Текст книги "Шоколадная ворона"

Автор книги: Саша Канес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Пустая могила

Рано утром мы покидали наш вагон. Адама Генриховича, свежего и подтянутого, прямо на перроне встречало руководство мясокомбината. На прощание Берг дал мне свою визитную карточку:

– Милая Эвридика! Никто не знает, что может случиться в нашей жизни завтра. Обращайтесь в случае чего... и без всякого случая звоните. Вы – замечательный слушатель!

– Спасибо! – ответила я, пряча визитку в карман куртки. – Я действительно люблю слушать, если рассказчик хорош. Час смеха заменяет полночи крепкого сна!

– Вы очень вежливо намекнули, что из-за меня не выспались! – Он притворно потупил взор.

Меня снова разобрал смех.

– До встречи, Адам Генрихович! Берегите себя в убойном цеху!

Дубис был вял и несколько мрачноват, его явно мучило похмелье, но визитку он мне тоже вручил.

– Вы ослепительно красивы! – Делая мне комплимент, сам он смотрелся чрезвычайно уныло.

Я вежливо поблагодарила, но тут он неуместно добавил:

– Кстати... У меня никогда не было темнокожей девушки!

– У меня тоже! – с раздражением ответила я и ушла, оставив Вадима Петровича стоять на платформе с разинутым ртом.

Карточку его я скомкала и выбросила в первую попавшуюся по дороге урну. Автобусный вокзал был совсем рядом с железнодорожным, мне было достаточно просто перейти через площадь. Разумеется, на площади стояло множество неказистых ободранных автомобилей, рядом с которыми дежурили их хозяева, столь же отвратные и запущенные, как транспортные средства. У меня было достаточно денег, чтобы нанять любого из этих частников, но перспектива ехать сто пятьдесят километров на раздолбанных «Жигулях» под управлением провонявшего табаком и пивом бомбилы меня не прельщала.

На автовокзале сообщили, что нужный автобус отходит через полчаса. Настоящее везение, если учитывать, что он вообще ходит только один раз в день.

К поездке я приготовилась быстро: купила в ларьке йогурт и бутылку любимого мной запрещенного боржоми. Как ни странно, автобус опоздал меньше чем на час. Дорога была на удивление не утомительной, и примерно в полдень старенький, ободранный снаружи и внутри «Икарус» выплюнул меня, не доезжая до автовокзала, на углу улицы Героев Революции, ведущей прямиком на кладбище.

Город я почти не помнила. С детства сохранилось лишь ощущение общего серого фона и запаха угольной пыли. В этом смысле ничего не изменилось. Белокаменная громада древнего монастыря доминировала над всей округой. Невозможно было даже представить, что это циклопическое сооружение воздвигнуто руками далеких предков местных жителей. Я видела вокруг себя лишь бесформенных теток, пьяных до зеленых соплей хлипких мужичков и прыщавых юнцов с пустым остекленелым взором.

А городок меж тем имел славную историю. В стародавние времена на берегу большого чистого озера начали селиться люди. Они ловили водившуюся в изобилии рыбу, которая шла на продажу и даже попадала порой на великокняжеский стол. В суровые дни правления первого русского царя Иоанна Третьего у озера был основан мужеский монастырь. По преданию, сюда по прихоти следующего Ивана, Четвертого, Грозного, ссылались те неугодные, кого по тем или иным причинам он не желал казнить в столице. Сколько-то времени страдальцы томились в холодных кельях, а после бывали утоплены в проруби ретивыми царевыми слугами. Многие годы монахи и послушники не прекращали строительные работы, и к концу девятнадцатого века монастырь представлял собой величественный комплекс белокаменных зданий, населенных множеством чернецов, жаждущих близости ко Всевышнему и исполненных надежд на спасение.

За годы советской власти и сооружения, и вся территория пришли в крайнее запустение. В конце перестройки государство наконец отказалось от ненужной ему собственности, и монастырская жизнь мало-помалу начала возрождаться. Церковные здания, больница, кельи монахов – все это к моменту возвращения прежним владельцам в середине девяностых являло собой грустное зрелище. В меру сил и средств братство принялось восстанавливать обитель, стараясь при этом как можно меньше общаться с обитателями маленького, спившегося вконец городка, который испокон веков ютился близ крепостных стен.

Для ускорения и удешевления работ в помощь монахам направлялись бригады каменщиков-иноверцев. Затравленные московской милицией киргизы и таджики были счастливы работать за гроши, лишь бы не подвергаться ежедневной опасности быть избитыми и ограбленными. Разумеется, коренные жители инородцев боялись, ненавидели и подозревали во всевозможных безобразиях (иногда, приходится признать, небеспочвенно). Но, учитывая полную неспособность мужской части населения городка ни к чему, кроме беспробудного пьянства, местным женщинам не оставалось ничего иного, как использовать сверхурочный труд гастарбайтеров для всяческих хозяйственных нужд: от вспахивания огородов до воспроизводства рода.

Монахи же исправно молились и проповедовали слово Божие тем окружающим мирянам, кто еще был в состоянии воспринимать проповедь. Но в основном контакты с внешним миром ограничивались тем, что монастырь подкармливал нищих и убогих городских стариков в специально отведенной для них старой трапезной.

Обитателям городка также позволялось раз в неделю посещать читальный зал монастырской библиотеки. Впрочем, желающих читать церковные книги среди местных жителей практически не было, кроме разве что нескольких врачей из больницы или молодых, только что присланных после пединститута учителей... Точнее, учительниц.

Иногда областное турбюро привозило туристов. В основном это были иностранцы, желающие увидеть, что такое подлинная Россия. На приеме групп работала пара бойких молодых послушников, способных сносно объясниться на английском и немецком. Именно для этого их и направило в отдаленный северный монастырь московское церковное начальство. Туристы смотрели, восхищались, фотографировали, жертвовали по несколько долларов на восстановление монастыря и уезжали навсегда.

Обо всем этом мне поведала пожилая женщина, сидевшая в автобусе на соседнем кресле. Еще недавно она работала терапевтом в городской поликлинике, но теперь ушла на пенсию и основное время проводила в областном центре с внуками. Туда уже давно переехала ее дочь с зятем, тоже доктором. Эта женщина даже помнила моего деда, страдавшего астмой, и бабушку с отекшими ногами. Отец мой был ей незнаком. Он ничем никогда не болел и к тому же в восемнадцать лет уехал поступать в летное училище. После он с родителями уже не жил и приезжал редко.

Я смутно помнила, что единственное старое городское кладбище, где была могила отца и где покоились его родители, находится совсем рядом с монастырем на склоне невысокого холма, поросшего березами. Вышедшая вместе со мной из автобуса любезная попутчица показала направление, куда идти, и я нашла кладбище безо всяких проблем.

В последние годы заботу о порядке и чистоте взяло на себя монастырское начальство, и кладбище и впрямь выглядело аккуратным и ухоженным.

Контора была закрыта на замок. Я застала только одного дебильноватого могильщика. Голова у него была слегка примята на темени, слюнявый рот с гнилыми зубами до конца не закрывался. Думаю, монастырское начальство держало его исключительно из жалости. Маленькая, покрашенная в желтый цвет будка служила и складом инвентаря, и, судя по всему, жилищем этому человеку, с ходу велевшему называть его «Витек».

Вначале я попыталась решить вопрос о захоронении праха Алексея Матвеевича непосредственно с ним, не дожидаясь монастырских хозяев. Но договариваться было бессмысленно, да и невозможно. Он плохо слышал, совершенно не соображал, о чем идет речь, и категорически не хотел ничего делать. Деньги его не интересовали, да он и не осознавал современного уровня цен. Все его воспоминания заканчивались трагическим моментом, когда водка стала продаваться за «три шестьдесят две» вместо «двух восьмидесяти семи». Эту не нужную никому информацию он выплеснул на меня в ответ на вопрос, как мне пройти к могиле Петра Владимировича Воронова – моего отца.

Оставив Витька, я снова подошла к конторе и только тогда обратила внимание на то, что с двенадцати до четырнадцати она закрыта на перерыв. Мне оставалось подождать почти полтора часа.

Внезапно осознав, что голодна, я решила дойти до центра города, где, по моим расчетам, должно было находиться хоть какое-то едальное заведение.

Витек доплелся со мной до кладбищенских ворот и прошамкал мне вслед:

– А мужика своего ты, девка, брось! Найди другого... Все будет лучше, чем эта зверюга поганая!

От неожиданности я обернулась. Подумала, что у бедолаги – очередной приступ «белочки».

Но он, прочертив в воздухе окружность вокруг своего лица, пояснил:

– Ишь как он тебя по морде отходил, сволочь! Вся аж черная стала!

До центральной площади я дошла за пять минут. Рядом со зданием районной администрации действительно находилось кафе с диковинным названием «Лопе де Вега». Однако обстановка вокруг была напряженная и, мягко скажем, к обеду не располагающая. Окна единственного в городе общепитовского заведения были разбиты. Из дверей торчали обгоревшие обломки пианино «Красный Октябрь». У подъезда администрации еще дымился остов черной «Волги», а вокруг стояло несколько изрядно подержанных иномарок, набитых мрачными бритоголовыми парнями. Все чего-то ждали.

Из здания администрации вышла неопределенных лет тетка в синем халате, очевидно, уборщица. Ее путь лежал как раз мимо меня, и я, рискуя быть далеко посланной, все же поинтересовалась, не знает ли она, что происходит. Вместо того чтобы меня обложить, словоохотливая женщина, наоборот, немедленно представилась как тетя Клава. (Вообще, меня всегда потрясает столь свойственное нашей провинции обращение «тетя» и «дядя». Впрочем, было бы здорово, если бы это было единственной странностью нашей жизни.)

Эта-то тетя Клава с охотой и поведала мне о случившемся вчера скандале. Как она пояснила, этим кафе владеют какие-то «неместные». Кто именно, она охоты разбираться не имела, заявив, что не понимает в «ентих нерусях» ничего. Основных «блюдов», как сказала тетя Клава, в ассортименте было ровно два: жареные куриные крылья и жареные куриные ноги. Напитков тоже два – пиво и водка. И ходил сюда чуть ли не каждый вечер областной авторитет по кличке Пузырь, который несколько лет назад отошел от «больших дел», построил себе на озере дом и очень любил отведать вечерком жареных крыльев. А вот жареные ноги он, наоборот, люто ненавидел. Все официанты это давно знали. Но тут появилась новенькая – какая-то дальняя родственница владельца. Она-то и ошиблась: принесла Пузырю ноги вместо крыльев. Он, понятное дело, озверел и воткнул девушке вилку в мягкое место. Официантка в крик ,дескать, режут ее.

– Вопила так, будто у ей от жопы до сердца рукой подать! – прокомментировала тетя Клава.

Ну вот тут все и началось, до сих пор не кончается. Вся милиция из города сбежала – рванули на свои огороды. Глава города на рыбалку умчался прямо ночью, в чем был. А теперь все опять чего-то ждут. Должны, видно, с каждой стороны еще люди приехать – и вот тогда-то они друг друга и поубивают.

– Так что шла бы ты отседа, девка, подальше! – подытожила уборщица. – Чую, вот-вот стрелять, ироды, начнут! Тут и до беды недалеко. Я вот сама работу бросила, домой пойду, а то и вообще в область поеду – кто мне чего скажет? У меня отгулов сколько хошь накопилось! А вообще-то, девка, ты пить бросай. Негоже девке так пить!

– Мне – бросать пить?

– А то! Я не вижу, что ль?! На себя в зеркало посмотри! Нешто я не знаю, как пить надо, чтоб допиться до черноты! У меня муж второй, Колька, года два последних как раз так и зашибал. Даже мать его родная, бабка Катя, узнавать Кольку перестала! Рожа стала черная, аж до синевы! К тому ж он на угольном складе работал. Его все вокруг «негрой» звали. Так теперь он вона, негра моя, возле монастыря лежит, успокоился – не пьет больше, не курит! – Тетя Клава заплакала и прижала к глазам грязный платок, облепленный семечковой шелухой.

На мое счастье, в двух минутах ходьбы от «поля боя» в запущенном здании клуба находился маленький продовольственный магазин. Я купила там полкирпича теплого еще серого хлеба, двести граммов колбасного сыра и пакет томатного сока. В общем, можно считать, что обед удался. По крайней мере, состоялся.

Контора, как и было написано, открылась ровно в два часа дня. Меня вежливо встретил не старый еще толстенький монашек в очках с толстыми стеклами. Я попросила его показать, где находится могила моего отца, и, вынув из сумки урну с прахом Алексея Матвеевича, объяснила, что этот человек мне был больше чем родня и потому я хочу похоронить его рядом с моим папой.

– А если родной, то что же вы в крематорий его понесли? Не христианское это дело! – В голосе монаха слышался упрек.

– Он так завещал... – ответила я.

– Некрещеный, что ли? – продолжал недоумевать чернец.

– Думаю, что родители его крестили, – со-врала я.

На самом деле я просто не знала. Мы никогда не обсуждали этот вопрос. О вере говорили, да. Алексей Матвеевич прекрасно знал историю всех основных мировых религий и много мне об этом рассказывал. Я не все запомнила, но интересно было очень.

– Но он никак не атеист! Русский человек – значит, православный! – Я не хотела, чтобы прием Алексея Матвеевича на место постоянного упокоения сопровождался ненужными разговорами и сомнениями.

– Да что уж там! – монашек вздохнул и махнул рукой. – У нас тут полкладбища татар лежат. Даже два еврея, муж и жена, учителя. Земля, она всех примет. Из праха рождены – в прах обратишеся.

От беседы так и веяло оптимизмом.

– Еще раз повторите, как батюшку вашего величали?

Я повторила. Он достал из стола расчерченный вручную план и стал сверять его с записями в толстой канцелярской книге. Спустя минуту брови его полезли наверх.

– Ах вот вы кто! – воскликнул он тонким надтреснутым голосом. – А мы вас и не знали, как найти! Старая контора еще при коммунистах погорела, и книги вместе с ней. У всех здесь хоть кто-то из родни живет. Восстановили потихоньку. А с вами не знали, что и делать!

– Простите. Но мы с мамой тут не виноваты. Мы не скрывались.

– Знаю, что не виноваты. Не о том речь. – Он распихал по сторонам мелкий хлам, покрывавший стол, и расправил лист с планом. – Тут у нас с вами такое получается, что я не знаю, как и сказать. У нас такого еще и не было никогда.

– Что же случилось?

Я не могла взять в толк, какие такие необычные происшествия могут произойти на старом провинциальном кладбище.

– Да вот, вы посмотрите сюда. – Он ткнул пухлым пальцем в самый край кладбищенского плана. – Вот место, выделенное, как вы видите, отцу вашему, Воронову Петру Владимировичу. Участок номер сто сорок один, возле участка номер сто сорок, где упокоились родители его, а значит, ваши дед с бабкой. Правильно я говорю?

– Наверное, – кивнула я головой. – Я маленькая была, когда папа погиб. Мама все заказывала – и могилу, и памятник.

– Это верно, – согласился монашек. – Она и для себя рядом с мужем место оставила. Имя у нее немного странное, Эда. Нерусское?

– Эфиопское имя.

– Ага, значит, это вы не болеете – просто в маму такая черненькая! – Он обрадовался своей догадливости. – Эфиопы – они тоже, говорят, православные. У вас тоже свой патриарх есть, правильно?

– Да, большинство эфиопов – ортодоксальные христиане, – подтвердила я.

– У нас и поэт великий русский, Пушкин Александр Сергеевич, тоже корнями из эфиопов, – просветил меня мой собеседник. Потом оглядел меня повнимательнее и с сомнением спросил: – Вы про Пушкина-то слыхали?

– Я в России родилась, здесь школу кончила...

Он просиял.

– И крещение здесь, в отечестве нашем, приняли?

– Разумеется! – Родители действительно крестили меня в какой-то подмосковной церквушке.

– Ну вот, – развел он руками. – Крещеные все люди, а такая вещь случилась...

– Так объясните же, наконец! Что случилось? – Меня раздражало, что монашек никак не мог добраться до сути.

– Вот, видите на плане склон вот этот, что к реке выходит и где участки сто сорок один и сто пятьдесят семь?

Я кивнула.

– Так вот, склон этот три года назад по весне подмыло. И все обрушилось. И ограды просыпались, и надгробия, и могила оказалась открытой на всю глубину.

Меня передернуло.

– Ну, наняли мы бульдозер, другую технику, чтобы укрепить эту подмытую сторону. Даже бетонный забор на сваях установили. Все за счет монастыря. А бульдозерист, то ли по неосторожности, то ли выпивши был, прости Господи, на гроб-то и наехал...

– И что, папу без нас, то есть без меня перезахоранивали?

Но мой собеседник в ответ скорбно покачал головой.

– Нет! Не перезахоранивали! Некого было перезахоранивать! Во гробе том тела отца вашего Петра Владимировича Воронова не было!

У меня перехватило дыхание.

– А чье тело там было?

Монашек перекрестился и проговорил, почему-то свистящим шепотом:

– Не было там останков человеческих! Кости-то там были, были. Но не человеческие кости были там, а бараньи. И завернутые они были в полотнище, кости-то эти! У нас вот даже акт из милиции приложен. Экспертизу они проводили... Написано, что кости эти после огня. Бараны те зажаренные были и съеденные, видать. А кости в тряпку, будто в саван, напиханы. Вместе с головами!

– Это точно не ошибка?

– Да Господь с вами! У отца вашего, как ни крути, не две головы было, а одна только! И без рогов, прости Господи! – Мой собеседник истово перекрестился.

Художник

Дед Леша все же обрел последнее пристанище возле самой монастырской стены. Но остался он там один. Участок, который я получила вместо обрушившегося отцовского, был достаточно велик. До того момента я не задумывалась, где хочу покоиться по окончании своего жизненного пути. Честно говоря, пока нигде не хочу! Постараюсь, насколько возможно, этот неизбежный момент отсрочить.

На этих похоронах нас было трое: Витек, я и тот самый толстенький монашек, который рассказал всю эту странную историю про могилу моего отца. Панихиду я заказывать не стала, но денег от имени Алексея Матвеевича пожертвовала – и на восстановление монастыря, и на содержание кладбища, и на столовую для неимущих. И просила поминать преставившегося раба Божия Алексия в своих молитвах.

После того как монах ушел, я сбегала в магазин и принесла оттуда поллитровку для Витьки. Нехорошо, конечно, искушать и без того слабого человека, однако, подумала я, если нет для него большей радости в жизни, то пусть пьет. По крайней мере, от водки он помрет не так быстро, как от какого-нибудь денатурата или резинового клея. В любом случае, впрочем, итог очевиден. По крайней мере, и после завершения жизненного пути Витек до скончания времен останется практически на своем же рабочем месте.

Мне стало как никогда одиноко и страшно. Я решила позвонить Косте и Учителю. «Нужно посоветоваться!» – твердила я себе. Не знаю, зачем я крутила эти слова в голове. О чем было советоваться – тем более на расстоянии? На самом деле мне просто очень хотелось услышать их голоса. Но, как назло, мобильная связь работала так плохо, что все мои звонки оказались «сброшены». А потом значок, показывающий уровень радиосигнала, погас. Делать было нечего – я взяла себя в руки. Я понимала, что только добравшись до дома, смогу попытаться узнать правду о гибели отца и о том, где на самом деле покоится его прах.

Я решила пройтись по монастырю. Мой автобус в область отходил только через два часа. От кладбища до автовокзала – не больше десяти минут неспешной ходьбы. Чем сидеть на деревянной лавке в вонючей и промозглой деревянной халупе и предаваться бесперспективным размышлениям о том, что же все-таки произошло с телом моего отца, я решила ознакомиться с открытой для посетителей частью монастырского комплекса. Отметила, что большинство зданий производят впечатление недавно отремонтированных и отреставрированных. Однако, подумала я, у святых отцов неплохие спонсоры!

Вначале я зашла на службу в небольшую нарядную церковь, расположенную сразу за аркой центрального входа. Однако у меня не было с собой никакого платка, и, чтобы не входить в храм с непокрытой головой, я надела свою обычную вельветовую кепку. Но такой легкомысленный вид темнокожей девицы явно не обрадовал прихожан, в особенности нескольких ветхих старух, прижимавшихся для устойчивости и безопасности к недавно побеленным каменным стенам. Я сразу почувствовала на себе недоброжелательные взгляды. Шедший волнами свистящий шепот не мог заглушить даже хорошо поставленный баритон священника. Окинув быстрым взглядом иконы и фрески, я вышла наружу.

Одно из зданий было отведено под музей иконописи, ремесел и народных промыслов. Я так и не поняла, принадлежит это учреждение монастырю или оно находится в ведении Министерства культуры. Купив билет, я прошлась по трем маленьким залам – ничего особо интересного не увидела.

Тут же находился и магазин, где продавались те же безумно дорогие глянцевые альбомы, которые можно купить и в Москве. На продажу было выставлено и несколько картин местных художников. В основном безликие пасторальные пейзажи – на каждом полотне одно и то же: родные березки и маковки церквей. Ширпотреб для иностранных туристов. Зато у входа в глаза мне бросились три картины, в корне отличавшиеся от прочих. Эти то ли иконы, то ли живописные апокрифы написаны были в необычной манере с очевидным талантом и мастерством.

На первой из них был изображен апостол Петр; он запутался в рыбацкой сети, заполненной отвратительными гадами с лицами людей. Петр в ужасе пытается бежать от них за безнадежно удаляющимся от него по водной глади Иисусом.

На другой картине сам Иисус пытается вырваться из загона, сделанного по образу и подобию тернового венца, но и снаружи, куда он рвется, концентрическими кругами расположены такие же терновые загоны, а вся земля до горизонта – безжизненная пустыня.

И наконец, на третьей картине на центральном месте – апостол Павел. Он заслоняет лицо руками, не в силах смотреть на костер. Пламя охватило обезумевшего от боли человека, похоже, старого еврея.

– Чьи это картины? – спросила я тетечку, совмещавшую функции билетера, продавца и даже в какой-то степени экскурсовода.

– Нравятся?

– Я мало понимаю в живописи, но эти картины очень интересные. Это репродукции?

– Да нет. Это оригиналы. Их местный наш художник рисовал – Вова. Больной человек. При монастыре живет.

– И почем картины?

Тетечка пожала плечами:

– Не продаются они. Он не продает. Говорит, что деньги ему не нужны. Мне тоже картины эти нравятся, но они, как говорится, не по чину написаны, поэтому он их сюда дал повесить. Они не к магазину относятся, а к музею. Место общее. А музей хоть и при монастыре, но все равно не храм Божий, так что все что хочешь повесить можно. Только, конечно, без срамоты если...

– Он монах, ваш Владимир? – поинтересовалась я.

– Да нет... Только вот болеет от рождения. Смотреть страшно. – А потом добавила: – И с головой, как говорится, не очень дружит. То есть дурак не дурак, но малость не в себе.

– А может быть, мне с ним все-таки переговорить? Может быть, он все-таки согласится продать? – Я подумала, что у меня при себе достаточно денег, чтобы провинциальному художнику прожить не один месяц.

– Да поговори! Как говорится, не убудет от тебя. Я вот десять минут назад видела, как он в нашу пенсионерскую столовую заходил. Он там всегда кушает. Ты его узнаешь. Самого страшного увидишь – значит, он. Прости меня Господи, бабу грешную! А еще он побрит налысо и одет в хитон оранжевый. Кроме него, я такое только в телевизоре видела, когда про восточные страны фильмы показывают.

– А это удобно, мне туда заходить?

– А чего неудобного? – удивилась женщина. – Еще и покушать тебе дадут. У нас еще при советской власти вас, негров, всегда жалели. У вас, там, в Африке, поди, и сейчас голодно – ишь, какая ты тощая! А тут сегодня уху из хека сварили, а на второе – перловка с куриными пупками. Морс клюквенный, как всегда. Вкусно.

– Спасибо за приглашение, – поблагодарила я тетечку и отворила дверь, чтобы выйти из магазина.

– Да не за что. Только скажи, как ты русский так выучила? – поинтересовалась она напоследок.

– Старалась очень и не ленилась совсем, – ответила я. – Только за то, кстати, что им разговаривал Ленин.

Тетечка понимающе кивнула и перекрестилась.

– Царствие ему небесное, Владимиру Ильичу! Святой был человек. Жизнь свою отдал, чтобы людям жилось хорошо.

«Загадочен наш великий русский народ!» – подумала я.

Шагах в тридцати от музея стояло небольшое, аккуратное, недавно отреставрированное здание, на дверях которого висела табличка «Бесплатно. Открыто для всех желающих с 12 до 16 часов. Ежедневно. Просим соблюдать порядок и тишину!».

Я заглянула внутрь. В зале было совсем немного народа. За одним столиком три старушки заканчивали есть второе и с осуждением смотрели на примостившегося в самом углу дедка, который не сводил жадных глаз с дымившейся перед ним тарелки супа и в то же время судорожно и воровато пытался открыть под столом бутылку водки, с которой никак не хотела слезать уже открученная винтовая крышка. Соседний с дедком стол был занят семьей из четырех человек: тремя детьми и матерью. Мальчик лет восьми, с синдромом Дауна, две девочки, маленькая, лет пяти, и старшая – четырнадцати. Она, похоже, и привела сюда на обед братика, сестричку и мать, вконец спившуюся женщину без возраста, сидевшую с отсутствующим видом в самом углу. Пока дети жадно ели (старшая девочка все время помогала брату, не способному нормально держать ложку), мать даже не притронулась к тарелке, а взор ее, на первый взгляд рассеянный и пустой, был прикован к деду за соседним столом. В руке она держала кусок хлеба, и пальцы то нервно стискивали мякиш, когда пробка вот-вот была готова соскочить с горлышка поллитровки, то, дрожа, расслаблялись, когда жестяная крышечка вновь цеплялась за стеклянное утолщение на горлышке и глухо щелкала о заскорузлый и грязный ноготь на большом пальце старика.

Художник тоже обедал здесь. Его вид был, мягко скажем, странен: оранжевый буддийский хитон и резиновые шлепанцы куда больше подходили для какого-нибудь монастыря Шаолинь, но уж никак не для православного религиозного учреждения. Довольно молодой еще человек, очевидно страдающий церебральным параличом, сидел один за самым центральным столом и шумно хлебал суп из большой железной миски. Большую часть его лица покрывало кроваво-красное родимое пятно. Точнее, оно называется гемангиомой. Такая же гемангиома была и у меня. Только очень маленькая. Именно ее я и удалила в свое время у косметолога.

Судя по всему, художник был знаком всем присутствующим. Во всяком случае, никто не удивлялся его экзотическому одеянию. «Может быть, – подумала я в первый момент, – здесь поддерживают культ юродства? Василий Блаженный, говорят историки, по Москве и летом, и зимой вообще голый ходил».

Художник сразу увидел меня и словно остолбенел. Он будто ждал меня все это время. Да-да! Если бы я не знала, что это не так, то была бы уверена, что этот человек заранее готовился к тому, что я появлюсь.

Действительно, он сразу попытался приподняться из-за стола и замахал своими скрюченными в кистях руками:

– Вот я наконец и дождался! Мамочка! Иди за этот стол! Садись сюда!

Он все-таки подскочил и, едва не опрокинув свою похлебку, бросился выдвигать для меня стул. При этом лицо его болезненно задергалось. Я обратила внимание и на то, что у него тик. Глядя на меня, он словно подмигивал. Если бы не болезнь, то подмигивание это могло бы показаться веселым и каким-то задорным.

– Давай, мамочка, присоединяйся, супчику поешь! Ушицы горяченькой!

Говорил художник быстро, сбивчиво, что довольно характерно для всех, кого ни за что ни про что судьба наградила подобным недугом. Потом поковылял в проем под аркой. Судя по исходившим из этого закутка звукам и запахам, именно там находилась раздача и мойка для грязной посуды.

От неожиданности я не поняла сразу, как себя вести, и послушно ждала странного человека. Уже через минуту он вернулся, прижимая к себе дымившуюся миску. В правой руке у него был зажат ломоть хлеба и маленькая жестяная банка. Художник так спешил принести мне еду, что потерял по дороге один из шлепанцев. Я чувствовала себя страшно неудобно – видела, какой болью, каким привычным мучением отдается этому человеку каждый шаг, – но остановить его было невозможно. Пододвинув ко мне миску, ложку и хлеб, он потряс перед моим носом жестяной баночкой.

– Это перец! Черный молотый перец... острый... – В голосе у него появилась чуть ли не просительная интонация. – Ведь ты любишь острое? Острое любишь, да, мамочка?

– Да, я действительно люблю все острое. Но откуда вы знаете? И почему вы меня все время называете мамочкой?

Он всплеснул руками.

– Я знал, знал, что ты любишь острую еду! Знал! – В голосе его слышалось торжество. – Мамочка моя! Кушай, кушай скорее!

Инвалид еще ближе пододвинул ко мне миску с ухой, открутил от жестянки крышку и от души сыпанул черного перца. Я ощущала себя полной дурой, неожиданно попавшей в сумасшедший дом. Мне ничего не оставалось, кроме как приступить к трапезе. По крайней мере, пока рот был занят, я могла легитимно не реагировать на странные события. На самого художника я старалась не смотреть. Мне стыдно признаться даже себе, но внешний вид инвалида не способствовал аппетиту. Он наверняка знал об этом и, чтобы мне не мешать, уткнулся лицом в собственные руки. Уха, кстати, действительно была вполне съедобная, хотя и без изысков. А черный перец удачно дополнил незатейливый вкус блюда.

Внезапно, не убирая рук от лица, художник опять заговорил, словно желая оправдаться:

– Ты не смотри, мамочка, что я ушицу из рыбы ел и что вообще после полудня кушаю. В буддийском монастыре так не положено, конечно. Но мы-то сейчас в православной обители, мамочка. А здесь свой устав! По нему и живем!

Честно говоря, я была не особо в курсе, чем и в какое время положено питаться буддийским монахам и, главное, зачем им жить в православных монастырях. Но и это списала на болезнь и юродство художника.

Обед в столовой для неимущих пришелся очень кстати. Продолжать питаться колбасным сыром мне уже не хотелось.

– Вы – художник... Владимир? – спросила я его для полной уже уверенности.

– Я, конечно, я! Но художником меня, мамочка, не называй! Я просто тот, кто рисует. И все!

– Так это и есть художник, насколько я понимаю, – пожала я плечами.

– Нет, мамочка! Художник – это тот, у кого картины – профессия, кто за это деньги получает. А я так, рисую... не для продажи... сам не знаю для чего...