Текст книги "Перелом (СИ)"

Автор книги: Саша Лист

Соавторы: Арсений Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7
След волка

Подвижный отряд вышел в ночь – туда, где кончался наш передний край и начиналась полоса немецкого отхода, зыбкая, не имеющая ясной линии земля, по которой откатывался к Днепру враг и по которой рыскала зондеркоманда майора Майнхарда.

Отряд собрали крепкий: стрелковую роту на машинах, взвод Гордеева – Корнев настоял, чтоб Гордеев, потому что в таком деле охотничий глаз старого сибиряка стоил роты, – разведку, два станковых пулемёта, и людей Лагоды, смершевцев, молчаливых, цепких, знающих своё дело. Гриша вцепился и не отпускал – пошёл со своим отделением; и Тимоша увязался санитаром, и Корнев его взял, потому что в таком деле без санитара нельзя, а Тимоша уже стоил двоих. Нину Корнев оставил при медсанбате – наотрез, несмотря на её просьбы. «Твоё место – там, у стола, – сказал он. – А это – не операция, это охота. Останься. Так мне спокойнее». И она осталась, хоть и с обидой в глазах.

Командовал отрядом Лагода – по своей смершевской линии; Корнев шёл при нём советником, тем, кто знает зверя. И первое, что он сказал Лагоде, когда отряд втянулся в тёмную, гиблую полосу отхода, было то, чему научил его ещё сорок первый, ещё Колпино:

– Искать его, Лагода, надо не там, где он бежит, а там, где он жалит. Майнхард не побежит сломя голову – он отходит методично, по плану, и напоследок обязательно сделает своё чёрное дело. Зачистит, угонит, повесит – оставит за собой страх и пустыню. Значит, искать его надо там, где есть кого казнить. Где есть кого угонять. – Он смотрел в темноту, на чёрные силуэты сёл впереди. – Где люди – там и он. Веди туда, где ещё остались живые сёла. Там и встретим.

– По населённым пунктам, что он ещё не тронул, – кивнул Лагода, поняв. – Где есть пожива для его «акции». Дельно, доктор. Так и пойдём – на упреждение. Не за ним вдогон, а ему наперерез.

Гордеев же читал след по-своему – по земле, по приметам, как читал всю жизнь и в тайге, и на этой войне.

– Прошли тут ихние, доктор, – говорил он, присев на корточки у развилки, ощупывая колею. – Машины, гусеничные тоже. Недавно – день, может, два. К тому селу забирают, вон, где колокольня. – Он поднялся, повёл носом, как зверь. – И, доктор… собаки у них. Я по следу вижу – собак ведут. Ищейки. Это уж точно он, твой волк. Кто ж ещё с собаками по нашему тылу гуляет. – Он усмехнулся недобро. – Ну, собаки так собаки. Я зверя путать умею. И этого волка с его собаками – запутаю. Помнишь, доктор, как под Жилёвом? Я его и тогда водил за нос. И теперь поводим.

Так они и шли – две охоты разом: Лагода вёл по данным разведки и доносам жителей, на упреждение, к нетронутым сёлам; Гордеев читал след по земле; а Корнев вёл по третьему – по тому, что знал о самом Майнхарде, о складе его ума, о его повадках, изученных за два года незримой дуэли. И эти три охоты, сложенные вместе, сужали круг.

* * *

На вторую ночь они успели.

К большому селу, ещё живому, ещё не тронутому, по данным Лагоды и по чутью Корнева, должна была вот-вот наведаться зондеркоманда – угнать население за Днепр и зачистить «неблагонадёжных». Отряд вышел к селу на исходе ночи, опередив карателей на считаные часы, и затаился на опушке, на околице, по балкам – и стал ждать.

Они пришли на рассвете. Корнев, лёжа в посадке над дорогой, увидел в сером свете знакомую картину, от которой стиснул зубы: грузовики, бронетранспортёр, спешивающиеся солдаты в маскхалатах, собаки на поводках. И – впереди, у головной машины, не суетясь, спокойно, оглядывая село в бинокль, – стройная фигура офицера в фуражке с высокой тульей. Очки блеснули в рассветном свете.

Майнхард.

Два года. Через два фронта, через тысячу вёрст, через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через эфир радиоигры, через ров за околицей и повешенного старосту – вот он, снова. Тот же. Стройный, спокойный, методичный. Корнев смотрел на него сквозь ветки и чувствовал, как внутри поднимается то холодное, ясное, что было сильнее ненависти, – готовность.

– Он, – выдохнул Лагода рядом. – Он, гад. Узнаёшь, доктор?

– Узнаю, – сказал Корнев. – Из тысячи узнаю. – Он быстро оценивал. – Лагода. Бить надо так же, как под Колпином, помнишь, я рассказывал. Главное – в первые секунды снять тех, кто у согнанных людей, чтоб не положили жителей в последний миг. Жителей – командой «ложись», чтоб легли, чтоб карателям не за кем спрятаться. Пулемёты – по конвою на флангах, не задевая толпу. А его, – Корнев смотрел на очки, блестящие в рассвете, – его попробуем взять. Живым. Но он хитёр и уйдёт при первой возможности. Не дать ему уйти – вот главное. Гордеев, твой взвод – отрезать ему путь к машинам, к дороге. Чтоб не было куда нырнуть.

– Понял, – процедил Гордеев. – Отрежу. На этот раз не уйдёшь, волчина.

Они растеклись по позициям, охватывая село и дорогу. Каратели тем временем начали своё – погнали солдат по хатам, залаяли собаки, закричали по-немецки, и на площадь, к церкви, стали сгонять людей: стариков, баб, детей, подростков. Майнхард стоял у машины и наблюдал – спокойно, буднично, как тот бухгалтер смерти, о котором рассказывал учитель. И, видно, уже доставал свою книжечку со списком.

Корнев поймал в прицел трофейного автомата солдата у согнанной толпы, выждал, пока все займут места, пока Гордеев отрежет дорогу. И – как тогда, на Богородицком, как под Колпином – выстрелил первым.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у толпы; в ту же секунду из десятка глоток заорали по-русски: «Ложись! Свои! На землю!!!» – и согнанные люди, поняв, рухнули наземь, обнажив карателей. Пулемёты с фланга ударили по конвою. Гордеев со взводом рванул отрезать дорогу. Завязался скоротечный, злой бой на околице.

А Корнев рвался к одной фигуре. К очкам. К Майнхарду.

И Майнхард – Корнев успел увидеть – не запаниковал. Ни на миг. Поняв, что нарвался на засаду, что его переиграли, он не заметался, не закричал – он мгновенно и хладнокровно оценил обстановку и стал делать единственно верное: уходить, прикрываясь солдатами, к машинам. Как под Вязьмой. Как под Колпином. Опытный, осторожный, ускользающий зверь.

– Майнхард! – заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. – Майнхард!!! Стой!

И немец на бегу обернулся.

На один миг – через дым, через стрельбу, через площадь, полную упавших людей, мёртвых карателей и кричащих, – они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Как под Колпином, через двор. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

И Майнхард – Корнев это увидел ясно, несмотря на расстояние и дым, – Майнхард его узнал. Холёное лицо за стёклами очков дрогнуло, и по нему прошло то, чего Корнев не ожидал: не страх, не ярость, а что-то почти радостное. Азарт. Узнавание. Будто охотник, годами гонявший неуловимого зверя, вдруг увидел его в двух шагах. Майнхард даже не вскинул оружие сразу – он на долю секунды замер, вглядываясь, словно говоря: вот ты. Наконец-то. Тот самый. Русский военврач, который думает иначе, чем все.

А потом эта доля секунды кончилась, и Майнхард нырнул за бронетранспортёр, и Корнев ударил очередью, и пуля высекла искру из брони у самой его головы, и Гордеев со взводом уже почти отрезал дорогу – почти.

Почти.

Потому что Майнхард был не дурак и водил с собой не дураков. Один из бронетранспортёров, прикрывая отход командира, развернул пулемёт и хлестнул длинными по гордеевскому взводу, заставив залечь; а сам Майнхард, под этим прикрытием, метнулся в крайний грузовик, и грузовик рванул – не по перехваченной дороге, а напролом, через огороды, через плетни, в балку, в спасительную лощину, уходившую к лесу. Двое солдат, прикрывавших его, полегли, дав ему уйти. А машина с Майнхардом исчезла в лощине прежде, чем Гордеев успел перебросить пулемёт.

– Уш-шёл! – Гордеев выматерился так, что Корнев его таким и не помнил. – Опять ушёл, гад! По огородам, через плетни, как заяц! Я ему дорогу отрезал, а он – по бездорожью!

Майнхард ушёл. Снова. В третий раз – после Вязьмы и Колпина – выскользнул в последний миг.

Но село было спасено. Согнанных на площадь людей – стариков, баб, детей – не угнали и не казнили; зондеркоманду положили почти всю; Майнхард ушёл битым, бросив добычу, потеряв людей, едва унеся ноги. И жители, спасённые в последнюю минуту, поднимались с земли, не веря, и плакали, и кидались к бойцам, и крестили их, – как тогда, под Вязьмой, как всегда, когда успеваешь.

Корнев стоял посреди спасённого села, тяжело дыша, и смотрел на лощину, в которой исчез грузовик с Майнхардом.

– Ушёл, – сказал подошедший Лагода, отирая пот. – Но мы ему акцию сорвали, команду положили, людей спасли. Не зря ходили, доктор. – Он сплюнул. – Хотя злюсь – спасу нет. Так близко был. Вот так. – Он показал пальцами. – И опять выскользнул.

– Он всегда выскальзывает, – сказал Корнев. – В последний миг. Будто чует. – Он смотрел на лощину. – Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал – я видел. И он не отстанет теперь и подавно. – Корнев помолчал. – Боюсь, Лагода, не мы его – он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо – ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

– Думаешь, обернётся? Из дичи – в охотника?

– Уже обернулся, – сказал Корнев. – В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет – на меня. Лично.

* * *

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, – документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг – отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист – несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной – я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам – по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного – главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял – Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю – потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам – меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок – не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» – что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду – потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался – и умер с догадкой. Лагода чувствовал – и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям – и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

– Что пишет, доктор? – спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

– Что теперь он будет искать меня, – сказал Корнев, складывая лист. – И что место встречи выберет сам.

Лагода нахмурился.

– Это плохо, – сказал он. – Это очень плохо, доктор. Когда такой, как он, выбирает место сам – это ловушка. Он тебя выманивать будет. На живца. Или прямо за тобой придёт. – Он стиснул зубы. – Не отходи теперь от своих ни на шаг. Слышишь? Без охраны – никуда. Я тебе людей дам. Этот волк теперь по твою душу пойдёт всерьёз.

– Дашь людей – хорошо, – сказал Корнев. – Но знаешь, Лагода… – Он смотрел на запад, в лощину, куда ушёл Майнхард, и дальше, за неё, где готовил враг свой «Восточный вал» и где-то складывал в папку всё про русского военврача. – Знаешь, я ведь и сам хочу этой встречи. Не меньше его. У меня к нему счёт – за всё. За Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Я хочу посмотреть ему в очки вблизи. Сказать, чего он стоит. – Он помолчал. – Только вот цена. Лагода, ты сам сказал – нехорошее чувство, дорого станет. И я это чувствую. Будто кто-то из наших за эту встречу заплатит. И не знаю кто. – Он сжал листок в кулаке. – Вот это и страшно. Не встреча. Цена.

Лагода молчал. Над спасённым селом вставало солнце, жители подбирали своё разбросанное добро, бойцы хоронили убитых карателей в той самой яме, что те готовили для других. А где-то на западе майор Майнхард, уйдя битым, уже обдумывал свой ход – место и время встречи, которое он обещал выбрать сам.

И Корнев знал – той не спящей частью мозга, что слышит беду раньше головы, – что ход этот близок. И что чувство насчёт цены его не обманывает. Война таких узлов даром не развязывает.

Оставалось ждать, когда и где Майнхард выберет место.

Ждать пришлось недолго.

Глава 8
Западня

Майнхард выбрал место сам – как и обещал. И выбрал его умно: он выбрал не место, а приманку, против которой Корнев был беззащитен.

Прошло несколько дней. Лагода, как обещал, приставил к Корневу двух смершевцев – молчаливых, цепких, не отходивших ни на шаг; сам он умотал по своей части в соседнюю полосу, где взяли крупного агента, обещав вернуться через сутки-двое. Дивизия теснила немца к Днепру, бои шли тяжёлые, поток раненых не иссякал, и Корнев работал в медсанбате, не отпуская от себя ни тревоги о Майнхарде, ни той не спящей части мозга, что ждала беды.

Беда пришла под вечер – в обличье, против которого у Корнева не было защиты.

Прибежал боец с переднего края – взмыленный, в крови, с дикими глазами:

– Товарищ военврач! Доктор! Беда! Наших – роту почитай – немец накрыл на хуторе, впереди, в излучине! Контратаковал, отрезал, потом отошёл – а наших там полно раненых, лежачих, никого из медиков, фельдшера убило! Кровью исходят, доктор! Послали за подмогой, а тут – вы ближе всех! Богом прошу – туда, пропадут же!

Корнев замер.

Та холодная, знающая часть мозга ударила тревогу мгновенно: стоп. Думай. Немец накрыл, отрезал, потом сам отошёл – и оставил раненых. Зачем отходить, оставляя добитую роту? Почему именно тут, на отшибе, в излучине, куда «вы ближе всех»? Это не похоже на бой. Это похоже на приманку. На «место, которое он выберет сам». Майнхард писал: я обращу твоё добро против тебя. Вот оно. Он знает, что я не могу не пойти к раненым. Он на это и ставит.

Корнев понял это ясно, в одну секунду. И всё равно – стал собираться. Потому что была и другая часть его, не холодная, и она говорила: а если не приманка? А если там и вправду рота истекает кровью? А если ты сейчас побоишься ловушки – и они умрут, те, кого можно было спасти? Кем ты тогда станешь? Тем, кто бросил раненых из страха? Майнхард ведь и на это рассчитывает – что я просчитаю ловушку и струшу, и тогда он победит, даже не явившись: я сам предам своё, своими руками.

– Сколько раненых? – спросил он бойца.

– Десятка два, не меньше! Тяжёлые! Лежачие!

Два десятка. Лежачих. Истекающих. Сейчас, пока он раздумывает о ловушках.

– Тимофей! – крикнул Корнев. – Перевязочное, носилки, кровь – хватай! Едем! Машину! – И смершевцам: – Со мной. Оба. И ещё бойцов сколько-нибудь, кого Гордеев даст. Это, похоже, западня. Так что – оружие к бою, глядеть в оба. Но ехать надо. Там раненые.

Один из смершевцев, постарше, нахмурился:

– Товарищ военврач, нам велено вас беречь. Майор Лагода ясно сказал – никуда без него, особенно ежели пахнет западнёй. А тут прямо ею и пахнет. Может, обождём? Гонца к Лагоде, подмогу собрать?

– Пока соберём – раненые помрут, – отрезал Корнев. – Я врач. Я не могу обождать, когда люди кровью исходят, из страха за свою шкуру. Не для того живу. – Он закидывал сумку. – Но ты прав – пахнет. Потому едем малой группой, быстро, налегке, готовые ко всему. Заскочим, заберём раненых, выскочим. Если ловушка – будем драться и уходить. Гордееву передайте – пусть с взводом следом идёт, прикрытием, на случай. Всё. Время, мужики. Время не ждёт.

Он понимал, что делает глупость. Понимал, что Майнхард просчитал его, как просчитывают ход в шахматах, – поставил приманку, перед которой Корнев бессилен, и теперь Корнев шёл в неё, зная, что идёт. Но не идти он не мог. Это было сильнее расчёта. Это было то, чем он был, – врач, бегущий на стон. Майнхард изучил его за два года и нашёл единственную брешь в его броне, не закрываемую никаким знанием наперёд: он не мог бросить раненых. И бил именно туда.

– Дурак ты, доктор, – сказал бы Гордеев, будь он рядом. Но Гордеев был у себя, и пока добежал гонец, пока поднялся взвод – Корнев уже выехал. Малой группой. В сумерки. В излучину. В западню.

* * *

Хутор встретил их тишиной и кровью – и кровь была настоящая.

Это было самое страшное в замысле Майнхарда: он не подделал приманку. Раненые на хуторе и вправду были – настоящие наши раненые, из роты, что немец накрыл по-настоящему, отрезал и оставил. Корнев, заскочив в первую хату, увидел их – лежачих, истекающих, стонущих, без помощи, – и забыл на миг про всякую ловушку, потому что перед ним была работа, его работа, не терпящая отлагательства.

– Тимофей – жгуты, кровь! – Он уже опустился над первым. – Этого – срочно, кровит из бедра! Этому – клапан на грудь! Носилки готовь, грузим самых тяжёлых первыми, и – назад!

Они работали быстро, лихорадочно – Корнев, Тимоша, двое смершевцев на подхвате и подоспевшие бойцы. Корнев летал от раненого к раненому, останавливал кровь, вливал, грузил на носилки, в машину. Десять минут. Пятнадцать. Та холодная часть мозга всё это время не молчала – она кричала: уходи, это ловушка, он ждёт, пока ты увязнешь в работе, пока соберёшь всех в одну точку, и тогда захлопнет. Уходи с тем, что есть. Но раненые были, и их надо было грузить, и каждый лишний, кого успеешь, – живой, и Корнев тянул, тянул эти роковые минуты, забирая ещё одного, и ещё.

И Майнхард захлопнул – ровно тогда, когда Корнев увяз глубже всего.

Это случилось разом, профессионально, без единого лишнего звука до самого удара. Только что была тишина сумеречного хутора – и вот уже с трёх сторон ударили пулемёты, грамотно, кинжально, отрезая хутор от дороги, по которой пришли и по которой думали уходить. Захлопали мины – точно, по заранее пристрелянным точкам, по дороге отхода, по машине: машина вспыхнула первой же миной – Майнхард позаботился отрезать им колёса. Из посадки, из балки, из-за плетней поднялись маскхалаты – егеря, охотничья команда, много, со всех сторон, охватом, по-волчьи.

– Засада! Круговую! – заорал старший смершевец, и они залегли, и стали отстреливаться, но Корнев в первую же секунду понял ту холодную, ясную, безнадёжную правду, которую понимал всегда быстрее других: их обложили чисто. Профессионально. Не вырваться. Машина горит, дорога под огнём, кругом – кольцо, и кольцо это вяжет мастер.

Завязался короткий, отчаянный, безнадёжный бой. Смершевцы дрались зло, бойцы тоже, Тимоша палил из винтовки, прикрывая раненых в хате, – но против охотничьей команды Майнхарда, против пулемётов и охвата, у горстки не было шансов. Один смершевец упал, потом другой. Бойцов выбивали. Кольцо сжималось.

– Тимофей! – крикнул Корнев, перетаскивая раненого за стену, под прикрытие. – К раненым! Не высовывайся! Их не бросать!

И тут рядом грохнула граната.

Корнева швырнуло, ударило, оглушило – взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать – ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы – кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу – живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.

А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.

И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.

Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.

Майнхард смотрел на него сверху вниз – вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.

Майнхард наклонился ближе. И сказал – по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:

– Здравствуйте, доктор. Наконец-то. – Он чуть улыбнулся – вежливо, без тепла. – Я ведь предупреждал – место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. – Он выпрямился. – Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.

Корнев, оглушённый, не мог ответить – язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:

«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё вошёл. Ногами. Зная, что иду».

А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.

* * *

Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.

Четверть часа – вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал – к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.

Майнхарда уже не было. Он сделал своё – взял, кого хотел, – и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.

Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо – и не находя.

– Доктор где⁈ – рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. – Корнев где⁈ Говори!

– Увели, товарищ младший лейтенант, – прохрипел боец. – Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его – увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся – обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал – увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. – Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.

Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным – то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.

– Живыми, – повторил он глухо. – Увели. Доктора и Тимошку. – Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал – тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: – Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.

Он повернулся к взводу – собранный, страшный, готовый.

– Гонца к Лагоде – пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых – в санбат. А мы… – Он повёл белёсыми глазами по своим. – А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок – значит, оставил след. А раз есть след – я его найду. И достанем доктора. Покуда живой – достанем. – Он закинул автомат. – За мной. По следу. Бегом. Каждая минута – наша.

И взвод Гордеева, не передохнув, кинулся в сумерки – по следу зондеркоманды, уволокшей Корнева, читая землю, не давая следу остыть, навстречу ночи и неизвестности.

А где-то впереди, в той же сгущающейся тьме, увозили оглушённого военврача Корнева и лопоухого санитара Тимошу – туда, где майор Майнхард приготовил для долгого разговора место, которое выбрал сам.

Цена была назначена. Оставалось узнать, кто её заплатит.