испытать такое безграничное счастье. Мучительные боли почти полдня разрывали ее тело, проникая в каждую клеточку, но как только младенец появился на свет, исчезло все, кроме осознания того, что она дала жизнь ребенку. Физические страдания теперь казались ей прокатившимися в темноте громом и молнией. И она впервые поверила в рассказ Наомити о рождении Умпэя.

Первые материнские радости можно сравнить с восторгом победителя в момент триумфа. Каэ решила для себя, что начиная с этого дня ни один Ханаока не сумеет запугать ее, поскольку никто из них не способен выносить и родить ребенка Сэйсю.

Как только вести дошли до самого Сэйсю, он тотчас опрометью примчался к жене.

– Какое прелестное дитя! – радостно воскликнул счастливый отец, глядя на спящего в колыбельке младенца. – Давай наречем ее Кобэн, ты не против? Я так мечтал о девочке!

Родители, конечно, частенько называют своих детей прелестными, но на этот раз Каэ была вынуждена признать, что Кобэн унаследовала черты Оцуги и что девочка, скорее всего, действительно станет красавицей. После стольких лет отвращения к свекрови и тайно вынашиваемой неприязни было странно снова подумать о ней как о красивой женщине. Но перемены эти были к лучшему. Каэ и в голову не пришло, что ее нынешняя внутренняя удовлетворенность и готовность прощать уходят корнями в радость одержанной победы.

Три дня спустя Оцуги пожаловала к Имосэ.

– Спасибо тебе за тяжелую работу, Каэ. В следующий раз постарайся подарить нам мальчика, хорошо?

У Каэ было такое чувство, будто ее теплого тела коснулась ледяная сосулька. В этом приветствии ясно прозвучало превосходство и гордость женщины, сумевшей произвести на свет младенцев мужского пола. Каэ была раздавлена. Еле слышный ответ пропитался горечью:

– Да. В следующий раз.

– Ну, Каэ, отдохни как следует и возвращайся обратно. Насчет домашней работы не беспокойся. У нас достаточно женщин. – Оцуги повернулась к родителям Каэ и одарила их на прощание безупречной улыбкой. – Позаботьтесь о ней, прошу вас. Она наша любимая невестка.