Текст книги "Император Пограничья 31 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6

В Шарлоттенбург Клару фон Герсдорф вызвали под вечер запиской, без объяснения повода.

В приёмной дворца её продержали недолго, четверть часа, и всю четверть часа баронесса простояла у окна. Время ожидания во дворцах измеряет не занятость хозяина, а вес гостя, и шкалу эту Клара знала наизусть: четверть часа означает «важно, но не настолько, чтобы бросать дела», полчаса – «мы хотим, чтобы вы немного подумали о своём положении», а сразу принимают только тех, кого боятся. Меру она сочла честной и спорить с ней не собиралась. Окно выходило на внутренний двор, и тот тянулся до Большой оранжереи, и по давней привычке Клара разбирала посадки по видам: лаванда узколистная, за ней шалфей, дальше самшитовый бордюр[6]6
  Самшитовый бордюр – это низкая, аккуратно подстриженная живая изгородь из вечнозеленых кустарников самшита.


[Закрыть], подстриженный неровно с южного края. Ботаника оставалась единственным её увлечением, не связанным со службой, и садовника, отвечавшего за этот бордюр, ей хотелось найти и хорошенько встряхнуть.

Герцог Альбрехт VII Габсбург принял её в малом кабинете и, отпустив секретаря, заговорил прежде, чем она успела сесть.

– Я позвал вас по крайне деликатной причине баронесса фон Герсдорф, – сказал он. – Я бы хотел, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Клара опустилась в кресло напротив и сложила руки на коленях. Левая легла поверх правой, и в свете низкого солнца стало видно, что кисть у неё неживая: реликтовые шарниры с рунной набивкой, работа Сан-Франциско, лучшая из существующих для протезов, и всё-таки не настоящая рука.

Двусмысленность в словах собеседника она отметила сразу. Во дворец подданных вызывают в приказном порядке, а просят в других местах, не имеющих отношения к правителю целого Бастиона; она была его подданной, он её сувереном, и всё вокруг говорило об этом громче любой фразы.

На своём веку баронесса усвоила и другое: «я вас прошу» в устах человека, имеющего право приказать, означает поручение, от которого нельзя отказаться и за которое никто не отвечает. Формула эта удобна настолько, что странно, отчего её ещё не чеканят на монетах.

– У государства есть заботы, которых нельзя решать открыто, баронесса, – продолжил герцог. – Не оттого, что они бесчестны, а потому, что решать их открыто нельзя без лишних жертв, причём среди тех, кто ни в чём не виноват. Бывают и угрозы, под которые не предусмотрены ни статьи законов, ни процедуры; Совет Бастионов их не видит вовсе в силу своей близорукости.

Клара ждала, чем это кончится.

– У Арбитра бывает отпуск, баронесса, – утвердительно добавил он.

– Бывает, – осторожно отозвалась фон Герсдорф, не совсем понимая, к чему он ведёт диалог.

– В отпуске человек волен ехать куда пожелает и заниматься чем пожелает. Совет к этому касательства не имеет, и для такой поездки не нужно ни бумаг, ни приказов…

Здесь Клара начала догадываться, что просьба будет не из серии «скажите честно, что вы думаете о работе моего садовника», и промолчала. Герцог подождал вопроса. Не дождался.

О Казани он заговорил осторожно. Город взял некий симбирский князь, захватил чисто и с наскоку, а великий князь Угрюмский в те дни по всем бумагам сидел у себя дома, решая государственные задачи. Появился только на следующий день, чтобы принять участие в церемонии принесения присяги местных дворян новому государю. Подозревать тут его вмешательство можно сколько угодно, предъявить нечего, и всякий, кто попробует, останется в дураках.

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

– Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, – заключил герцог. – Не силой – умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

– Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

– Потому что его не должно было быть вовсе, – ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

– Моего вассала зарезали в его собственной спальне, – сказал Габсбург. – Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это на моей земле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке ещё раз, другими словами. Словно больная мозоль, этот вопрос не отпускал Альбрехта.

Клара слушала и считала.

Доводов у собеседника набралось довольно, и каждый по отдельности стоял крепко. Беда была в том, как он их складывал: столько раз возвращаться к одному и тому же начинает не тот, кто убеждает собеседника, а тот, кто убеждает себя. На нарушение порядка так не злятся, порядок нарушают каждый год, и герцог всякий раз обходится циркуляром. Барон Отто в этот ряд не помещался тем более: смерть доверенного человека называют иначе и не ставят третьим пунктом после нарушений общеизвестных правил и чужих успехов.

Настоящую причину баронесса поняла не из слов, и потребовалась ей на это одна секунда.

Повторяя про Гаврилов Посад, Габсбург поднял руку и тронул верхнюю пуговицу мундира, не поправляя её, а словно проверяя, на месте ли она, и тут же руку отдёрнул.

Про случившееся в Великом Новгороде Клара знала от многих людей, рассказывавших об этом охотно и подробно. Ещё бы такой позор… Посреди заседания, куда приехал сам герцог, воздух в зале сгустился, подсвечники поехали к середине стола, а ручки потянулись из пальцев тех, кто вёл записи. Берлинский правитель, притянутый к земле собственными пуговицами, поклонился Платонову на глазах у всех глав Бастионов и ничего не мог с этим сделать.

Понимали это все, кто сидел тогда в зале, одинаково. Платонов показал, что железо на человеке слушается его, а не хозяина, и выбрал для этого герцога Берлинского с его мундиром, устроив всё на глазах у полного собрания глав Бастионов. Прямая угроза, вот что это было, и прочитали её все одинаково.

Вот это и являлось причиной для странной фиксации Альбрехта на далёком русском князе, и вслух её не назвал бы никто и никогда.

Уточняющих вопросов после герцогского ответа баронесса не задала ни одного: ни сколько ей предлагают, ни сколько времени займёт дело, ни кто ещё едет. Торговаться она не собиралась, а всё нужное ей уже прозвучало.

Про Платонова она думала последовательно, но вслух не сказала ни слова.

Под Детройтом они стояли плечом к плечу против Абсолюта. Там она и лишилась левой руки: задетая вскользь ледяным лучом Хлада, кисть промёрзла до кости и осыпалась крошкой прямо на снег, чего Клара первые полминуты даже не заметила. Медаль Двух Огней им обоим также вручали в один день, по итогам одной кампании и из одних рук.

Благодарности она к нему не испытывала и не считала это недостатком. Оценивала она его по работе, без поправок на прошлое и без скидок на пролитую вместе кровь. Он держал строй, когда строй держать было незачем и проще было отойти. Он вёл в бой чужих людей, не своих, и берёг их лучше многих командиров, отвечающих за собственных бойцов. Ради чего именно все рискуют собственными жизнями, он говорил вслух до боя, а не после отделывался банальными пошлостями. Прочие генералы узнают цифру убитых из сводки потерь и тогда же придумывают ей оправдание. За двадцать пять лет службы баронесса видела в поле почти всех, кого стоило видеть, и похожих на Платонова набралось меньше полудюжины.

Про себя баронесса произнесла определение простое и служебное: боевой товарищ. Друзей у неё не было вовсе, союзы заключают государства, а коллегами она презрительно звала тех, с кем не стояла под огнём. Никому не говоря об этом, Платонова она считала своим.

Перед ответом Габсбургу стоило всё взвесить, и баронесса так и сделала, ведь к таким просьбам нельзя относиться легкомысленно, не просчитав последствия наперёд.

Просил не посторонний, а тот, кому она присягала и в чьих землях стоял её дом. Жалованье и отряд Арбитров от герцогской подписи не зависели вовсе: тех содержат все Бастионы сообща и управляют ими тоже сообща, и служба эта тем и хороша. Зависело другое, и значило оно даже больше. Место фон Герсдорфов в берлинском высшем свете зависело во многом от герцогской милости, а после смерти старшего брата она осталась старшей в роду, и отвечать за их род было теперь некому кроме неё.

Согласие стоило бы ей немногого, а принесло бы изрядно. Габсбург услуг не забывал и расплачивался за них щедро, причём всем сразу: властью, богатством, положением в свете. Ничего этого он вслух не назвал, и надобности не возникло: цену такой работы оба знали и без всякого прейскуранта.

За отказ пришлось бы платить иначе, и вся неприятность заключалась в том, что цену его нельзя было назвать заранее. Опалы не последовало бы, места в отряде герцог её лишить не властен, а началось бы мелкое и неоспоримое вредительство: бумаги, ходящие месяцами вместо недель, ходатайства с ответом много позже срока, приглашения на балы и званые ужины, однажды переставшие приходить. Легло бы это не на неё одну, а на весь род, и предъявить по такому счёту было бы нечего и некому, потому что делал бы это не герцог, а начальники отделов, безо всякого распоряжения, по одному чутью на перемену ветра.

Против прямой выгоды у неё нашлись два довода. Ступенью Платонов превосходил её, а в бою между магами даже одна ступень значит немало; сверх того он делал в бою вещи, которых она прежде не видела никогда. Даже покойный Велеславский, чертовски опытный металломант, не удивлял её так сильно. Себя баронесса оценивала так же трезво, как чужих, и в этом раскладе выходила неудобная правда: сойдись они всерьёз, исхода она предсказать не бралась. Соглашаться на дело, в котором не можешь поручиться за собственную победу, разумно лишь тогда, когда деваться некуда, а в угол её пока что не зажали.

Второй довод весил даже больше первого. Платонов не сделал ей ничего плохого: дороги не переходил, людей её не трогал и ни её саму, ни Берлин не оскорбил настолько, чтобы за это стоило убивать. Вражда была не её, и делать её своей за расположение сюзерена баронесса не стремилась.

Оставалось приложить оба довода к тому мерилу, которым Клара пользовалась, когда иной расчёт не давал ясного ответа. Честь была для неё не убеждением и не украшением, а обязательством, которое человек берёт на себя сам и с себя же за него спрашивает; этому её учили с детства, и за сорок с лишним лет она не нашла правила лучше. Согласиться означало выступить против него ради неочевидной выгоды и оправдываться потом трезвым расчётом. Отказать означало заплатить самой, положением и годами тихого неудобства, и без стыда смотреть себе в глаза в отражении.

Отказ был честнее, и на этом баронесса считать перестала.

Отказывая своему правителю, следовало обойтись без дерзости и без бунта, а для этого требовалось сперва выяснить, оставил ли герцог ей право отказывать вообще.

Второй свой вопрос за вечер баронесса задала так же ровно, как первый.

– Это приказ, Ваша Светлость?

Габсбург помедлил с ответом. Скулы у него отвердели, и зубы скрипнули.

– Просьба, – сказал герцог.

Надавить он мог одним-единственным способом, и она заранее знала, чего это ему будет стоить. Архимагистров в Берлине трое. Второй всю жизнь просидел над артефакторикой и в поле не годился вовсе. Третий герцогу не подчинён и присяги ему не давал: у него своё дело и своя цена, его можно нанять, но нельзя ему приказать. Из троих в распоряжении Габсбурга состояла она одна, и знали это оба. Пойди герцог на принцип и обрати просьбу в распоряжение, она в тот же месяц ушла бы под руку Гамбурга, Франкфурта или мюнхенской герцогини, и ушла молча, потому что предупреждать дважды не в её привычках. Берлинский Архимагистр во главе отряда Арбитров – одна из тех немногих вещей, которые дают Прусской Конфедерации вес на любом серьёзном мероприятии. Потеря такой фигуры ударит не по армии, армия останется, а по имени, причём на годы вперёд.

Всё это герцог несомненно сосчитал сам и получил тот же итог.

Так или иначе, слово было сказано, и Клара им воспользовалась.

– Мне жаль, Ваша Светлость. Этой просьбы я исполнить не смогу, потому что этого не позволит моя честь.

Форма вышла безупречно почтительной, но по существу отказ не допускал возражений.

Лицо у герцога не изменилось, изменился взгляд, и Клара увидела в нём не гнев, а обещание запомнить её решение надолго.

Ответ на это у неё нашёлся прямо в моменте.

– «Честь не выбирают, когда она удобна; её берегут, когда она мешает», – произнесла баронесса, склонив голову. – Это сказал ваш прадед, Ваша Светлость. Я ношу эти великие слова в сердце с юности.

Слова действовали сразу с двух сторон. Отвергнуть их значило отречься от собственного предка вслух, а Габсбурги от своих не отрекаются даже наедине. Потребовать же от неё поступиться честью означало заставить нарушить то, что в этом самом доме объявлено правилом, и никакая герцогская власть не давала права на такое требование. Отказ её тем самым переставал быть упрямством подданной и делался послушанием тому дому, которому она присягала.

Ни одного из своих настоящих доводов баронесса герцогу так и не открыла. Разговор после этого продолжался ещё минуты три, из вежливости, и её отпустили.

Вернувшись домой, Клара взялась за магофон.

Обзванивала она своих Арбитров, одного за другим, и говорила коротко, по-деловому: приходил ли кто-нибудь на этой неделе, не предлагали ли частной поездки, не спрашивали ли про отпуск. Зачем ей это, баронесса не объясняла никому, и никто не спросил.

Токугава ответила, что нет, и, не переводя дыхания, перешла к делу, которое считала куда более важным.

– Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

– Поздравляю.

– Я вам привезу целую пачку!

– Не надо! – с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

– Вещи собирать? – спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

– Нет.

– Уже собрал, – зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

* * *

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

– Приходили, – сказал он вместо приветствия. – Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло на герцогском заступничестве: имя, чин, служба и сама возможность ходить живым под солнцем. Подкупить его никто никогда не пробовал, потому что понимал бесперспективность этой затеи. Он принадлежал Меровингу с потрохами… Сегодня герцогу хватило одной фразы, чтобы напомнить, кому барон обязан своей жизнью.

Второй рычаг был свежим, и от мысли о нём Монтескьё корёжило.

Младшего брата в прошлом году втянули в заговор против Меровинга. Заговор раскрыли осенью, доказательства собрали за зиму, и лежат они теперь в герцогской канцелярии, аккуратно подшитые. Прочих заговорщиков осудили ещё весной: одних отправили на плаху, других в вечную ссылку. Делу против брата ход не дали…

Самое скверное барон понимал сам и без подсказок. Мальчишку подставили слишком вовремя, чтобы это оказалось случайностью: ровно тогда, когда в Париже принялись считать, чего стоит великий князь Угрюмский. Доказать он не мог и этого.

Отговорить его командир попыталась одной фразой, потому что больше одной на такие дела не тратила.

Он хорошо её понял и был согласен с ней целиком, от первого слова до последнего. Ответить ему было нечего.

Слушая её, он понял то, чего Клара из Берлина видеть не могла. Внутри отряда слово баронессы было законом, и никто, включая Совет, этого закона ни разу не оспорил. Однако сейчас Монтескьё действовал не как её подчинённый: в отпуск он ехал по частному делу, поэтому запретить поездку она не могла. Барону хватило воображения представить, каково ей сейчас, и от этого стало совсем скверно.

Разговор кончился ничем, и оба это понимали, когда обрывали связь.

Собираясь, Монтескьё решил для себя, как будет воевать: решение далось легко.

Сражаться изо всех сил он не станет, и славы искать тем более: слава в этом деле пахнет так, что после неё не отмоешься. Он сделает ровно то, что ему поручат, потому что обязан, и постарается не сделать ничего сверх необходимого и не убить ни одного лишнего человека.

О Платонове барон думал без ненависти и без азарта. Однажды они стояли на одном поле боя, и он помнил, как тот работал. Человек был хороший, насколько это слово вообще применимо к людям в их ремесле, и убивать его Реми совершенно не хотел. Заглушить – дело другое. Гасить чужую магию он умел лучше всех, кого знал по обе стороны океана, и именно этого от него и потребуют.

Последняя мысль была короткой: сегодня пришла пора снова платить по старому долгу, что никогда не будет погашен…

* * *

Третью попытку остановить меня законным путём Меровинг и Габсбург сделали в последнюю неделю августа, и на сей раз повод у них был, казалось бы, беспроигрышный.

Бастиону запрещено начинать войну против княжества. Армия Угрюма подошла по Волге к самой границе Астрахани, подошла открыто, и это видел всякий, у кого имелись глаза и карта. Требование прозвучало прежнее: признать нарушение и санкционировать применение Арбитров.

Спорить я не стал и оправдываться тоже. Согласился, что иду на Астрахань с армией и что останавливаться не намерен, а затем поставил вопрос иначе. Речь шла не о том, нападаю ли я, а о том, когда эта война началась и кто её начал.

Заготовку я держал с весны и выложил в два приёма.

Сначала я предъявил пленных, взятых с оружием на моих судах и возле них, среди которых оказался астраханский капитан береговой стражи Звягин. Весной они жгли наливные баржи с моим грузом, топили буксиры и убивали людей на реке. Приказ свой они получали не от князя, а от генерала, и в этом была слабость их, как доказательства, но…

Затем я предъявил бояр Тарбеева, Бекетова и Жильцова, взятых живыми при нападении на конвой, вёзший тех самых арестантов. Они были дворянами и магами, а не какими-то там ватажниками; маг ранга Магистра в разбой не ходит и на дело отправляется только по слову своего государя, и это понимает всякий, кто когда-либо командовал Боярским ополчением. Под клятвой все трое показали одно и то же: князь Вадбольский направил их лично и приказал напасть на суда Платонова, не оставив в живых никого, включая пленных астраханцев.

Дальше обвинение перевернулось само, без моей помощи.

Войну начала Астрахань, не объявив о ней, и вела её чужими руками, нападая на торговые суда. А князь, приказавший перебить собственных подданных, чтобы те навсегда замолчали, потерял в тот день последних, кто мог бы в за него заступиться.

Совет глав Бастионов герцогам отказал. Постановление о начале волжского конфликта записали коротко и без изящества: военные действия на Волге считать начатыми Астраханью, действия Угрюма признать продолжением обороны, в применении Арбитров отказать. Формулировку я велел перепечатать через газеты Суворина для самых одарённых.

Любопытно, что заседание шло вяло. Меровинг говорил коротко и сухо, Габсбург почти не говорил вовсе, и в обоих не было того упрямого огня, с каким человек отстаивает дело, в которое верит.

Люди, дважды проигравшие одно и то же голосование, в третий раз выступают либо со свежим козырем, либо вовсе не затевают нового спора. У этих не было ни козыря, ни желания его искать, и всё их поведение говорило об одном: выиграть им было не нужно, нужно было занять меня на неделю, то есть заставить вызвать юристов, поднять бумаги, свезти в Новгород пленных, выступить самому и потратить на всё это то самое время, которого перед войной не хватает всегда.

Законный путь для них закрылся публично, на глазах у всего Совета. Зачем им понадобилась эта неделя, я пока не знал, а ответ, похоже, ждал меня в дельте Волги.

* * *

Коршунов позвонил в девятом часу вечера, и я расстелил карту на всю столешницу в своей каюте прежде, чем он начал говорить. Углы я придавил чем попало: кинжалом, чернильницей и двумя книгами, а магофон положил сверху, на самую дельту.

– Начну с юга, Ваше Высочество, – сказал он. – Оттуда веселее.

Веселья я на карте что-то не увидел.

К астраханской дельте со всех сторон сходились войска, и Родион перечислял их по порядку, а я вёл карандаш по карте следом за ним. Ополчение Младшего жуза Казахской Степной Орды шло тремя потоками во главе с самим Абулхаир-ханом. Из бейликов двигались четыре янычарских коша. Следом шли дели, которых начальник разведки назвал буйными бандитами и был в этом совершенно прав, отдельно нанятые хавасы и мелкие вольные отряды, которых на юге всегда в избытке и которые идут за деньгами куда угодно. Завершали список ратные компании двух герцогов. За всем этим стояли деньги Берлина и Парижа, судя по скорости сборов, немалые.

– Вот и весь список, – закончил Коршунов. – Вороньё слетелось со всей округи, а вот пировать ему не придётся, верно я говорю?..

– Ага, подавятся нами, Родион. Никого не забыл?

– Бессмертных, Ваше Высочество. Впрочем, они, говорят, ещё торгуются, так что могут успеть только к шапочному разбору.

Бессмертными называли остатки персидской гвардии после того, как Персия раскололась на отдельные сатрапии. Подразделение сохранило имя, выучку и цену, а нанимателя с тех пор меняет каждый сезон.

Даже если добавить персов, картина складывалась ясной, и меня это, как ни странно, успокоило. Когда знаешь всё, что идёт на тебя, остаётся только планировать контрмеры; хуже, когда в углу карты остаётся пустое место.

Слушая его, я припомнил разговор двухдневной давности, показавшийся мне тогда странным.

Звонил хан Джеванширов лично и без предупреждения, чего за всё время наших дел не случалось ни разу. Речь его уложилась в полторы минуты и не содержала ни одного лишнего слова: через бакинский портал в последние дни прошли несколько крупных групп хорошо вооружённых людей, все с грузом и с тяжёлым снаряжением, и все до единого сели на суда до Астрахани.

Кто это был, хан не назвал.

Дружеского в этом звонке не было ничего, и обманываться я не стал. Хан рассудил просто, и я разгадал ход его мысли в первые минуты. Люди прошли через его ворота несколькими днями раньше, а позвонил он только теперь, когда моя собственная разведка или уже получила доклад о случившемся, или вот-вот получила бы. Выходило, что сообщил он мне то, что я и без него узнал бы со дня на день, и услуга эта не стоила ему ровно ничего. Зато в моих глазах Ибрагим Фаридович числился теперь тем, кто предупредил, и если однажды придётся отвечать за чужие полки, прошедшие его порталом, оправдаться ему будет много легче. Расчёт был торговый, а не союзнический, и от торговца я такое принимал без удивления.

Рапорты Тайного приказа точь-в-точь совпали со сказанным ханом и добавили то, чего Джеванширов не называл. Обе ратные компании были отозваны с Африки и переброшены порталом, потому что своим ходом они шли бы до Каспия два месяца.

Это целиком меняло картину. До сих пор участие герцогов измерялось слухами и тайным финансированием моих врагов, то есть не измерялось никак. Теперь оно измерялось числом людей, сошедших на астраханский причал.

– Про Железных псов у меня есть отдельная папка и потолще, – предупредил Коршунов. – И сразу оговорюсь, откуда сведения, чтобы вы меня после не спрашивали.

Добывать их, по его словам, почти не пришлось. Компания живёт заказами, заказчику нужна витрина, и потому материалы о своих победах она публикует в Эфирнете сама: годовые отчёты, снимки, названия взятых объектов, имена довольных заказчиков-концессионеров. Разведке остаётся сверить хвастовство с фактами. Факты хвастовство подтвердили.

– Не армия, – сказал начальник разведки. – Предприятие. И устроено как батальон.

Всего тысяча двести человек: семь рот по полтораста бойцов и полтораста человек обслуги, включая медиков, инженеров, транспортников, ремонтников и снабженцев. Роты умеют работать порознь и подолгу обходятся без связи с начальством, зато без собственного снабжения компания не воюет никогда и ни при каких обстоятельствах.

– Теперь маги, и тут стоит обратить внимание.

Магический корпус насчитывал около сорока человек. Основу его составляли Мастера, кроме них служили двенадцать Магистров, а во главе стоял Архимагистр.

Для сравнения у князя Хованского на пять тысяч солдат приходилось одиннадцать магов, из них трое Магистров, и войско это в Содружестве считалось серьёзным. У Железных псов одних Магистров больше, чем у покойного царицынского князя было магов вообще.

Специализации при этом оказались прикладными, а не дуэльными: пироманты работают по площадям, геоманты кладут дороги, ставят укрепления, аэроманты осуществляют разведку и атакуют с недосягаемой высоты, целители сидят в каждой роте, а артефакторы работают с экипировкой и снаряжением. Ратная компания заточена не под полномасштабные сражения стенка на стенку, а под то, чтобы захватить землю и на ней закрепиться.

– И про Африку, Ваше Высочество. Отмахнуться от неё соблазн большой, а отмахиваться нельзя.

Рассказ про африканские пустоши занял у него минут десять, и слушать это на ночь глядя детям бы не стоило.

На всём континенте лишь несколько городов способны переждать Гон за стеной и под куполом, а Бастион и вовсе один: Александрия. Прочие встречают волну с тем, что нашлось под рукой, и потому смертность зашкаливает. Край, устроенный так, куёт людей себе под стать: мягкие не доживают до второго Гона. Остаются лишь те, кто считает любую жизнь расходным материалом, в том числе собственную.

Я знал, о чём речь. Тысячу лет назад ровно так жили на моей родине в лесах, которые теперь зовутся Шведским Лесным Доменом, и мою семью когда-то выковал такой же край.

Отсюда следовало и всё остальное в докладе. Часть тамошних общин пошла кланяться Бездушным, как кланялись им в древности и у нас, до Бастионов и до всякого порядка, и это поклонение принесло с собой людоедство и прочую мерзость. Часть взялась за магию, которую в Содружестве держат под запретом: кровавые обряды, вытягивание души из живого пленника ради силы заклинания. Твари и растения, убивающие человека за сутки от одного прикосновения, – тоже влияние Бездушных, только проявленное там иначе, чем у нас.

Наёмники гибнут в этих местах десятками за один штурм, и это считается нормальной ценой. Оттуда возвращаются другими людьми, и в Содружестве это знают отлично: через такое прошли Велеславский и Крамской. Последнего я убил сам и до сих пор помню, чего мне это стоило.