Текст книги "Звуки одинокой флейты (СИ)"

Автор книги: Саша Епифанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

– Аххх..., – сдавленно выдохнула Сашенька, почувствовав как мужчина легко поднял ее на руки.

– Вы хоть представляете, какого труда мне стоило промахнуться и не застрелиться вашего графа на месте? – проворчал Воложин, медленно направляясь к кровати. – Да и стреляет он, скажу честно, преотвратно, если бы не воля случая, то долго мы б еще там тратили пули. Промахнуться во второй раз было бы еще сложнее, чем в первый, – в голосе мужчины явственно слышалась ухмылка, – не стоило вам меня злить, Александра Даниловна, ох как не стоило.

Наконец, Никита Андреевич опустил свою бессознательную жертву на кровать.

– Все будет по моему и никак иначе, – на губах мужчины появилась страшная, злая улыбка, от которой бросало в дрожь.

***

Утром следующего дня входная дверь в имение распахнулась и в переднюю, настороженно оглядываясь, прошел мужчина. Тихонько прикрыв за собой створку, он остановился и замер в нерешительности, но потом мотнув головой, словно отбрасывая все сомнения, твердо пошел по коридору. Через несколько минут мужчина замер у спальни востинанницы князя. Подняв руку, он осторожно постучался:

– Александра Даниловна, – раздался едва слышный шепот и тишина была ему ответом.

Тогда граф, а это был именно он, резко втянул носом воздух и потянул на себя скрипучую дверь, чтобы заглянуть внутрь. В то же мгновение лицо мужчины стремительно побледнело от открывшийся его глазам картины: на разобранной постели сплелись в тесном объятии два обнаженных тела. Одеяло сбилось в ногах спящих и не прикрывало даже миллиметра наготы.

Лицо графа исказилось, на нем отразилось столько боли, что казалось ни один человек не смог бы этого вынести. Медленно мужчина отступил назад в коридор, а потом сделал еще несколько нервных, неровных шагов и, вдруг, наткнулся на кого-то спиной. Раздался сдавленный вскрик и двое повалились на пол. Когда, наконец, клубок из мельтешащих рук и ног распался, то напротив друг друга замерли Григорий Петрович и Андрей Фомич.

– Гриша? – удивленно прошептал князь.

Спустя секунду глаза старшего мужчины потемнели, словно небо заволокло грозовыми тучами, и он стремительно поднялся, возвышаясь над все еще сидящим графом.

– Да как ты посмел? – несмотря на ранний час мужчина заговорил в полный голос. – Я ведь велел тебе не появляться в моем доме!

– Князь, позвольте...., – Григорий Петрович тоже поднялся.

Но договорить ему не дали: из комнаты, у порога которой стояли оба мужчины, раздались сначала сдавленные крики, а потом и полный боли стон. Не сговариваясь, оба бросились внутрь.

В девичьей спальне тем временем сменились декорации и Сашенька пришла в себя. Это именно она закричала, обнаружив Никиту Андреевича в своей кровати. Теперь же к двум действующим лицам добавились еще. Ворвавшийся внутрь, князь удивленно остановился посреди комнаты, словно налетел на какое-то невидимое препятствие, и обвел обескураженным взглядом обнаженных участников драмы. Все замерли и воцарилась тишина. Даже было слышно как на улице тихо шелестит листва и щебечут пичуги.

Все четверо смотрели друг на друга и никто не смел произнести ни слова. Первым пришел в себя граф, который резко развернулся и вышел из комнаты.

– Григорий Петрович, – сдавленно прошептала девушка и даже неосознанно протянула руку следом за удаляющейся спиной.

Но тут произошло кое-что еще, князь вдруг схватился за сердце и медленно осел на мягкий ковер.

– Дядя!

– Отец!

***

Под вечер того же дня из комнаты князя навстречу нервно расхаживающим у двери Сашеньке и Никите Андреевичу вышел Тверской. Выглядел он неважно: на лице проступила печать смертельной усталости, рукава рубашки закатаны, а сама она расстегнута на несколько пуговиц, галстук отсутствовал. Для обычно педантичного Павла Петровича подобная неряшливость во внешнем виде говорила лишь о тяжелом состоянии пациента. Но никто из ожидающих не посмел поторопить врача.

– У князя был удар, – сухо произнес Тверской, устало промокнув вспотевший лоб платком. – Сейчас его состояние стабилизировалось, но больному нужен постоянный уход и покой. Только при таком положении дел, Андрей Фомич оправится от случившегося.

В коридоре воцарилось молчание, которое долго никто не решался прервать.

– Он зовет вас, – наконец, спустя несколько секунд, произнес врач.

Никита Андреевич двинулся вперед, но мягкий взмах руки заставил его замереть:

– Александру Даниловну, – Павел Петрович перевел изучающий взгляд на лицо девушки. – Он просил только ее.

В тишине коридора было отчетливо слышно, как от злости сын князя заскрипел зубами и задышал тяжелее. Несмотря на свое хамское поведение и отвратительный характер, младший Воложин, вдруг, удивительно даже для самого себя, осознал насколько дорог ему отец и как он не хочет его потерять. Подобное откровение для натуры, привыкшей только брать, а не отдавать, было равносильно одному из серьезнейших ударов. Поэтому Никита Андреевич вел себя слишком открыто и в его взгляде явственно проступали зависть и злость оттого, что родной отец пожелал увидеть Александру Даниловну вместо него.

Не подозревающая о внутренних волнениях младшего Воложина, девушка нерешительно протиснулась между мужчинами и вошла в комнату, а там, не сумев сдержать себя, бросилась к кровати и, упав на колени, замерла, уткнувшись лбом в такую родную, морщинистую руку.

– Сашенька, – раздалось тихо, и мужчина опустил ладонь на мягкие волосы воспитанницы, легко поглаживая.

– Дядя, – сквозь всхлипы произнесла девушка, – дядя, простите меня! Я так, так виновата пред вами.

Горькие слезы стекали из глаз девушки и тут же впитывались в мягкие простыни на кровати. Она не могла поднять головы, чтобы встретить, как ей казалось, осуждающий взгляд своего благодетеля.

– Как же так, Сашенька? – сдавленно прошептал мужчина.

Этот момент был еще одной судьбоносной вехой в жизни девушки, нужно сделать выбор: рассказать князю правду или же соврать. «Его нельзя волновать», – всплыли в сознании слова врача. И тут же Александра Даниловна поняла, что выбор сделан, ей даже нечего решать. Поэтому утерев слезы, она подняла печальное лицо и посмотрела прямо в глаза Андрею Фомичу.

– Не волнуйтесь, дядя, – девушка чуть привстала и коснулась ладонью щеки мужчины, – все будет хорошо, вот увидите. Мы объяснимся с вами, но после, как только вы поправитесь. Хорошо?

– Душа моя, – князь внимательно и цепко всмотрелся в глаза воспитаннице, – действительно ли все хорошо?

– Да, дядя, – твердо ответила девушка, ни один мускул не дрогнул на ее лице. – Вот увидите. А сейчас вам нужно много отдыхать, так сказал врач.

– Сашенька, – князь сжал женскую ладошку, – посиди со мной, не уходи.

– Ну что вы, дядя, – Донская наклонилась и мягко поцеловала мужчину в щеку, – я никуда не уйду и вас ни за что не брошу!

Андрей Фомич улыбнулся и закрыл глаза, продолжая мягко удерживать руку девушки в своей. Только после того, как князь уснул, Сашенька позволила себе беззвучно заплакать, ведь болезнь дяди отодвигала ее встречу с графом на неопределенное время, но она была твердо уверена, что все же сумеет объясниться с Григорием Петровичем и они, наконец, будут счастливы вместе.

Подняв голову, девушка устремила взгляд в окно. Там неспешно цвела весна, тихо шелести деревья, пели птицы. Природа радовалась маю и приближению лета 1914 года.

– Еще есть, – тихо произнесла Сашенька, – время еще есть.

До

Нотная тональность порой выглядит, как цикличный круг, который с неотвратимой неизбежностью замыкается почти тем же звуком, с которого начинается. Отзвучавшая мелодия смолкает и оставляет на душе какое-то ощущение грусти и пустоты. Медленно вдыхая, музыкант опускает флейту, но отчаянный плач инструмента все еще звучит в голове и мыслях, все еще терзает душу, не давая забыть, отпустить. Слушатели замирают, не зная, что сказать, разразиться ли аплодисментами или просто встать и уйти, чтобы никогда не вспоминать рассказанной истории. Однако если остановиться на мгновение, замереть и обратиться в слух, то где-то совсем рядом, так близко, словно за спиной, раздается тихая неизменная и печальная песнь одинокой флейты, несмолкающая, все звучащая и звучащая, словно взывающая к кому-то сквозь время и расстояние, боль и печаль. Но как и прежде, ответа нет.